Собака

Пастельный серо-голубой градиент горит над яркой полоской красно-багрового цвета. Белая клякса, разрывая эту полоску на горизонте, будит собачью морду, которая успела заснуть под звуки шептания телевизора и свистения чайника.
Клякса неумолимо двигалась, испепеляя всё живое, что попадалось под её лучи. Особенно чёрный сухой нос собачёнки, которая лежала за холодной кафельной стеной. И именно этот кончик, который он не мог спрятать: то ли за неимением старой воли, то ли из-за банальной звериной лени, ворочился в разные стороны, заприметив масляное шкварчание колбасных масс и яйца на сковородке. Как ни странно, запахи пробудили собаку быстрее, чем ослепляющая майская блямба, находящаяся уже над горизонтом.
Щелкая позвонками и суставами, — внебрачный сын китайского тигра и американского кайота, пошел требовать натуральное право на кусок того, что ему казалось мясом. По крайней мере, светло-розовая, шипящая и стреляющая горка на сковородке напоминала ему о снисхождении божественно белого ящика.
В нем он видел детородный орган Урана, что отрубленный в море родил из пены самое прекрасное, что он видел. А главное, самое вкусное, что дарило ему сладкую литургию и последующее успокоение. Когда невзгоды и груз голода все же накапливались: он садился перед апостолом своего божества и гипнотизировал его мольбами и унижениями. Но щелчок механической кнопки разрушал эту надежду на получение счастья, вызывая инфернальные ощущения пустоты.
Главное непонимание клыкастого: почему он должен требовать, а не взять самостоятельно, не от своего хозяина, которого он видел с щенячих времен. Эти эВфемерные образы давили его изнутри. Он долго мыслил картинками, и картинки эти имели по-собачьи общерозовые и маслянные тона. Они крутились, словно барабан стиральной машины, с таким же дребезжанием старой мозговины, пока не возникла одна из картинок, которая была яснее, чем остальные — ручка холодильника. Он не имел понятия: «как?», но знал: «зачем?».
Однако знание это озарялось недолго. Первое время его переполняли эмоции, редкочувствуемые, но воодушевляемые им. И было ощущение, что не существует ни холодильника, ни хозяина и ни колбасы.
Но счастье — лишь пауза между двумя страхами. Не успел он мысленно откусить первый кусок, как «майская фаворская блямба» за окном перестала быть просто светом. Она, наконец, доползла до кафельной стены.
Белая клякса с горизонта, разбудившая собачью морду, теперь превратилась в их кухне в призрачного, стального монстра. Пес, замеревший в мгновении, увидел пастельный градиент, горевший над колбасно-багровой полоской, которая сползла на линолеум. Тени исчезли. Мир будто бы покорился этой теневой плоскости.
Он забыл про свои маслянные фантазии. Потому что по ту сторону стекла, на балконе, стоял Хозяин с чашкой испарины кофе. И в его тени, в расщелине между оконцев, трепетала оса, которая щелкала, долбясь в стеклянные панели. Примесь теней хозяина с щелканьем осы погубили в нем того собачье озарение, вызвав в его нутре что-то дикое и древнее. Какое-то общее чувство между волком и овцой. Он медленно, предельно медленно, чтобы не выдать себя стоном когтя, пополз обратно. Солнце закончило то, что не смогли сделать ни лень, ни страх перед хозяином. Оно напомнило образно псу: что главная тень — лишь его воплощение в этом мире. И единственный щелчок, напоминающий ему годы унижений и мольбы, метафизически ставил его рефлекторно на место.
Он лег на пахнущую мокрой шерстью лежанку и попытался уснуть. Его колбасно-жировые мысли канули в лету, лишь изредка напоминая о главном: строго нормированной порции в день