На левом берегу Фонтанки

     Что на левом берегу, что на правом - дома вдоль Фонтанки теснятся впритык, плечом к плечу. И вдруг за Обуховским мостом толчею фасадов раздвигает и взмывает к небу зелёным взрывом Измайловский сад. Два каменных павильона посреди чугунной ограды обозначают вход – там, внутри, под покровом листвы свой, уединённый, обособленный мир. В двух шагах гремит железом пыльный, удушливый город, а здесь свежо, безлюдно и тихо. По вечерам в саду загораются фонари, скамейки белеют из темноты, над кронами лип вспыхивает неоновый молочный квадрат с алой, как бы опрокинутой навзничь надписью «Молодёжный театр». Вывеску устанавливал я, это первое выполненное мной задание на посту электрика Молодёжного театра. Одним, давним уже теперь, ленинградским летом 1981 года, я, студент и страстный любитель театра, устроился сюда на работу в надежде утолить духовную жажду. Ну, и денег, несомненно, заработать хотелось.

     Устроиться помог руководитель нашей студенческой театральной студии, - разузнал   через знакомых, где есть вакансия электрика и договорился, что придёт претендент, я, то бишь. Вакансия ожидала меня в Молодёжном театре.

     Театральный инженер-энергетик – молодой, суетливый парень, проводил в небольшой, но солидно обставленный кабинет с окнами в заросли сирени и представил директору - солидному дядьке с цепким, проницательным взглядом, какой бывает у людей, работающих с деньгами. Оба склонили головы - одна лысая и седая, другая русоволосая – над моими документами. Документы, удостоверение электрика четвертого разряда, оказались в порядке – меня приняли.

     Энергетик торопился. Он сидел на чемоданах, а в мыслях и вовсе был уже на юге. Наскоро осмотрели электрохозяйство, энергетик составил и вручил список неотложных дел. Список   красноречиво говорил о явно завышенных на мой счёт ожиданиях.  Реагируя на моё вытянувшееся лицо, энергетик бодро потрепал меня по плечу, дескать, ничего, парень, не отчаивайся – прорвёмся. И с чистой совестью отбыл в тёплые края.

     На волне первоначального энтузиазма провозился с той самой рекламной вывеской три дня. Немалую часть сада занимал старый летний театр - огромный деревянный сарай с классическими дощатыми портиками и древнегреческими театральными масками на фронтонах. На один из фронтонов и предстояло водрузить рекламу. Примеряясь, прошелся, задрав голову, вдоль фасада. Потом залезал на крышу, затягивал верёвками на верхотуру тяжелую как сундук с пиратскими сокровищами рекламу, приторачивал, приколачивал, закреплял, прокладывал кабель, подключал – всё один. Закончив дело, щелкнул выключателем, вывеска зажглась, - и энтузиазм иссяк. Воздух в саду был свеж и ароматен, погода – прекрасна, – я засунул список неотложных дел в дальний ящик и с лёгкой душой   часами гулял по тенистым аллеям или сидел на скамейке под липами, глядя в пространство и глупо улыбаясь. Я был молод, влюблён, не чаял дождаться вечера, чтобы увидеться с любимой, о встрече с которой только и мечтал, - какая уж тут работа?

     Сам театр располагался вовсе не в деревянном летнем театре, как подумал я, попав в Измайловский сад впервые, а в невзрачном, увитом диким виноградом одноэтажном строении напротив. Вытянутый как железнодорожное депо, выкрашенный чёрным зрительный зал не имел ни кулис, ни занавеса, ни сцены. В центре зала возвышался чёрный же, деревянный, вроде лобного места, помост и кресла для зрителей вокруг. Как бы, манифест такой: «Нам от зрителя нечего скрывать».

    Театр пустовал, сезон закончился, зрительный зал спал в полутьме, софиты скорбно свешивали с потолка чёрные головы. Со стремянкой наперевес, ударяясь на поворотах об углы, я пробирался через зал в репетиционные комнаты. Там трое молодых и, стало быть, нищих актёров использовали отпуск для поправки материального положения - белили стены и потолки. А я, забравшись по стремянке под потолок, менял светильники, присматривался и прислушивался к разговорам.

     Работали легко, весело, шутили, смеялись. Дмитрий, высокий нордический блондин, дорожил красотой лица, и потому панически боялся шефских спектаклей перед школьниками.

