Ироно-осетинские нарты. 20

=======
     Из проекта Самоглядное Зеркало, Самогляд Родаруса. Энциклопедия сказок Русского мира, сказок народов России, сказок родственных народов.
     Здесь приведены 20 ироно-осетинских эпических сказаний, нарт.
==========
     Иронцы, это осетины, проживающие на востоке Северной Осетии, отчего внучных сборниках восточными осетинами.в Южной Осетии. Есть иронцы и в Южной Осетии. Иронцы явдяются самой крупной осетинской субэтнической группой из всех осетинских, говорящая на восточном осетинском языке. К иронцам частично относят также алагирцев, куртатинцев, тагаурцев. На иронском диалекте разговаривает все население современной Осетии, кроме дигорцев.
     Большинство иронцев являются православными с элементами синкретизма, то есть в её христианские по сути обряды, включены местные сюжеты из алано-осетинской, кавказской, арийской, индоарийской, индоиранской мифологий. Есть в среде равнинных иронцев и исламисты-сунниты, тоже с элементами синкретизма.
     Иронцы считают себя потомками аланов, их фольклор насыщен древними легендами, восходящими к эпохе арийской миграции на Русскую цивилизационную платформу, на Иранское нагорье, в Индостан.
     Иронцы славятся в России и на Кавказе своими осетинскими пирогами, самобытными праздниками, традициями застолья, где важен строгий этикет.
     Иронцы тесно связаны с другими осетинскими субэтносами. От дигорцев они отличаются диалектом и историческими особенностями развития, при этом обе группы считают себя единым осетинским народом.
==========
     Иронские нарты относятся к героическому эпосу осетинских ирон, одновременно являющимся общеосетинским эпосом всех этнических групп алан и осетин. Иронские считаются самой архаичной и полной версией среди аналогичных сказаний народов Кавказа.
     Мифические ироно-осетинские воины-богатыри, мужественные, отвечающие за своё слово, сильные, характерные, олицетворяющие основу осетинской мифологии и истории.
     Ироно-осетинский нартский эпос отражает скифо-сарматские и аланские корни осетин, сочетая древние индоевропейские мифологические мотивы с кавказским контекстом.
     Нарты ироно-осетинские делятся на три нартских рода, это Алагата — хранители религиозных традиций и мудрости; Ахсартаггата — доблестные воины, главные герои; Бората — богатый и многочисленный род.
     Иронские Нарты изображаются как скотоводы-земледельцы, чьим любимым занятием были военные походы, а любимым развлечением — пиры. Общественные дела ироно-осетинских нартов решались на нихасе, по-русски на советах старейшин, на народном собрании.
     Главными героя в иронская версия версии нарт являются Урызмаг, это тарейшина рода Ахсартаггата, мудрый предводитель; это Шатана, Жена Урызмага, мудрая женщина-мать, предсказательница, центральная фигура, поддерживающая благополучие нартов; это Сослан, герой, рожденный из камня, обладающий небесной силой; это Батрадз, сын Хамыца, непобедимый воин, обладающий стальным телом; это Сырдон, мудрый и коварный певец, двоеличен; Ацамаз, это герой, обладающий волшебной свирелью.
====================
------
     Айсана!!
=======
     У нарта Урызмага родился сын, и раскатом грома дошла эта весть до небесного Сафа.
     Кто устроит пир в честь новорожденного, тот может взять его на воспитание! И немедля Сафа привел на шёлковой бечеве белого вола в селение нартов. К дому Урызмага подошёл он и крикнул.
     — Долгих лет желаю я новорожденному! Право воспитать его принадлежит мне.
     И он немедля зарезал вола и устроил пир для нартов. Мальчика назвали Айсаной. После пира Сафа взял его к себе в небесное жилище. Стал Айсана подрастать. Друзья Сафа пришли любоваться на него. Вместе пришли Уастырджи и Афсати, вместе — Тутыр и Уацилла. Ногбон пришёл вместе с Елиа. Выбежал к ним навстречу мальчик и по старшинству помог гостям слезть с коней. Потом снял он седла с коней, принял бурки и плети, отнес в дом и бережно прибрал снаряжение гостей. Сафа позвал гостей к очагу, усадил их на двойные скамьи и поставил перед гостями столы.
     Яствами и напитками заставлены были они. Айсана снял шапку и стал обносить гостей. Насытились гости, встали из-за столов и поглядели вниз: что там нового, на земле? И вдруг видят — войска агуров вторглись в Страну нартов и кони агуров навозом своим завалили нартское селение.
     Лучшие из нартов были в то время в дальнем походе, а все, кто в поход не пошёл, собрались на Площади игр. Агуры же забавлялись тем, что пускали стрелы в пляшущих нартов.
     И кому из нартов вонзалась стрела меж лопаток, тот начинал плясать еще веселее, а тот, кого агурский воин ударял пикой под колено, подпрыгивал еще проворнее и выше.
     Подивились тут небожители, и говорили они друг другу.
     — Стрелы не пронзают нартов, и мечи их не берут, из чего они созданы.
     И вдруг увидели небожители: из старого дома Ахсартаггата, улыбаясь, вышла жена нарта Сослана. Подобно солнцу, улыбаясь и, как утренняя звезда, сверкая, пьет она воду, и видно, как струится вода в её прозрачно светящемся горле, струится и светится вода, и отблески света долетают до не-бесного жилища Сафа. Удивились небожители тому, что увидели, снова вернулись к столам и стали рассказывать хозяину небесному Сафа о том, что происходит на земле. Тут Айсана уронил вдруг кувшин с ронгом. Рассердился на него Сафа, дал ему пощечину.
     — Да погибнешь ты! Не по возрасту еще мечтать тебе о женщине! Иначе с чего это все валится из рук твоих.
     — Не потому упал кувшин из рук моих, —  сказал Айсана, —  что услышал я о красоте женщины, а потому, что в нартском селении живут мои старики, отец и мать, и, может быть, кони агуров давно затоптали их, а я живу здесь, ни о чем не тревожась. Та же, о которой вы говорите, подобно солнцу свет испускающая и подобно утренней звезде мерцающая, —  ведь это невестка наша, нарта Сослана жена. Видно, прославленные нарты уехали в далекий поход, —  иначе кто посмел бы напасть на нас? Да и невестка наша сидела бы дома и не вышла на нартские пляски. И сказал тут Сафа.
     — Если ты собрался в поход, я и гости мои сделаем тебе подарки.
     Айсана повесил через плечо подарок Сафа — лук со стрелами, на пояс прицепил его меч, вскочил на коня и, погоняя гремящей плетью, подаренной Уацилла, во всеоружии приехал к нартам. Дивились все на него в нартском селении и очень обрадовались ему. А Шатана была в это время у своих родителей, и за ней послали к её родным. Только жена Сослана даже с места не двинулась и не приветствовала его. И сказал тогда Айсана.
     — Тяжела ты стала, добрая женщина! Ведь я не чужой тебе, а ты даже с места подняться не можешь, чтобы со мной поздороваться.
     И ответила ему жена Сослана.
     — С чего я буду вставать перед тобой, солнце мое? Разве вижу я перед собой того, кто прогнал агуров с нартской земли.
     Услышав эту насмешку, Айсана, весь искрясь от гнева, вскочил на коня своего, и око еще не мигнуло, а он уже напал на войска агуров. Стал он истреблять врагов луком-самострелом и мечом Сафа, который всегда жаждет боя, и столько крови он пролил, что бурный поток её устремился на тех агуров, кто остался в живых, и смыл их прочь с нартской земли. Истребил Айсана войско агуров, спас он селение нартов, и, когда подъехал к родному дому, радостные нарты так тесно окружили его, что не мог он сойти с коня на землю. Но не взглянула на него жена Сослана и не поднялась она с места.
     — Ну и тяжела же ты, добрая женщина! —  сказал ей Айсана. —  Хотя бы чуть-чуть поднялась мне навстречу. И ответила ему женщина.
     — С чего мне вставать перед тобой, солнце мое? Ведь ты не принес к воротам моим и не посадил возле них то дерево, что от заката до полуночи расцветает, а от полуночи до рассвета увешивается плодами. Охраняя его, две горы сшибаются, как бараны, и вновь разбегаются.
     Обидели слова эти Айсану, повернул он своего коня и поскакал добывать дерево. Недалеко отъехал он, как вдруг спрашивает его конь.
     — Куда это ты собрался, Богу противное отродье, расскажи-ка.
     И ответил Айсана.
     — Нужно мне добыть то дерево, охраняя которое, две горы сшибаются, как бараны. От заката до полуночи цветет это дерево, от onksmnwh до утра плоды на нем созревают.
     И ответил ему конь.
     — Не мечтай об этом. Много молодцов, не хуже тебя, отправлялись добывать то дерево, но ни один еще не принес обратно своей головы.
     — Никак нельзя мне отказаться от этого дерева, —   сказал Айсана. —  Должен я добыть его. И тогда сказал ему конь.
     — Ну раз так, то крепко подтяни мои подпруги и подвяжи мне хвост крепким узлом, но три волоса из хвоста оставь неподвязанными. А затем, когда подъедем мы к горам, что, подобно баранам, сшибаются, должен ты меня так хлестнуть, чтобы кусок кожи величиной с подошву отскочил от ляжки моей, чтобы кусок кожи не меньше язычка на кончике плети отскочил от ладоней твоих. И тогда мы проскочим.
     Вот добрались они до двух гор, что, подобно баранам, сшибаются. Крепко подтянул Айсана подпруги, и в тугой узел завязал он хвост коня, и три волоса не забыл он оставить неподвязанными. Хлестнул он коня, и кусок кожи не меньше язычка от плети отскочил от ладони его, а от ляжки коня отскочил кусок кожи величиной не меньше подошвы.
     Прыгнул конь, проскочил между горами, вырвал Айсана с корнями чудесное дерево и тут же повернул коня обратно. С грохотом сшиблись тут горы, но проскочил конь Айсаны, и только три волоса, не увязанных в узел, успели вырвать они. И после этого конь сказал Айсане со вздохом.
     — Если бы мать моя три лишних дня кормила меня своим молоком, тогда бы даже эти три волоса не потерял я сейчас.
     Прискакал Айсана в нартское селение, посадил то дерево у ворот дома Ахсартаггата. Тесной толпой окружили его нарты, дивились они на дерево и радостно кричали.
     — Вот какое чудесное дерево привез он нам! Но все же не встала с места и не повернула к нему головы гордая жена Сослана.
