Город в душе

     В моей душе живёт город, в котором всегда лето. По городу ходит мальчик Ваня, светловолосый, в шортах и летней рубашке, в сандалиях, то один, чаще за ручку с мамой, ходит и смотрит по сторонам. И всё ему в этом городе интересно и всё знакомо. Вот   площадь, он отлично её знает, она просторна и широка до того, что даже закругляется по краям. Ванина недолгая жизнь вся протекает вокруг этой площади. Вот в том угловом доме на первом этаже за окнами - зал такой огромный, что трудно представить. Зал до горизонта уставлен маленькими столиками на четверых, и малыши за столиками сидят, стучат алюминиевыми ложками об алюминиевые миски - выскребают дочиста. И он, Ваня, сидит, стучит ложкой со всеми вместе... А вон в том магазине под названием «Промтовары», что напротив ДК Железнодорожников, Ваня однажды только на секунду отпустил мамину руку, чтобы рассмотреть что-то за стеклом прилавка, и опять ухватился за мамину ладонь. А когда поднял глаза, вздрогнул от ужаса, - на него смотрела и улыбалась чужая тётя.

     А вот на краю широкой площади стоит желтый дом с белыми колоннами. Здесь на четвертом этаже, окно справа от подворотни, в маленькой комнате коммунальной квартиры мальчик провёл первые четыре года жизни. Вот его молодые родители сидят на диване в освещённом круге торшера и целуются. И диван, и торшер, и целующиеся родители – вся картинка целиком - в мелкий ромбик. Этот ромбик - сетка детской кроватки.

    А вот сам мальчик катит по длинному коммунальному коридору на трёхколёсном велосипеде. И соседи, одинокие бездетные пенсионеры, распахивают двери своей комнаты и улыбаются, и приглашают заехать в гости. И, неудержимо втягиваемый внутрь любопытством, он   заезжает и отвечает на расспросы, и разглядывает незнакомую обстановку – диван с подушками под названием «оттоманка», никелированные шишечки на спинке кровати - у соседей так необычно и интересно.

     На первом этаже дома с колоннами – булочная. В огромной витрине на белых полках выставлены на обозрение сказочные сдобные птицы: тела как бублики, головки гордо посажены на высоких шеях, глаза-изюминки, хвосты и крылья – веером, и все обсыпаны сахарной пудрой. Дети стоят как зачарованные, прижавшись к стеклу, смотрят во все глаза - оторваться не могут, как будто увидели воплощённую грёзу. И Ваня здесь…

     Через город протекает большая сильная река, там они с мамой, бывает, гуляют. Вот они идут вдоль берега по вытоптанной в траве узкой тропинке: светит солнце, вода голубая, трава зелёная. Берег поднимается выше, выше, вода колышется под ногами далеко внизу – мальчику страшно, душа уходит в пятки. Но мама   только крепче сжимает руку и запевает: «Шёл отряд по берегу, шёл издалека…» и мальчик успокаивается. А вот здание знаменитого, первого в России, театра – большое, красивое. Ваню привели на спектакль «Конёк-горбунок». Какие-то люди толкают по сцене огромного коня на колёсиках - не ясно зачем и скучно, и спать хочется; кроме выстрела из пушки, который придуман, чтобы разбудить зрителей, мальчик ничего из спектакля не помнит. То ли дело цирк! На арене человек-паук. Рисует, берёт сигару, чиркает спичкой, прикуривает, стреляет из ружья по мишени и попадает в десятку. И всё - ногами!

     В этом городе всё рядом. И здание цирка рядом, вон оно выставило из-за крыш полукруглый серый купол. Они бывают там часто. И, очевидно из любви к цирку, когда Ваня немного подрос, мама и отдала его в секцию акробатики в ДК Железнодорожников на широкой площади. Гимнастический зал с высокими окнами, шведская стенка, с потолка свисает   гладкий длинный шест с двумя кожаными петлями на высоте, одна под другой; под шестом на полу - маты. На шесте, сделав ногу кочергой и продев её в петлю, а другой уперевшись в шест, висит дядя. Он застыл, замер на высоте в широком шаге лицом вниз. Но это не весь трюк. Другая петля, та, что ещё выше, – для Вани. Ему нужно вскарабкаться наверх, продеть ногу в петлю, другую упереть в шест и повиснуть, застыв, лицом вниз. Они одновременно выпрямляют спины, поднимают головы, замирают на несколько мгновений, волнительных и страшных, напружинив ноги, раскинув руки, и висят. Ваня – лёгкий и маленький, дядя большой и сильный, с покрасневшим лицом и надувшимися жилами на шее.

     А вот Ваню положили на голый оранжево-клеёнчатый стол и зажгли над ним огромную круглую лампу, такую яркую, что больно глазам. Нет-нет, он не упал с шеста. Он мыл руки и, чтобы достать до крана, встал на перевёрнутое ведро, как делал всегда. Но в этот раз ведро под ним закачалось, Ваня упал и расшиб лицо, ударившись об унитаз. И теперь лежит на операционном столе. А перед этим они ехали в больницу в троллейбусе. И Ваня сидел на коленях у перепуганной мамы, с лицом, просохшим уже от слёз, но до сих пор всхлипывающий, прижимающий к скуле под глазом полотенце, поглядывающий на пассажиров: видят ли они, понимают ли, какое ужасное горе с ним приключилось? Но в этом городе всё всегда заканчивается хорошо – врачи зашили рану, наложили пластырь, вкатили в живот укол от столбняка, попросили больше не падать на унитаз и - отпустили домой.

     Город в душе иногда болит - саднит, как саднила под пластырем та самая рана на щеке – потому, что нет уже никого, кто бы помнил вместе с Ваней этот город, эти далёкие картины живут только в его маленьком сердце.  И мне только и остаётся, что сидеть вечерами у стола и описывать эти картины, чтобы оставить память по городу, который   шумит листвой летних бульваров, по маминой песне над большой сильной рекой, по  сказочным сдобным птицам за стеклом булочной, по гладкому, скрипящему под натёртыми магнезией ладонями шесту, по цирку с куполом, по широкой площади и по мальчику Ване, который бодро крутит педали велосипеда и радостно катит по бульвару под цветущими липами - счастливый и беззаботный.