     - Выходишь к рампе в «Павке Корчагине», - рассказывал он, - смотришь в зал и думаешь: «Вот, вот сейчас засветят в глаз из рогатки. И всё – профнепригодность!» Причём, оба глаза у Дмитрия были на месте. Становилось обидно за школьников.

     Второй, небольшого роста коренастый мужичок с деревенским лицом и хитрецой во взгляде – Сергей. Над ним подшучивали постоянно. Толя, о котором речь впереди, и Дмитрий вернулись с обеда и принесли груши:

     - Покушай, Сереженька.

     Серёжа накинулся на груши, и тут ему сообщали, что они найдены на помойке овощного магазина. Дмитрий и Толя прямо-таки покатывались со смеху, очень довольные своей шуткой.

     - Вот дурачьё, – беззлобно улыбался Серёжа.

     Третий, Толя, - темноволосый, худощавый, похожий на молодого безбородого дервиша, шутил и смеялся, как все, читал вслух во время обеда объявления из газет и нарочно перевирал ударения в словах. И получалось, что квартира продавалась не на Загребском бульваре, а на Загрёбском. Толя, как и все они, был весел и беззаботен. Но что-то неуловимое отличало его ото всех. Казалось, он хранит внутри некое тайное знание о самом себе. Этот внутренний свет и привлекал... Смуглое, вытянутое полумесяцем лицо, карие восточные глаза… Когда они спускались со стремянок на перекур, садились, прислонясь к стенке, на пол, снимали припорошенные известью шляпы из газет и начинали бесконечные разговоры о том, как овладеть актерским мастерством, Толя говорил:

     - Научить этому нельзя, можно только научиться…

     В сентябре, когда начался новый сезон, я пришел в театр за расчётом. Деньги в своём кабинете выдавал лично директор. Получив расчёт и расписавшись в ведомости, я набрался храбрости и попросил контрамарку, которую директор безо всяких колебаний мне тут же и выписал.

     Не терпелось увидеть новых знакомых в деле, и особенно Толю! Давали «И дольше века длится день» по Айтматову. Лучше бы, конечно, поставили «Сто лет одиночества» Маркеса, - первоисточник, под мощным влиянием которого и был написан, по-моему, роман Айтматова. Контрамарка на два лица - на спектакль я пришёл, конечно же, с любимой. Сидели, чем я был безмерно горд, в директорской ложе, - мне казалось, я значительно вырос в глазах любимой.

     Толя – Буранный Едигей. Начиналось так: из глубины зала слышался нарастающий, полный отчаяния крик. Толя выбегал из темноты, рушился на помост и в голос молил небеса о пощаде и милосердии. И становилось ясно - речь идёт о жизни и смерти. И вдруг возникал из ниоткуда, из темноты, из этого отчаянного крика буранный полустанок в заснеженной дикой степи и раскачивающийся на ветру керосиновый фонарь под навесом полустанка, и метель, и тревога, и предчувствие беды. Весёлый, беззаботный Толя исчезал – зал следил за печальной судьбой Едигея… Достучаться, растревожить, заставить сочувствовать и сострадать – научить этому нельзя, можно только научиться.

     Карьеру из всех троих сделал только хитрый Серёжа. Теперь, по прошествии лет, он   заслуженный артист, осанистый и гордый. Про Дмитрия не слыхал, а Толя… После того, как из театра был вынужден уволиться всеми в театре любимый, прогрессивный, но оппозиционный властям худрук, и появился новый, Толя с ним не сработался - разругался и ушел, хлопнув дверью. Ушёл, как я понимаю, в никуда. И затерялся в бурных волнах грянувшей вскоре перестройки. Я, всей душой желая Толе удачи, пытался следить за его судьбой, надеялся увидеть его имя на театральных афишах. Казалось – вот, вот, ещё немного – и его голос прозвучит со сцены во всеуслышание, просто не может не прозвучать, ведь талант обязательно пробьёт себе дорогу… Он появлялся одно время в детских спектаклях на ленинградском телевидении в ролях солдат и четвёртых стражников. А потом и появляться перестал, словно исчез.

     Как сложилась его дальнейшая судьба – я не знал и успокаивал себя тем, что Толя, должно быть, уехал из страны, и всё у него хорошо. Пока однажды, блуждая по интернету, не забрёл случайно на один из зрительских чатов Молодёжного театра и не прочёл, что Толя все эти годы так и мыкался неприкаянным, перебиваясь случайными заработками. И умер несколько лет назад от внезапного сердечного приступа, не дожив до пятидесяти…