     — Почему и теперь не приветствуешь ты меня? Чего еще тебе надо.
     И ответила ему женщина.
     — С чего же это я буду вставать перед тобой? Ты ведь не сумел взять себе в жены Саумарон-Бурдзабах — золотолицую и русокосую красавицу из Страны черных тучных равнин.
     В такой высокой башне жила Саумарон-Бурдзабах, что нельзя было взглядом достичь вершины её. Только за такого человека соглашалась она выйти замуж, голос которого снизу донесся бы к ней на вершину её башни.
     Много женихов вызывали её, стоя внизу, у подножия башни, но не услышала их голосов Саумарон-Бурдзабах, и навеки превратились в камни её женихи.
     Изо всех сил крикнул Айсана, стоя у подножия башни, но даже и до половины её не долетел его крик, и тут же по колена обратился в камень Айсана. Второй раз, напрягая все свои силы, крикнул он, но не услышала девушка его зова, и окаменел он до поясницы. Тут слезы закапали из глаз Айсаны, и сказал ему конь.
     — Ты чего приуныл, мой всадник.
     — Я напряг все мои силы, —  ответил Айсана, —  и ничего не добился. Может быть, ты мне поможешь.
     И заржал тут конь его, так заржал, что угловая часть кровли обрушилась с башни. Донеслось это ржание до слуха Саумарон-Бурдзабах, и сразу ожила окаменевшая половина тела Айсаны. Узнала Саумарон-Бурдзабах, что приехал за ней Айсана, и спустилась она вниз.
     — Ты уже приехал за мной, Айсана? —  спросила девушка.
     — Да, я приехал за тобой, выходи скорее — и едем. Вышла Саумарон-Бурдзабах из башни, и посадил её Айсана позади себя на круп коня. Пустились они в путь, и тут спросил её Айсана.
     — Что это так много белых камней вокруг твоей башни.
     — Это не камни, —  ответила девушка. —  Это те, кто хотел жениться на мне. Но не донеслись их призывы ко мне на вершину башни, и они превратились в камни.
     — Раз это так, надо тебе расколдовать их, —  сказал Айсана.
     — Не проси жизни для них, —  ответила девушка. —  Тебя ведь только конь выручил, а среди них были молодцы поудалее тебя. Если они оживут, не позволят они тебе жениться на мне.
     — Пусть будет что будет, —  верни им жизнь. Вправо махнула Саумарон-Бурдзабах шёлковым своим покрывалом — зашевелились, ожили камни, превратились в вооруженных мужей, и все, как один, напали на Айсану. И когда один из них занес меч над ним, влево махнула Саумарон-Бурдзабах покрывалом — и снова все они превратились в камни.
     И вот Айсана привез Саумарон-Бурдзабах в нартское селение. Обрадовались нарты, что снова благополучно вернулся Айсана да еще привез молодую невесту. И со всех сторон понесли ему подарки и угощение.
     К тому времени вернулась Шатана из родительского дома. Обрадовалась она возвращению своего доблестного сына и заквасила ронг.
     А тут Урызмаг, Сослан и Хамыц из похода вернулись, и, узнав о том, как разгромил Айсана войско агуров, не могли они нарадоваться на юного нарта.
     И сказал Урызмаг.
     — Пусть все напасти и болезни, предназначенные маленькому моему Айсане, который из-под копыт вражеских коней поднял наше селение, —  пусть все его болезни на меня перейдут! Пусть долго живет на свете друг мой Сафа, который воспитал для нартов такого отважного юношу.
     Так сказал Урызмаг, и тут жена Сослана нехотя привстала перед Айсаной.
     И спросил её Айсана.
     — Если ты так неохотно встаешь, добрая женщина, так лучше уж сидела бы, как раньше сидела.
     — А чего ради проворно вставать мне перед тобой? —  ответила она. —  Не привез ведь ты мне шубу, которой владеет Бог? Воротник у той шубы поет, рукавами она, как ладошками, хлопает, а полы её сами пляшут.
     — Вот если бы эта шуба твоими руками была сшита, я достал бы её, где бы она ни была. Но не в силах я достать то, над чем руки твои не потрудились.
     И тут уж ничего не ответила жена Сослана. Да и что она могла сказать?
=========================
------
     Ацамаз. Ацамаз и красавица Агунда!!
=======
     Три сына было у старого Аца. Когда умер он, стали братья делить наследство. Долго делили и все никак не могли сговориться, и дело у них доходило до ссор.
     Почтенные нартские мужи старались их рассудить. Но не смогли они разделить наследство так, чтобы остались довольны сыновья Аца. Семь раз собирались нарты на нихасе, судили, рядили об этом деле, но решить его не могли.
     Небогат был старик Магуйраг, самый старый из нартов. Вечной слезой сочились погасшие глаза его. Сам взялся он быть посредником в разделе наследства, и он так рассудил: старшим сыновьям отдал скот, а младшему, Ацамазу, —  только вечную золотую свирель старого Аца.
     Старшим братьям понравился такой раздел. Ацамаз тоже не стал спорить. Золотую свирель, которая досталась ему в наследство, подарил отцу Ацамаза сам Афсати. Вместе с небожителями Никкола и Уастырджи не раз гостил Афсати у нарта Аца, и поклялись тогда в вечной дружбе нарт Аца и небожитель Афсати. Много подарков предлагал Афсати своему другу. От всего отказывался Аца, и только золотую вечную свирель принял от друга.
     Теперь эта свирель была в руках Ацамаза. Взял он её и пошёл на Черную гору. И так прекрасен был Ацамаз, что когда шёл он мимо нихаса, то нарты, которые сидели там, говорили.
     — Не Бонварнон ли, светило восхода и заката, выглянуло из-за гор.
     — Нет, не Бонварнон это, а удалой маленький Ацамаз, сын Аца, уходит в горы.
     — Не звезда ли трав Кардагсталы показалась.
     — Нет, это не Кардагсталы, —  сказали старики на нихасе, —  это маленький Ацамаз, сын Аца, взяв свою золотую свирель, подымается на вершину Черной горы, туда, где живет дочь Сайнаг-алдара.
     Единственная дочь была у Сайнаг-алдара, и, кроме нее, не было у него детей. Нежно любил Сайнаг-алдар свою дочь — красавицу Агунду. До самых пят падала тяжелая шёлковая коса Агунды, ясному дню после дождя был подобен взгляд её черных глаз, и за какую бы работу она ни бралась, сноровка у нее была спорая и быстрая, хватке волка подобная. Что же сказать о походке её, когда, подобно лебедю плывущему, шла она, из статных статная, рано утром за водой, плавно колебля гибкий свой стан, и месяц светил в медном кувшине, который несла она на спине, и яркое солнце сияло на лице её.
     Пышной пеной покрывались кони юных нартов — охотников за резвыми оленями, джигитовавших у подножия Черной горы, чтобы привлечь взгляд красавицы Агунды с вершины Черной горы. Много подошв из воловьей кожи стоптали старейшие нарты, которым приходилось ходить сватами на вершину Черной горы, к дочери Сайнаг-алдара красавице Агунде. Все молодые нарты посылали сватов к Сайнаг-алдару, но ни за кого из них не захотела выйти замуж красавица Агунда.
     Маленький сын Аца, удалец Ацамаз, взял с собой единственное сокровище, оставшееся от отца, —  вечную свирель.
     Искусно была наложена чернь по золотому стволу её. Взошёл на Черную гору удалец Ацамаз, забрался на самый высокий утес, приложил он свирель к губам и заиграл. И под чистые звуки его золотой свирели по-бычьи взревели, закинув ветвистые головы, рогатые олени и пустились в дробный пляс. И в глубине дремучего леса пугливые серны, подпрыгивая выше деревьев, начали свою легкую пляску. С крутых черных скал Черной горы сбежали черные козлы — стремительный симд завели они с круторогими турами, чудеса проворства показали они в этой пляске. Взбежали на обрывы пугливые лани и косули, смотрят они вниз, в долины, где начались грозные игры, где мужья их бьются рогами. Не утерпели зайцы и лисицы, наперегонки погнались они друг за другом по гладкой равнине. И все дикие звери, скот Афсати, стадами собрались под отвесными скалами. И все домашние звери, скот Фалвара, отарами и стадами потекли по широким лугам.
     Старается, играет удалой Ацамаз, и до каждого сердца долетает золотой голос свирели его. В высоких южных горах разбудила она черно-бурых медведей в их теплых берлогах. Ворча и рыча, проснулись они, оставили берлоги свои и в тайной глубине дремучего леса начали свой грузный симд.
     И вот на бурых полях раскрыли свои лепестки самые красивые цветы земли. Изголодавшиеся пчелы и беспечные бабочки полетели с одного сладкого цветка на другой, и жужжание поднялось над полями.
     Громко запели лесные птицы, на разные голоса вторят они из глубины лесов Ацамазу.
     Серые дрофы и черные аисты вышли на широкую Гумскую равнину и завели такую пляску, что весь мир с восхищением глядел на них.
     Но вот облака и тучки волнистыми грядами потянулись над землей, и пролили они теплые слезы, увлажняя землю на опушках дремучих лесов. Гром прокатился над землей. Каждая былинка, ликуя, охорашивается под дождем.
     А волшебные пальцы Ацамаза еще быстрее забегали по свирели, и зеленые волны прокатились по вершинам дремучих лесов. И ни травинки не было на скалистых склонах, но вот зеленым шёлком оделись они.
     И стали тут горы громовыми голосами вторить свирели Ацамаза. В пляс пошли Черная гора с Белой горой — и оползнями расползлась Черная гора, и белым песком рассыпалась Белая гора.
     Еще нежней заиграл маленький Ацамаз — и все в мире пробудилось. Таять начали вечные ледники, с громовым шумом устремились вниз по своим тесным ущельям на широту равнин. И весь мир весело оглядело весеннее солнце красивым глазом своим. Вышли люди из жилищ, и каждый во всю ширь груди вздохнул животворного воздуха и сладко потянулся. Все восемь ладов свирели Ацамаза на восемь языков заговорили, еще чудеснее запели над миром. И вот раздвинулся сплошной скалистый отвес Черной горы, дверь там открылась узкая, как щель, выглянула Агунда-красавица из жилища отца своего, владетеля Черной горы. Дошла до сердца её песня удальца Ацамаза, и, оставив свое рукоделие, захотела она взглянуть на него.
     «Как же так? —  подумал Ацамаз. —  Ведь даже солнце ни разу не видело красавицу Агунду. Никогда не выходит она из отцовской башни в недрах Черной горы. Так почему теперь взглянула она на меня, стоя на выступе крутой скалы?» Любовь пронзила Ацамаза, и красавица Агунда, увидя его, тоже затрепетала от любви. Но скрыла она свою любовь. Высоко на выступе каменного утеса Черной горы стояла она, сверху вниз глядя на удалого Ацамаза.
     — О славный юноша, младший из нартов, сын Аца Ацамаз! —  сказала она. —  Живи на радость матери своей, а я только одного хочу от тебя: подари мне свою вечную золотую свирель.
     Обидели эти слова маленького Ацамаза. Изо всей силы отбросил он золотую свирель, и на мелкие осколки разбилась она о выступ Черной горы. Отвернулся Ацамаз от красавицы Агунды и, опустив голову, пошёл к себе домой.
     И тут гордая наследница Сайнаг-алдара Агунда-красавица сошла со своей скалы, бережно собрала золотые осколки свирели и принесла их домой. Ударила она по ним своей войлочной плетью, слились они вместе, и вот снова точно не разбивалась вечная золотая свирель. В красный шёлк завернула свирель красавица Агунда и глубоко спрятала её в свой перламутровый девичий сундук.
     Печальный возвращался домой маленький сын Аца удалой Ацамаз. Вдруг видит он — небожители Никкола и Уастырджи едут навстречу ему. И такой яркий свет исходит от их коней, что темно стало в глазах у молодого Ацамаза. Из породы авсургов, из табунов Уастырджи, покровителя путников, были их кони. Небесным Курдалагоном подкованы они, и, подобно кремню, высекают искры их подковы. Так едут они, оглядывая мир. С левой руки высится Бештау, а впереди — дальние равнины. Придержали они коней, встретив сына Аца маленького Ацамаза, и так спрашивали его.
     — Пусть пряма будет твоя дорога, удалец Ацамаз, —  куда ты бредешь спотыкаясь.
     — Поникла твоя голова — уж не болен ли ты.
     — Куда дел ты свою чудесную свирель? И ответил им Ацамаз.
     — Слава вам, небожители! Вот если бы вы пошли сватами к дочери Сайнаг-алдара Агунде и сосватали бы её за меня, не стал бы, я ходить с поникшей головой.
     Согласились Уастырджи и Никкола, пошли они сватами к Сайнаг-алдару и сказали ему.
     — Мы сваты сына нарта Аца, удальца Ацамаза. Обязанность сватов на наших плечах. Что можно сказать плохого о сыне Аца? Был его отец среди нартов всегда в почете. Из молодых нартов Ацамаз лучший, а своей игрой на свирели открывает он все сердца. Что и говорить! Неплохим родственником будет он в вашей семье, будет он вам как кровный брат. Родился он под счастливой звездой, и если бы ты, Сайнаг-алдар, был милостив к нам, то, отдав свою дочь за Ацамаза, ты сделал бы его счастливым.
     Пошёл Сайнаг-алдар к своей единственной наследнице, красавице Агунде. И вот что сказала ему Агунда.
     — Пусть сын Аца, маленький удалой Ацамаз, пригонит на наш двор сто оленей, в одном году родившихся. Если сделает он это, значит, он достоин меня.
     Не хотелось Сайнаг-алдару выдавать дочь свою замуж, и когда услышал он ответ её, от радости поднялись его брови и осветилось его лицо. Вышёл он к сватам и передал им ответ дочери.
     С поникшими головами вернулись с этого сватовства Никкола и Уастырджи. Разве под силу было маленькому Ацамазу поймать сотню оленей, родившихся в одном году.
     Услышав ответ Агунды-красавицы, не домой, а в дремучий лес пошёл Ацамаз. Грустно стало ему после ответа Агунды.
     «Или изловлю сто таких оленей, какие нужны красавице Агунде, или найду себе погибель», —  так решил Ацамаз. Бродит он по дремучему лесу и раздумывает: «Сто оленей поймать нетрудно. За ноги на всем скаку изловил бы я их. Но как найти мне сто однолеток?» И руки свои он кусал, когда вспоминал о своей золотой свирели: она бы ему сейчас пригодилась.
     Долго ходил он по дремучему лесу, но придумать ничего не мог и добыть сто оленей-однолеток не смог.
     Давно не видно было Ацамаза в селении нартов, и стали нарты тревожиться о нем. И вот самые отважные нартские юноши, прославленные преследователи оленей, пошли искать младшего своего товарища, удальца Ацамаза. В лесу, на поляне, под большим деревом устроили привал молодые нарты, зажгли костер, и когда жарили они шашлыки, набрел на них Ацамаз. Как не обрадоваться было молодым нартам при виде своего брата! Стали они расспрашивать Ацамаза, и рассказал он им о своем горе.
     Оскорбились молодые нарты за своего Ацамаза, и решили они пойти войной на крепость Сайнаг-алдара.
     Собрались, пошли, и когда шли они по ущелью, то повстречался им сам Афсати. Обрадовался Ацамаз, увидев Афсати, —  ведь он был верным другом отца его. И Ацамаз рассказал Афсати о своем горе.
     — Не тревожься об этом деле, о наследник друга моего, маленький Ацамаз! Мы добудем тебе эту девушку, —  сказал ему Афсати. —  Пусть десять из вас пойдут в ущелье Адай, и каждый непременно добудет там по десять оленей, и все эти сто оленей родились в одном году.
     Так сказал Афсати, повелитель диких зверей, и пошли молодые нарты в ущелье Адай, и столько там было оленей, что каждый за задние ноги изловил по десять оленей. Все они родились в один год, всех их к Ацамазу пригнали молодые нарты.
     Ранним утром выкупал своего коня маленький Ацамаз, арык-мылом намылил его и обмыл ключевой водой. Вместе с восходом солнца самые именитые нарты отправились к Сайнаг-алдару, и отважная нартская молодежь сопровождала их.
     На Черную гору, за Агундой-невестой, поднимаются нарты. С правой стороны Ацамаза старшим дружкой на неукротимом своем Авсурге едет булатногрудый нарт Сослан. Едут они, и по дороге присоединяются к ним все сваты и дружки. В Арджинараг за Татартупом заехали они, и на Курп-гору, где стоит дом светлого Елиа, и в дом славного Никкола, на вершину Уаза, и на вершину Адай, к могучему Афсати, и на Кариу-гору, где стоит святилище Фалвара— покровителя скота. С небес же призвали они небожителя Уастырджи.
     Седоголовый Татартуп был старше всех, и ехал он впереди, отважный Елиа — рядом с ним, по левую руку, а по правую — старый нарт Урызмаг. Младшим был у них Уастырджи на сером своем коне, а следом за ними гурьбой ехали прочие дружки. Горы сотрясались от фырканья их коней, и грозовые облака поднимались к небу от жаркого дыхания. Полуденное солнце играло на уздечках. Долог был путь, и стали именитые нартские мужи советоваться с духами земными и небесными.
     — Ведь несколько раз обманывал старый Сайнаг наших молодых женихов! Что будем мы делать, если и на этот раз он не согласится отдать свою дочь.
     И сказал тогда высокий Уастырджи дружкам, едущим за невестой.
     — Мне выпала честь вывести за руку из родительского дома нашу невесту и ввести её в дом жениха, сына Аца. Хорошо будет, если Сайнаг-алдар выдаст свою дочь добровольно, но если он заупрямится, пусть пеняет на себя. Вы все равные мне, и только просить могу я вас — давайте силой отнимем красавицу дочь у своевольного старика, если он откажется выполнить свое обещание.
     — Ой, высоко уходит вверх скала Черной горы, и неприступна она. А ведь Агунда-красавица у отца своего единственная наследница. Трудно будет похитить её у отца, —  сказал Татартуп.
     И отважный светлый Елиа, гонитель клятвопреступников, ответил так Татартупу.
     — О Татартуп, любимец Бога, ты старший в нашем свадебном поезде. Попроси для нас у Бога облако летучее, и тогда испробую я, что крепче — каменная грудь Черной горы или моя отвага.
     И сказал тут слово высокий Никкола.
     — Светлый наш Елиа, тебе поручаем мы сокрушить Черную гору, а я и Уастырджи беремся похитить Агунду-красавицу из дома Сайнаг-алдара.
     Слушая их разговор, разгневался прославленный Афсати и сказал запальчиво.
     — А что же я? Разве я не мужчина? Семь могучих оленей с ветвистыми рогами, запряженных в серебряную колесницу, дожидаться будут нас у подножия Черной горы.
     — Вперед поскачу я и разведаю вам путь, —  сказал Фалвара.
     — Стрелами своими изрешечу я Сайнаг-алдара, если вздумает он пуститься за нами в погоню, —  обещал булатногрудый нарт Сослан.
     Так, совещаясь, приблизился свадебный поезд к Черной горе. У края дороги, под грушей, сошли они со своих скакунов-авсургов. На зелёной траве, в прохладной тени деревьев, разостлали они свои белые бурки; свежий ветер дует с гор и развевает их длинные бороды, отделяя одну волосинку от другой.
     Уастырджи и Никкола снова первые, как и подобает сватам, пошли к Сайнаг-алдару. У двора Сайнаг-алдара встали небожители, а сто оленей-однолеток вбежали во двор Сайнаг-алдара.
     Младшие Сайнаг-алдара устремились гостям навстречу, проворно хватают они уздечки коней и помогают гостям сойти на землю.
     Увидав на дворе своем сотню оленей, Сайнаг-алдар опечалился и рассердился. Нахмуренный вышёл он к гостям. Как белый шёлк, седа борода его, но словно у юноши, тонок стан и широки плечи. Красиво облегает его черкеска, сотканная из верблюжьей шерсти. Серебряный посох в левой руке у него.
     — Во здравии прибывайте к нам, гости.
     — Да будет славной твоя старость, —  ответили гости и оказали ему почести, подобающие ему по обычаю.
     В гостевую пригласил их Сайнаг-алдар, на почетные места. В кресла, выточенные из слоновой кости, усадил он Уастырджи и Никкола, и они рассказали ему о том, зачем прибыли.
     — О святые духи, дорогие мои гости! День вашего посещения из всех дней моей жизни будет самым радостным для меня. Поступайте как вам угодно. Ни слова не могу возразить я вам. Но взгляните сами, о светлые духи, на несчастного старика, на отца осиротевшего! Ушли мои силы, наступила зима моей жизни, хрупка стала кость моя, и пошатнулся мой ум. На краю могилы стою я, и в эти хмурые дни заменяет мне лик солнца взгляд единственной дочери моей. И знаю я думу единственной малютки моей: не оставит она в одиночестве старого своего отца. Да и нужно сказать, молода она еще для того, чтобы выходить ей замуж.
     Ни слова не ответили сваты на слова Сайнаг-алдара, повернулись и вышли к товарищам своим.
     Пришла тут к отцу Агунда-красавица — тонок и строен стан её! —  и спросила она отца, что ответил он сватам. И узнав ответ отца, рассердилась она, сдвинула свои длинные брови, повернулась, открыла дверь своей белой, как слоновая кость, рукой, сердито хлопнула дверью и ушла из покоя отца.
     Понял Сайнаг-алдар сердце дочери своей, пошёл за ней следом и так ей сказал, улыбнувшись.
     — О единственная моя своевольная наследница! Полюбила ты золотую свирель и звонкие песни, полюбила оленей-однолеток с ветвистыми рогами, но, вижу я, еще больше полюбила ты удальца Ацамаза, маленького сына Аца.
     И велел тут Сайнаг-алдар послать за своими гостями. Вот пришли они в покои Сайнаг-алдара, и сказал тут старый Сайнаг, обращаясь к дружкам.
     — Ради вас отдаю я свою дочь к нартам, в семью равных мне людей. Сыну Аца Ацамазу отдаю я её.
     Пригласил тут к очагу Сайнаг-алдар своих гостей. Во все стороны разослал он гонцов, и много людей собралось на пир. Целую неделю, от одного сегодня до другого сегодня, угощал Сайнаг-алдар гостей своих. Столы на серебряных ножках поставил он перед небожителями и нартами.
     Три больших пирога и железный вертел с нанизанным на него ахсырфамбалом — шашлыком из печенки, обернутым нутряным салом, —   внесли младшие люди Сайнага, проворно и ловко стали они обносить гостей. Подносили они гостям рога, наполненные ронгом, и расставили по столам большие двуухие кувшины, в которых пенилось черное алутон-пиво.
     Поднялся седоголовый Татартуп, снял он шапку и произнес молитву. Удалой Ацамаз, маленький сын Аца, первым отведал куваггага — жертвенного пирога и мяса. И туг начался пир. Обильнее воды лились напитки — крепкий ронг и черное алутон-пиво. Вдвое больше того, чем могли съесть гости, было кушаний на этом пиру. Одна песня веселее другой, но гости захмелели, и песен еще веселее просят они.
     — Эй, молодой мой зять, почему бы не сыграть тебе на той красивой золотой свирели, которой покорил ты сердце гордой дочери моей? Где то сокровище, тот голос, который пел под обрывом Черной горы.
     И ответил Сайнаг-алдару маленький сын Аца, удалой Ацамаз.
     — Сам лишил я свое юношеское сердце радости играть на этой свирели. Ударил я её об утес и разбил вдребезги.
     Тогда вышла Агунда-красавица, и вынесла она завернутую в красный шёлк золотую свирель, и подала её Ацамазу. Подобно солнцу, засияло лицо Ацамаза, когда увидел он свою свирель. Приложил он её к губам и заиграл.
     Нельзя было слушать его игру и не плясать. И гости пошли в пляс. Широко раскинув ветвистые свои рога, дробным стуком пляшут на каменном дворе сто оленей-однолеток, и мощными голосами вторят гости игре Ацамаза. А когда кончили есть и пить, тогда славные нартские мужи под дивную игру свирели пошли один за другим в веселый пляс, и все хлопали им в ладоши. Вот по краю круглого стола пошла пляска, вот по краям большой пивной чаши пляшут они. Так целую неделю, от одного сегодня до другого сегодня, во славу пировали они. А через неделю, вдоволь напевшись и наплясавшись, спустились гости с отвеса Черной горы. Увезли они с собой Агунду-красавицу в дом маленького сына Аца, удалого Ацамаза.
     Из серебра была выточена свадебная колесница Агунды, семь ветверогих оленей — дар Афсати — запряжены были в нее, позади ехали дружки, а следом за ними на семи доверху нагруженных повозках везли вещи невесты.
     Держать за руку красавицу Агунду и везти её в дом жениха выпала честь высокому Уастырджи, а с другой стороны ехал старейший из нартов Урызмаг. Впереди скакал небожитель Никкола, а знамя нес дух — покровитель равнины. Ловко джигитует во славу жениха и невесты прославленный Елиа, и когда ударяет он плетью, громы грохочут над миром и небесные молнии отбрасывают копье его. Где ступит конь его, там остается овраг, и, подобно зимней метели, проносится дыхание коня его. Так, веселые, привезли они Агунду-красавицу в m`prqjne селение и ввели её в дом нартов. Низко поклонилась Агунда-красавица славной нартской хозяйке, мудрой Шатане. И дружную песню запели на пороге дружки.
     Ой, любимая наша хозяйка, славная наша Шатана.
Ой, источник богатой жизни, Шатана.
Ой, тебе поем мы эту песню.
Ой, тебе, хозяйка наша Шатана.
Ой, богата твоя кладовая,.
Ой, щедры твои руки.
Ой, вынеси-ка нам черного пива,.
Ой, пива черного да шашлыка румяного.
Ой, чтоб черное пиво шипело,.
Ой, чтоб румяный шашлык потрескивал.
Ой, щедрая наша хозяйка, Шатана.
Ой, источник богатой жизни, Шатана.
Ой, вынеси-ка ты нам пирогов,.
Ой, маслом политых, сочным сыром обильно начиненных.
Ой, вынеси-ка ты нам кувшин ронга,.
Ой, вынеси-ка ты нам, вынеси-ка,.
Ой, самый нижний из сыров своих старых.
Ой, дивная хозяйка Шатана,.
Ой, богатой жизни Шатана.
     Большой свадебный пир устроили нарты в своем доме. Седобородый Урызмаг старшим восседал на этом пиру во главе стола, и произнес он молитву перед пиром.
     — О Бог, слава тебе! Уастырджи — праведник божий, и пусть по правому пути ведет он каждое наше дело. О боже, нашим младшим, что жизнь свою начинают, помоги устроить её счастливо! Кто захочет на нас пробовать свои силы, пусть насильник тот силы лишится. Ну, начинайте счастливо строить жизнь, наши младшие.
     И когда закончил свою молитву Урызмаг, то запел Татартуп.
Славен дом — дом нартов.
Восемь граней — четыре угла, —
Вот почему крепко так выстроен он.
Донбеттырта принесли столбы для него —
Вот почему так крепко это убежище.
Поперечные балки привезены из богатого ущелья,
Брусья привезены из ущелья Счастья,
Цепь, что над очагом, спущена с неба.
Старшим у нартов — старик Урызмаг,
Хозяйкой у них — мудрая Шатана.
Славный Сослан старшим еду подносит.
Нартские юноши — лучшие юноши,
Пусть долгая жизнь их ожидает.
Подобно медведям, пусть будут когтистыми,
Подобно оленям дремучего леса — проворными,
И, как куры, пусть будут плодовиты нартские девушки,
И пусть весело всегда живет наша любимая нартская. молодежь.
=========================
------
     Ацамаз. Нарт Сидамон!!
=======
     Собрались нарты в Лакандоне и решили отправиться в поход. Оба m`prqjhu селения от мала до велика собрались там, только из рода Бората не пришло ни души.
     Урызмаг тогда велел своим младшим.
     — Не вижу я никого из рода Бората. Что случилось? Подите и узнайте.
     Ацамаз, как самый младший, был послан к Бората. Прежде всего пришёл он к старикам из рода Бората.
     — Оба нартских селения собрались в Лакандоне и ждут вас. Почему вы медлите.
     — Что ж нам делать, солнышко наше? Сломана спица нашего колеса: уаиг Схуалы убил на горе Уарпп нашего Бцега, отрезал ему уши и унес их. Как же теперь нам быть, ведь нельзя покойника похоронить изуродованными? Вот мы и горюем об этом. А сын Бцега Сидамон охотится в горах Цога и ни о чем не знает. Надо бы его известить.
     Когда Ацамаз рассказал нартам, как погиб Бцег, все оцепенели. Тогда Ацамаз сказал.
     — Вы пока идите в поход, а я разыщу Сидамона, расскажу ему все, и мы вас догоним.
     Нарты двинулись в поход. По пути состязались они в ловкости, стреляли из луков и сбивали птиц на лету.
     Ацамаз поехал по Черному ущелью, поднялся на перевал, огляделся кругом и в соседнем ущелье увидел чудесное дело: Сидамон погнался за ланью, поймал её и стал её сосать. А потом, когда насосался, лань замертво упала на землю.
     «Как мне поступить? —  подумал Ацамаз. —  Надо к нему подойти поосторожнее, а то вдруг он примет меня за врага и разобьет о скалы?» Вдруг Ацамаз увидел на выступе горы оленя, выстрелил в него, и олень покатился вниз. Теперь у Ацамаза был предлог, чтобы спуститься в то ущелье, где он видел Сидамона, так как олень как раз свалился туда. И Ацамаз, спустившись и встретив Сидамона, сказал.
     — Добрый день, сын Бцега.
     — Счастливо тебе прожить, добрый путник! Скажи, кто ты и куда держишь путь.
     — Я нарт Ацамаз, сын Аца, и ищу тебя.
     — Так это тебя называют в трех нартских поселках Певучая Свирель.
     — Да, так называют меня. А ты что здесь делаешь? Люди собрались на тревогу, а ты зашёл в кладовую.
     — А что за тревога, сын Аца.
     — Следуй за мной, и я скажу тебе.
     Сидамон пошёл за Ацамазом, и тот привел его в поселок Бората. Тишина в поселке, ни звука не слышно, всех жителей словно унес кто-то. И Сидамон вдруг догадался, что Дело неладно, и зарыдал.
     От его плача в домах с потолков копоть посыпалась и покривились стены. Незрячие дети прозрели, а у стариков из глаз искры посыпались. У грудных детей зубы прорезались. Пернатые попадали сквозь облака на землю, а звери забились в свои логовища.
     За время, пока Ацамаз искал Сидамона, Бората приделали Бцегу медные уши и похоронили его в своем склепе. А когда Ацамаз и Сидамон вернулись, молодежь Бората вместе с ними поспешила bdncnmjs за нартами.
     И Урызмаг порадовался, что Бората вместе со всеми участвуют в походе.
     Сидамон сказал нартам.
     — Уаиг Схуалы умертвил моего отца, я прежде всего должен отомстить за его кровь. Все стада убийцы и добро его мы угоним и унесем с собой. Прошу вас, начнем с этого.
     Но Сырдон возразил ему.
     — Уаиг далеко живет. По пути к нему мы сильно размножимся, зато, назад возвращаясь, очень многих не досчитаемся.
     Сидамон разгневался на Сырдона и уже схватился было за меч, но Ацамаз остановил его.
     Долго совещались нарты, куда им двинуться, и все же наконец согласились с Сидамоном.
     Семь дней и семь ночей ехали они, на восьмой день добрались до степей Кирмыза. Там встретился им пастух.
     — Скажи нам, пастух, почему так много ухабов и рытвин на этой равнине? Почему так много здесь сломанных деревьев и столько пыли колышется в воздухе.
     И пастух им ответил.
     — О, были бы вы свидетелями того, что происходило здесь! Схуалы сражался тут с нартом! Деревья вырывали они с корнями и били ими друг друга. Скалы да камни разбивали друг о друга. В землю они упирались с такой силой, что оставляли после себя ямы. А пыль над ними такая поднялась, что до сих пор она не осела.
     Так нарты напали на след своего кровника. И опять спросили они пастуха.
     — А что там за пещера в горах.
     — Здесь уаиг Схуалы осилил нарта Бцега. Нарт застрял в расселине, уаиг отрезал ему уши, сунул их себе в карман, а затем с высоты Уарпп швырнул Бцега на Площадь нартов.
     И тут поняли нарты, насколько силен уаиг Схуалы, и спросили у пастуха.
     — А чей ты скот пасешь.
     — Уаига Схуалы. Он сам на охоте, до вечера не вернется.
     — А как можно убить его? Ты знаешь о том или нет? —  спросил пастуха Сидамон.
     — Насколько я могу знать, обычной смерти он не боится. Никто, кроме жены его, не может знать, от чего придет к нему смерть.
     И тогда Сидамон сказал Ацамазу.
     — Сегодня ты будешь мне нужен. Захвати свою золотую свирель и пойдем со мной. А вы, нарты, дождитесь нас здесь.
     Нарты остались на месте, а Сидамон и Ацамаз добрались до дома уаига Схуалы. Когда приблизились они к его дому, Ацамаз заиграл на свирели. И сразу трава пошла в рост и выросла вдвое выше, а сухие стебли её зазеленели. Листва на деревьях стала гуще, птицы слетелись к Ацамазу и запели, и звери собрались из лесу и пустились в пляс.
     Услышала жена уаига Схуалы звуки золотой свирели, захотелось ей сплясать, и тотчас же послала она к Ацамазу.
     — Приходи с товарищем ко мне в гости.
     — Если получу я право говорить с тобой, тогда могу я прийти, hm`we не приду! —  велел передать Ацамаз жене уаига.
     — Сколько вам захочется, столько и говорите, —  велела передать она.
     После этого нарты вошли в дом уаига. Хорошо приняла их хозяйка. Когда стемнело, сказала она гостям.
     — Мой муж на охоте, ему уже домой пора. Он может принять вас за своих врагов, и тогда не ждите пощады. Потому спрячу я вас в потайной комнате, там вы можете ничего не бояться.
     Спрятала она молодых нартов в потайной комнате. А тут как раз вернулся уаиг и сразу спросил у жены.
     — Слышу я, пахнет аллон-биллоном.
     — О муж мой! —  ответила ему жена. —  Наше селение посетили двое юношей, один играл на свирели, а другой выплясывал на кончиках пальцев. Люди диву давались, такого чуда никогда мы не видели. Вот их запах и остался в этой комнате.
     Больше ни о чем не спросил уаиг, только встал с места, сунул руку между главным столбом и поперечной балкой потолка, достал оттуда кинжал-невеличку, до блеска натер его и семь раз увеличил этим свою силу. Затем положил он кинжал на место.
     С утра уаиг опять ушёл на охоту. А юноши вышли из потайной комнаты, и еще лучше, чем вчера, заиграл Ацамаз на свирели, и на остриях кинжалов сплясал нартскую пляску Сидамон.
     А в селении уаига Схуалы все восторгались и удивлялись: что за юноши, откуда они взялись? Слушая свирель Ацамаза, скот уаигов, резвясь, рассыпался по пастбищам. Увидев это, уаиг Схуалы напугался и прискакал на своем коне туда, где пасся скот и где нарты должны были, по условию, дождаться Ацамаза и Сидамона.
     Дыхание коня уаига подбросило вверх нартов, и лишь кое-кто удержался, схватившись за деревья. Таким образом Сырдон оказался вдруг около уаига Схуалы.
     Уаиг с гневом спросил его.
     — Что за собака, что за осел? Эго ты встревожил мой скот.
     — Это ты сам осел и собака! А скот твой встревожил тот, кто сейчас развлекает твою жену, —  ответил ему Сыр-дон.
     Эти слова взбесили уаига, и он повернул коня к дому. Пока он добирался до дома, Сидамон успел спросить жену уаига.
     — Если откроешь нам тайну жизни и смерти твоего мужа, мы подарим тебе нашу свирель.
     — Мужу моему смерть принесет кинжал-невеличка. Одной царапины этого кинжала достаточно, чтобы умертвить его.
     Показала она нартам, где спрятан этот кинжал, достал его Сидамон и сказал Ацамазу.
     — Торопись скорее к нашим! Угоняйте скот, а с уаигом я сам управлюсь.
     Ацамаз уехал к своим. Прискакал уаиг домой. Сначала они, не слезая с коней, схватились с Сидамоном, но долго никто из них не мог одолеть другого. Схватил тогда уаиг Сидамона и вместе с конем швырнул его с Уартского хребта. Подломились ноги у коня Сидамона, тогда уаиг соскочил со своего коня, и схватились они в пешем бою.
     Сидамон швырнул уаига в болото. И уаиг там увяз. Сидамон спустился к нему, и снова они схватились. Нарты издалека наблюдали за битвой. Три дня и три ночи сражались они, но так и не одолели dpsc друга. И тогда Ацамаз крикнул.
     — Уаиг Схуалы! Угоняют твой скот.
     И сразу у уаига силы пропали. Попытался он вырваться из рук Сидамона и уже вырвался было, но Сидамон ударил его кинжалом-невеличкой. Зашатался уаиг Схуалы и замертво упал на землю.
     Как радовались нарты! Забрали добро уаига, его драгоценные вещи, и угнали его скот, —  а как же иначе? Ацамаз и не подумал отдать жене уаига свою свирель, и с шутками и смехом вернулись нарты домой.
     На поминки отцу Сидамон отдал ту долю скота уаига, какую полагалось отдать на поминки. Все остальное поровну разделили между нартами. После этого Сидамон в почете жил среди нартов до самой своей смерти.
=========================
------
     Гибель нартов!!
=======
     Всю жизнь провели в битвах доблестные нарты. Силу многих насильников сломили они. Уаигов истребили до последнего и даже вступили в борьбу с духами земными и небесными. Семь раз по семь уничтожали духов небесных и в два раза больше духов земных.
     Не с кем уже было им помериться силами. Задумались нарты, и тогда бедовый Сырдон, сын Гатага, сказал.
     — Вы вот молитесь Богу. Лучше бы испытали его силу! Нарты ответили.
     — Хотя мы и молимся ему, но не знаем, где он.
     — Вы только разгневайте его, он тогда сам к вам явится, —  сказал Сырдон.
     — А чем мы его можем разгневать? —  спросили нарты.
     — Что б вы пропали, нарты, как вы непонятливы! —  сказал Сырдон. —  Перестаньте молиться ему, забудьте его имя, словно его нет. Переделайте ваши двери, чтобы стали они высоки и чтобы, входя в дверь, не нужно было бы вам нагибать голову, а то Бог думает, что вы ему кланяетесь. Сделайте все это, и он сам найдет вас.
     Нарты сделали все, что посоветовал им Сырдон. Двери свои сделали высокими, перестали молиться. Когда перестали они поминать Бога, прислал он к ним ласточку.
     — Лети от меня к нартам и спроси их, чем они обижены. Прилетела ласточка, села на молодое деревцо, что росло на нартском нихасе, и защебетала по-хатиагски.
     — Я к вам как посредник прислана. Человек, которому вы поклонялись, прислал меня, чтобы спросить вас: «Что я сделал, нарты, такое, из-за чего вы обиделись?» Урызмаг понимал по-хатиагски и обратился к нартам.
     — Тот, кого мы искали, сам прислал к нам посредника. Посреднику надо дать ответ. Подумайте об этом и мне единодушно, как бы в один голос, сообщите ответ.
     — А чего нам обсуждать! —  сказали нарты. —  Это дело давно обсуждено. Долго служили мы Богу, а он ни разу нам не показался даже. Теперь пусть выходит он против нас, пусть померится с нами силой.
     Урызмаг передал все ласточке.
     Улетела ласточка, явилась к Богу и передала ему слова нартов.
     Бог опять послал ласточку.
     — Вернись еще раз и скажи им: в случае, если я вас осилю, то чего вы хотите — чтобы я полностью искоренил ваш род или чтобы все-таки оставил после вас плохое потомство.
     Опять прилетела к нартам ласточка, передала им слова Бога. Переглянулись нарты и сказали.
     — Если хочет искоренить наш род, то пусть совсем искореняет.
     Тут заговорили некоторые неразумные.
     — Чем быть без потомства, пусть лучше хоть плохое потомство останется.
     И тогда сказал Урызмаг.
     — Чем оставить плохое потомство, лучше остаться совсем без потомства.
     И все нарты согласились с тем, что сказал Урызмаг. Ласточка полетела к Богу и рассказала ему о том, что решили нарты.
     — Нет тебе от меня покоя, —  сказал Бог ласточке. —  Но прошу еще раз, полети к нартам и скажи им, что все, кто может одеться, в доспехи, пусть придут в следующую пятницу в поле Хиза, на место сражения нартов, и тогда я им покажусь.
     В третий раз прилетела ласточка к нартам и передала им слова Бога. И обрадовались нарты.
     — Вот, с самим Богом будем сражаться! —  говорили они. —  Теперь мы узнаем, каков он.
     И в следующую пятницу все нарты, кто мог держать в руке оружие, обгоняя друг друга, спешили на поле Хиза, где было назначено сражение. И все жители нартских селений, женщины и дети, заняли места на возвышенностях Уаз, чтобы смотреть на эту битву.
     Не хотелось Богу уничтожать нартов, и прислал он к ним своего вестника Уастырджи, и велел ему передать нартам.
     — Отправляйся к ним и скажи: "Нарты, я вас очень люблю, не хочу истреблять вас. Еще раз подумайте, я могу вам даровать или вечную жизнь, или вечную славу — из двух одно!» Явился Уастырджи к нартам и поведал им решение Бога.
     — Для чего нам вечная жизнь? —  сказали нарты. —  Разве диво жить без конца? Вот если бы слава о нас навсегда осталась на земле — этого хотим мы.
     Вернулся Уастырджи к Богу и сказал.
     — Нарты говорят: нам не нужна вечная жизнь, дай нам вечную славу.
     Тут Бог разгневался на нартов и проклял их.
     — Пусть однодневный труд ваш не даст вам больше одной мерки зерна.
     И это проклятие сбылось над нартами. Сколько копен хлеба ни обмолотят нарты за день, а больше одного мешка зерна не получается. Но смышлены были нарты, пораздумали они и стали обмолачивать за день всего по одному угасу, что из семи снопов. С каждых семи снопов стали получать они по одному мешку в день, а с каждой копны — по десять мешков.
     И по-прежнему в сытости проходила у них жизнь.
     Узнал об этой хитрости Бог, еще раз их проклял, и оставались поля их вечно зелеными при солнечном свете, а зрелыми и годными к жатве делались только ночью.
     Когда ни выйдут днем, а хлеба все еще зелены. Тогда попробовали они по ночам жать. Но только подойдут к ниве, сразу зрелые хлеба превращались в зеленя.
     Опять пошли нарты на хитрость. Поставили они шалаши возле нив своих и с вечера уходили туда, вооруженные луками и стрелами. На стрелы надевали они раздвоенные наконечники и по ночам пускали стрелы по созревшим хлебам. Раздвоенными наконечниками срезали они колосья, и колосья эти оставались зрелыми. Теперь, когда нарты мололи хлеб, не отделяли они стеблей от зерен и мололи все вместе.
     Так прожили они еще один год. А потом сказали друг другу.
     — Что ж это делаем мы? Ведь сами мы дали согласие Богу: чем бесславная жизнь, лучше гибель со славой. —  Тут каждый из них вырыл себе могилу и бросился в нее.
     Так пришёл конец прославленным нартам.
=========================
------
     Нарт Зиваг, ленивец и красавица Агунда дочь Бурафарныга из рода Бората. Отдельное сказание!!
=======
     Два нартских рода — Ахсартаггата и Бората — жили по соседству. В роду Ахсартаггата было много доблестных мужчин, но жили они победнее, чем Бората. Зато в роду Бората мужчины были слабее. Но и среди Ахсартаггата проживал один никчемный нарт, и звали его Зиваг, что значит «ленивец».
     Однажды все именитые мужи Ахсартаггата ушли в поход, и в домах Ахсартаггата даже дров не стало, так как некому было ездить за ними в лес. А Зиваг не хотел работать и даже не выходил из дома. Лежал все время на боку и даже ел лежа. Женщинам Ахсартаггата надоело топить дровами, которые они выпрашивали у соседей, и одной из них пришло в голову: давайте, мол, запряжем волов, положим Зивага на арбу и погоним волов прочь из дому. Или Зиваг пропадет, или уж привезет откуда-нибудь дров.
     Запрягли две пары волов, одну арбу привязали позади другой, в заднюю арбу положили Зивага, который даже и не проснулся, и погнали волов прочь из селения. Пришли волы в глубь леса, куда они привыкли ходить за дровами. Пока волы шли, Зиваг спал, и так проспал целый день. А когда волы остановились, он проснулся, видит — уже солнце клонится к вечеру.
     «Теперь гибель моя пришла», —   сам себе сказал Зиваг. Что делать? И он взмолился.
     — Прошу я, Бог, такой милости, чтобы мои две арбы наполнились самыми лучшими дровами и чтобы волы сами повернулись головами к селению.
     А у нартов был такой дар: о чем они ни попросят Бога, то исполнится. И тут же исполнилось то, о чем просил Зиваг: обе арбы оказались полны дров и волы повернулись головами к селению. Волы тронулись, и Зиваг беззаботно развалился на дровах.
     Волы шли себе и шли, и под конец пришли в селение нартов. Дорога из лесу пролегала мимо башни Бурафарныга из рода Бората. Как только арбы достигли этой башни, дочь Бурафарныга красавица Агунда посмотрела с вершины башни и расхохоталась.
     — Вот так чудо! Каких два огромных воза дров привез этот никчемный нарт из рода Ахсартаггата.
     Обиделся на это Зиваг, посмотрел он вверх на красавицу Агунду и сказал.
     — Агунда, дочь Бурафарныга из рода Бората! Ты издеваешься надо мной. Так пусть в наказание за обиду, которую ты мне нанесла, случится такая беда, что ты родишь ребёнка, не познав мужчины. И все нарты будут смеяться над тобой.
     И волы, волоча возы с дровами и Зивагом, лежащим на дровах, добрались до дому. Женщины Ахсартаггата были очень удивлены и обрадованы и говорили между собой.
     — Посмотрите, сколько дров привез нам Зиваг! А Зиваг слез с арбы, вошёл в дом, сел у очага и сказал женщинам.
     — А вы что думали, я пропаду.
     Проклятие Зивага над дочерью Бурафарныга красавицей Агундой вскоре исполнилось, она оказалась беременна. Каково это было Бурафарныгу! Многие сватались к его дочери, и он всем отказывал, не находя достойного для нее человека. А теперь — что за позорное дело случилось! Да и семи братьям Агунды было нелегко, когда среди нартов разнеслась молва, что красавица Агунда беременна неизвестно от кого. Девицу спросили, как это с ней случилось и от кого она понесла. Дгунда сказала.
     — Никого я не знаю и ничего я не совершила! Но было так, что посмеялась я раз над Зивагом из рода Ахсартаггата, и он проклял меня: «За то, что ты надо мной посмеялась, наступит такой день, что ты, не познав мужчину, родишь ребенка!» — На свете нет никого хуже Зивага Ахсартаггата, —   говорили Бората. —   И если в нем причина этой беды, так надо уничтожить и его, и Агунду.
     — Еще не было такого случая у нартов, надо тут рассудить, —   говорили нарты.
     Передали дело судьям, и те рассудили так: зашить Зивага и Агунду в буйволиную шкуру и бросить их в реку. К тому времени у Агунды родился сын, и его решили оставить при матери: пусть разделит её судьбу.
     Целиком, как для бурдюка, содрали шкуру с буйвола, чтобы зашить в нее Зивага, Агунду и её сына и бросить всех в реку. Тогда Агунда сказала.
     — Вот вы нас губите, хотя мы ни в чем не виноваты, но, говорят, невинный и в реке не тонет. Всяко бывает! Потому дайте мне взять с собой мои вещи: ножницы, иголку, наперсток и нитки. Может, все это еще понадобится мне.
     Люди согласились исполнить её просьбу. Потом их втроем зашили в буйволиную шкуру и бросили в большую реку.
     Кто знает, как долго несла их река, но под конец выбросила их на берег. Поняв это, Агунда попросила Зивага.
     — Сын Ахсартага, кажется, что мы теперь уже не на воде. Если бы ты выглянул наружу..
     — Ой, дочь Бурафарныга Бората, не жди от меня таких трудных дел, делай сама, что придумала.
     Тогда Агунда взяла ножницы, разрезала буйволиную шкуру по шву, и они вышли наружу.
     — Вот мы на твердой земле, —   сказала Агунда Зивагу. —   И надо, чтобы не лил на нас дождь и не жгло нас солнце. Давай построим шалаш и натянем на него эту буйволиную шкуру.
     — Нет, не жди от меня ничего! Если что задумала сделать, делай сама, —   ответил Зиваг.
     И бедняжка Агунда кое-как построила шалаш и накрыла его буйволиной шкурой.
     — Теперь у нас есть кров. Но что нам делать, чтобы раздобыть пищу? —   спросила Агунда. —   Я уже испытала, какой у тебя есть дар, так попроси, чтобы мы не умерли с голоду.
     И взмолился Зиваг.
     — О Бог, ты видишь, мы были невинны, и все же нарты хотели нас погубить! Ты нас спас, так не дай нам погибнуть.
     И сразу перед ними оказалась пища, и они насытились, —   а как же иначе.
     Так и зажили они. Мальчик подрос, сделал себе лук, сызмальства начал охотиться. Убивал он зайцев и прочую мелкую живность. Ведь охотиться на оленей у него еще сил не хватало. Один раз мальчик, вернувшись с охоты, сказал.
     — Вон там, на высоком месте, вышёл я на чудесную поляну. Давайте перейдем туда жить.
     Перенесли они свой шалаш и стали жить на новом месте. Сколько там прожили, кто знает, но вот Агунда сказала Зивагу.
     — Ну-ка, пошевеливайся! Неужели тебе твой чудесный дар понадобился только для того, чтобы взвалить на меня свою обиду? Доколе мы будем жить в шалаше? Помолись, чтобы для нас здесь воздвигся красивый дом.
     Даже молитва казалась Зивагу таким трудным делом, будто ему приходилось платить за нее большие деньги. Но женщина не давала ему покоя, и он взмолился.
     — Боже, сделай так, чтобы здесь воздвиглась бы для нас высокая башня и железный замок.
     И молитва его тут же исполнилась. Высокая башня и железный замок встали перед ним.
     Живут Агунда и Зиваг в этом замке, стали даже и хлеб засевать. Мальчик подрастал и охотился.
     — Есть у нас и дом и пища, —   сказала опять Агунда. —   Но хорошо бы иметь нам табуны коней, отары овец и стада коров вместе с пастухами.
     И стоило Зивагу опять помолиться, как на равнине возле замка появилось все то, о чем он просил. Стали они жить-поживать, —  а как же иначе.
     Поднялся раз отец Агунды Бурафарныг на вершину своей башни и оглядел все вокруг. И вдруг увидел, что далеко в степи, где раньше никто не жил, поднялась высокая башня и рядом с ней замок. Пришёл Бурафарныг на нихас и сказал.
     — Поглядите-ка, нарты, вон в ту сторону: ведь там никогда никто не жил. А теперь там виднеется башня. Что бы это могло значить.
     Старики, сидевшие на нихасе, потолковали, поговорили и решили, что надо бы послать туда и разведать, кто там живет. Род Ахсартаггата послал Сослана, а род Бората — Бурафарныга.
     Приехали разведчики к берегу большой реки и видят: на том берегу башня, и замок при ней. Попытались Сослан и Бурафарныг перебраться через реку, но кони их не шли в глубокую воду, и они вернулись домой. Агунда видела, как искали они брода, и сказала Зивагу.
     — Без соседей не сможем мы жить, а кто к нам сюда доберется? Потому проси у Бога, чтобы через реку перекинулся мост, тогда возле нас поселятся люди.
     Помолился Зиваг, и перекинулся через реку крепкий мост.
     Поехали раз на охоту нарты, четверо Ахсартаггата и четверо Бората. Были среди них Сослан и Бурафарныг. Случайно оказались нарты поблизости от того места, где жили Зиваг и Агунда. Смотрят, в том месте, где искали они брода, перекинут через реку крепкий мост. Удивились Сослан и Бурафарныг: кто его так быстро построил? Перешли нарты по мосту, чтобы узнать, что за башня и железный замок. Когда приблизились они к замку, оттуда выбежал мальчик и повел их в гостевую.
     Агунда, конечно, узнала нартов, но не вышла к ним.
     — Скажи хозяину, что мы хотели бы его повидать, —   передали нарты через мальчика.
     Мальчик рассказал матери их просьбу.
     — Скажи им, что хозяин уехал в поход и вряд ли даже через неделю вернется, —   ответила Агунда. Выслушав мальчика, нарты сказали.
     — Мы его и неделю подождем.
     Целую неделю, от одного сегодня до другого сегодня, угощала нартов Агунда. Кушанье за кушаньем, напиток за напитком посылала она им. Но сама к ним не показывалась, и прислуживал им мальчик. И тогда Сослан сказал Бурафарныгу.
     — Они уже неделю кормят нас, а хозяина дома все не видно. Пора нам уехать.
     — Едем, —  сказал Бурафарныг. —   Зайди и поблагодари хозяйку.
     Сослан зашёл в ту комнату замка, где горит огонь в очаге. Агунда сидела у очага, но даже лица своего не открыла и ни единого слова ему не сказала. И даже не предложила ему запаса пищи, которую полагается дать гостю в дорогу. Нахмурил брови Сослан и вернулся к своим товарищам в гостевую.
     — Что с тобой? Чего ты так нахмурился? —  спросил Бурафарныг.
     — Хозяйка была ко мне неприветлива — так чему же мне радоваться? —   ответил Сослан.
     — Не уеду я отсюда, не повидав этой хозяйки, —   сказал Бурафарныг. —   Если она поначалу оказала нам такой ласковый прием, значит, за что-то она рассердилась на нас. —   Пошёл Бурафарныг к хозяйке, но только он глянул в дверь комнаты, где горел огонь в очаге, сразу узнал он свою дочь. Крепко обнялись они.
     Оленье бедро и кувшин с ронгом поднесла Агунда Бурафарныгу, и Бурафарныг принес все это как дар хозяйки своим товарищам. И стал он смеяться над Сосланом.
     — Ты считаешь себя среди нас самым доблестным, а теперь видно, кто из нас настоящий мужчина. Хозяйка на тебя как следует даже и не взглянула, и слова тебе не сказала, и подарка тебе не поднесла, а видишь, какой она мне прием оказала! Будешь ли ты после этого считать себя более достойным мужчиной, чем я.
     Сослан не спускал обиды никому. Схватился он за рукоять меча и, конечно, натворил бы бед, но Бурафарныг рассмеялся и сказал ему.
     — Эх, Сослан, да ведь хозяйка этого дома приходится тебе невесткой! По обычаю она стесняется тебя, потому и не глядела она на тебя и не заговорила с тобой.
     И когда Сослан и нарты поняли, что случилось, очень обрадовались они. И еще лучшие блюда стала посылать им Агунда.
     — Вот досада какая: ведь здесь живут свои, нартские люди, и мы об этом не знали! —  сказал Сослан. И обратившись к мальчику, он попросил: — Иди и скажи хозяйке: в этом доме, наверное, и хозяин есть, пусть она его покажет нам.
     Мальчик передал матери слова Сослана.
     — Ну, пусть тогда придут к нашему хозяину, —   сказала Агунда. А сама пошла к Зивагу, который по своему обыкновению лежал.
     — Они придут к тебе, и ты скажи им так: не стоите вы того, чтобы с вами разговаривать и чтобы ради вас вставать с постели. Вы хотели погубить нас, невинных, но видите, невинный и в воде не тонет.
     Когда Сослан и с ним другие нарты зашли к Зивагу и узнали его, он им сказал все то, чему научила его Агунда. Молча выслушали они его. Потом Зиваг спросил их.
     — А как вы сейчас живете.
     — Живем, как прежде жили, —   ответили нарты.
     — Если так, то поселяйтесь вот здесь, рядом с нами, как-нибудь проживем.
     И тут Сослан и Бурафарныг, поняв, что справедливы были слова Зивага и что оба они с Агундой невинны и Бог потому наградил их, печальные вернулись в селение нартов.
     Люди собирались вокруг охотников и спрашивали, где они были столько времени. Охотники рассказали, как хорошо живут те самые, кого они хотели погубить, и нартам стало стыдно.
     — Мы сами перед ними виноваты, неправилен был наш суд! Верно говорят: невинный и в воде не тонет.
     После этого нарты стали часто навещать Агунду и Зивага. Им понравилась местность, где стоял замок. И некоторые нарты решили туда переселиться. Агунда пришла к Зивагу и сказала.
     — Попроси-ка у Бога дома для тех людей, которые хотят стать нашими соседями.
     Зивагу не хотелось делать этого, он еще зол был на нартов, но женщина опять взяла верх над его ленью, и он помолился.
     — Прошу тебя, Бог, пусть ниже нас по течению реки построится много домов, но чтобы ни один не был лучше нашего.
     Все стало по этой молитве. В новом селении поселились Ахсартаггата и Бората и стали жить дружно.
=========================
------
     Нарт одинокий. Отдельное сказание!!
=======
     В селении нартов проживала вдова из рода Ахсартаггата. Был у нее единственный маленький сынок, и прозвали его Одинокий.
     Раз вечером кто-то крикнул у дома вдовы.
     — Эй, Одинокий, здесь ли ты? Одинокий быстро вышёл на улицу.
     — Я здесь. Кто ты и откуда.
     — Я от нартского общества выборный, —   ответил тот. —   Завтра твоя очередь пасти скот нартов, и я сообщаю тебе об этом.
     Опустив голову, вернулся в дом Одинокий. Он раздумывал о том, как ему справиться одному с таким множеством буйного скота.
     — Что с тобой, мальчик, почему ты вернулся печальным? —   спросила его мать.
     — Чего же мне веселиться: завтра моя очередь пасти буйный нартский скот. Разве одному мне под силу справиться с таким огромным стадом.
     — Не печалься, мальчик. Одинокий всегда выносливее всех, как-нибудь справишься.
     В то время, когда вели они этот разговор, опять кто-то окликнул с улицы.
     — Эй, Одинокий, здесь ли ты? Одинокий быстро вышёл из дома.
     — Здесь я, а где же мне быть? Кто ты и откуда.
     — Я к тебе гонцом, —   ответил тот. —   У побратимов твоего отца на востоке будет завтра семейный раздел, и если ты не будешь у них, навлечешь на себя их недовольство29.
     Опечалился Одинокий и, вернувшись в дом, не говоря ни слова, в тяжком раздумье опустился на скамью.
     — Что с тобой, мальчик? Что тебя так вдруг рассердило? —   опять спросила его мать.
     — Как же мне не сердиться? Завтра у побратимов моего отца на востоке будет семейный раздел, и я должен обязательно присутствовать при этом. Если же я не буду там, навлеку на себя их недовольство. А тут еще надо завтра пасти буйный нартский скот.
     — Не горюй, мой мальчик. Одинокий вынослив, может, как-нибудь справишься, —  сказала мать.
     Пока они вели этот разговор, кто-то опять крикнул под окном.
     — Эй, Одинокий, здесь ли ты.
     И опять Одинокий быстро вышёл из дома.
     — Здесь я, а где же мне быть? Кто ты и откуда.
     — Я принес тебе плохую весть. Завтра рано утром убийца твоего отца собирается увезти девицу, просватанную за тебя, в жены своему сыну. Торопись, не то убийца твоего отца ускользнет от тебя, да и невесту свою прозеваешь.
     Одинокий вернулся домой, сел на скамью, и слезы градом посыпались у него из глаз.
     — Что с тобой? —  спросила мать. —  О чем ты плачешь, мой мальчик? Что тебя опечалило.
     — Как мне не плакать, нана, —   ответил Одинокий, —   как не печалиться! Некому за меня заступиться, и никто меня не боится! Когда я вырасту, и то люди будут издеваться надо мной и кричать.
     "Одинокий! Одинокий!» — Ничего, мое солнышко, —  сказала ему мать. —  С утра не на весь день погода. Что тебя еще опечалило.
     — Получил я плохую весть: завтра рано утром убийца моего отца хочет увезти девицу, за меня просватанную, в жены своему сыну. «Поторопись, —   сказал мне вестник, —   не то убийца твоего отца ускользнет от тебя, да и невесту свою прозеваешь!» Все худшее собралось вместе на завтрашний день. И очередь пасти нартский скот подошла, и побратимы отца моего совершают раздел, и я должен присутствовать при этом, а тут еще завтра рано утром убийца моего отца увезет мою невесту в жены своему сыну. Разве, по чести, могу я упустить убийцу моего отца, прозевать свою невесту, хотя я и в глаза не видел убийцу своего отца и совсем не знаю девицу, за меня просватанную! Что же может быть хуже всего этого, нана, что.
     И мать ответила своему единственному дорогому дитяте.
     — Ничего, единственный свет в моем окошке! Погода с утра не на весь день становится. Подумай, может, что и придумаешь. Ты многого не знаешь, я все тебе расскажу. Был у твоего отца побратим-товарищ, и однажды вместе ушли они на охоту. Я тогда ожидала тебя, а жена побратима—товарища твоего отца—тоже ожидала ребенка. И дали клятву друг другу отец твой и его друг-побратим: «Если у нас у обоих родятся сыновья—пусть будут братьями! Если родятся девочки—станут сестрами друг другу, если же у одного родится сын, а у другого дочь — мы их поженим!» У побратима твоего отца родилась дочь, а у нас родился ты. Вот откуда у тебя невеста. А убийца твоего отца — это жестокосердый Сайнаг-алдар, чтобы без остатка расплескалась его спесивая сила! А ты пока расти-подрастай, мой светик, и помни: с утра не на весь день становится погода.
     Так утешала бедная вдова своего сына, хотя сама чувствовала, как тревога подступала к самому её горлу. Молча сидели мать и сын, и тут вдруг юноша спросил.
     — А как ты думаешь, белый конь моего отца еще годен на что-нибудь.
     Мать сразу ободрилась, услышав этот вопрос.
     — Белый конь твоего отца хорош, —   сказала она, —   если только ты с ним справишься.
     — А сохранилось ли после моего отца что-нибудь из его оружия? —  спросил Одинокий.
     — Как же, как же! На чердаке сохранились и кинжал его, и меч, но покрыла их ржавчина, —   ответила мать.
     Всю ночь не сомкнул глаз Одинокий. Разыскал он заржавленный меч и кинжал своего отца и до блеска наточил их на камне. Навострил он также и стрелы. Долго занимался он отцовским белым конем, готовя его к трудному дню. На следующий день рано утром сел Одинокий на белого отцова коня и спросил у матери.
     — Каков я, нана, на отцовом коне.
     — Пусть нана твоя за тебя принесена будет в жертву! —   ответила ему мать. —   Как утренняя роса блестит под лучами солнца, так ты блестишь на отцовом коне.
     — Чем человеку жить бесславно, лучше совсем не жить. —  грустно сказал Одинокий, взмахнул плетью и поехал со двора.
     — Мальчик мой, очаг дома моего! Задержись, я еще что-то тебе скажу! —   крикнула мать.
     Юноша придержал коня, и мать сказала ему.
     — Как утренний ветер при утреннем солнце серебристый колышет ковыль на белой горе и он красуется и сверкает, так ты красуешься и сверкаешь на белом отцовом коне.
     — Если я так прекрасен30, то что может лучше предвещать мне прекрасную жизнь? Можно ли досыта насладиться радостной жизнью и боевыми походами! —   весело воскликнул Одинокий, взмахнул плетью и поскакал на своем белом коне на нартскую площадь, быстро собрал в одно стадо буйный скот нартов и погнал его на пастбище. Оставив скот пастись, направил он белого отцова коня на восток, туда, где жили побратимы — друзья его отца, и вскоре был уже с ними.
     Пожелал он братьям, друзьям, своего отца, доброго дня и посоветовал им.
     — Лучше живите по-прежнему вместе! О том, что одинокий беднее бедного, этого никто не знает лучше меня. Но ответили ему братья.
     — Пусть мы будем самые несчастные после раздела, но все же мы просим: раздели нас по справедливости.
     — Прошу вас, откажитесь от этой несчастной мысли о разделе! —   сказал им Одинокий. —  Ведь большую ошибку вы совершаете. Разделиться легко, но каждый из вас станет одинок, а одинокий подобен единственному дереву, что выросло у дороги. Каждый норовит ударить по стволу и он покрывается шишками. Когда у дороги растет одинокое дерево, каждый норовит пригнуть его и сесть на него, и оно вырастает искривленным. Я одинок, и сегодня три обязанности сразу легли на меня. А как я могу, одинокий, исполнить все три? Вот об этом-то я и горюю, потому и прошу: выкиньте из головы эту затею, прекратите раздел, живите вместе.
     — Об одном мы просим тебя: раздели нас, пожалуйста! —   сказали три брата. —   Долго раздумывали мы о том, что ты сказал, и пока была у нас возможность жить вместе, мы за тобой не посылали. Но не можем мы больше жить вместе, вот и послали мы за тобой и просим: раздели нас.
     Видит Одинокий, нет у него иного исхода, и он по справедливости разделил братьев. Тут же вывел он своего коня и вскочил на него.
     — Что это ты? Куда ты торопишься? —   спросили его братья.
     — У меня дело! —   ответил Одинокий.
     — Нельзя тебе так быстро от нас уезжать, садись с нами за стол, помолись за нас, поешь на дорогу.
     Но Одинокий не соглашался. Тогда вышла их мать и сказала.
     — Я знаю о твоем деле. Но прошу, слезай с коня, выпей хоть чашу ронга, отведай жертвенный кусок, приготовленный моими руками. И тогда будет путь твой удачен.
     Разве мог возразить Одинокий? Слез он со своего коня и вошёл обратно в дом. Сесть за стол он не сел, стоя произнес молитву, выпил чашу ронга, но ничего не отведал, —   он сыт был своими заботами. Поблагодарил, вскочил на своего белого коня и тронулся в путь. Скачет, скачет Одинокий, и вот в полдень прибыл он в селение побратима своего отца. Несколько раз ударил он плетью своего коня, и просватанная за него девица, по удару плети узнав, что приехал Одинокий, выглянула из окна. И Одинокий сказал ей.
     — Эй, коварная, почему ты обманула меня.
     — Я ни в чем не виновата, это меня вынудили, —   ответила девица.
     — Если так, то выходи ко мне, садись со мной на седло, и поедем.
     И девица сказала.
     — Разве достойно тебя так увозить меня? Нет, поезжай отсюда вниз, на развилку семи дорог, и сам узнаешь, как тебе надлежит поступить.
     Ударил Одинокий своего коня и быстро поскакал на развилку семи дорог. Там надел он на коня треножные путы, пустил его пастись, а сам, подложив под голову седло, лег и попробовал уснуть. Но разве могли заботы оставить его в покое.
     «Обманула меня коварная.»— подумал он, вскочил с земли, быстро сел на коня и хотел вернуться к дому своей невесты. Но только немного проехал — вдруг земля заколебалась, туман наплыл, а над ним что-то вроде дыма заклубилось, и выше тумана и выше дыма взлетели черные вороны. Удивился Одинокий: откуда бы все это в такой солнечный день? А это дружки Сайнаг-алдара ехали за невестой. От топота их коней земля дрожала, туман — это была пыль, поднявшаяся из-под копыт, а что казалось дымом — было паром, вылетавшим из конских ноздрей. И не черные вороны взлетали — это комья земли вылетали из-под копыт коней.
     Одинокий ехал навстречу им, и каждый из спесивых дружек своим конем норовил толкнуть коня Одинокого: давай, мол, посостязаемся на конях.
     — Оставили бы вы меня лучше в покое, ведь я еду своей дорогой, —  сказал Одинокий.
     Тогда четыре всадника из тех, что ехали за невестой, повернули обратно. А нужно знать, что один из них был сам Сайнаг-алдар. Повернули они коней и сказали Одинокому.
     — Давай посостязаемся на конях.
     — Давайте посостязаемся, —   ответил Одинокий.
     — Если состязаться, то вот как, —  сказал ему Сайнаг-алдар. —  Ты встань мне поперек дороги, а я толкну тебя конем: если ты сдвинешься с места—значит, ты проиграл, если уступлю я — я проиграл.
     — Пусть будет так, —  согласился Одинокий и поставил белого коня своего отца поперек дороги. Отъехал далеко Сайнаг-алдар, потом разогнал коня вскачь, со всей силы толкнул Одинокого, но его белый конь даже не шевельнулся.
     — Ты проиграл, Сайнаг-алдар, —   сказал Одинокий, —   но я прощаю тебе. Теперь ты становись, и я толкну тебя.
     Не стал далеко отъезжать Одинокий, прямо с места направил он коня своего на коня кровника. Толкнул его — и похоже, что толкнула его гора, —   в сторону отлетел Сайнаг-алдар, и разорвало его надвое, а конь свалился по другую сторону — тоже разорвало его на две половины.
     Тут дружки жениха кинулись на Одинокого, но он выхватил свой меч. Как махнет в одну сторону — сразу улица, махнет в другую сторону — переулок. Так Одинокий истребил всех, кто покушался увезти его невесту.
     После этого прискакал Одинокий туда, где жила его невеста, хлестнул он коня плетью три раза, и конь взлетел выше башни её. Выглянула девица из башни, увидела своего Одинокого, засмеялась от радости и прыгнула ему в объятия. Превратилась ли она в муху, стал ли он комаром, только оба они унеслись прочь, и никто их не видел.
     Солнце еще стояло высоко, когда Одинокий, вернувшись домой, быстро внес девицу в свой дом, а сам опять вскочил на белого коня, поскакал туда, где паслось нартское стадо, и, покрикивая, пригнал его целым-целешенько в селение нартов.
     Когда Одинокий вернулся домой, все нарты собрались к нему и устроили большую свадьбу. Целую неделю, от одного сегодня до другого сегодня, просидели они за столами, плясали и пели, пировали и дивились доблести Одинокого. Да и как было не дивиться! За один день Одинокий сумел и буйное нартское стадо выпасти, и пригнать его в целости в селение, и побратимов отца своего разделить, и убийцу отца наказать, и привезти в дом свой невесту.
=========================
------
     Смерть Ахсара и Ахсартага. Уархаг и его сыновья!!
=======
     Вернулся Ахсар к своему шатру, открыл дверь и увидел Дзерассу.
     "О Бог богов! —   сказал он сам себе. —   Не отнимай у нас счастья нашего ни в пути, ни дома. Мог ли я думать, что Ахсартаг не только вернется живой, но и приведет в мой шатер свою невесту?"
     Взглянула Дзерасса на Ахсара и приняла его за своего мужа. Белокурые, высокие, искроглазые и широкоплечие братья были так похожи друг на друга, что только мать-земля да небожители могли
     Различать их.
     — Отчего ты так долго не возвращался? —  спросила Дзерасса. Ахсар ничего не ответил.
     — Что с тобой? Или ты не узнаешь меня? Ведь целый год прожили мы вместе под водой, в стране Донбеттыра!
     И убедился Ахсар, что перед ним жена его брата Ахсартага.
     Долго ходил Ахсартаг, но ни Ахсара не нашел, ни зверя не встретил. А тем временем настала ночь, и он остался в лесу, так как не хотел возвращаться без добычи.
     Дзерасса, принимая Ахсара за мужа, стала льнуть к нему, но видит, что тот отворачивается от нее.
     Пришло время ложиться спать. Молча постелил Ахсар свою бурку, легли они на нее и накрылись буркой Ахсартага. Но чтобы не было у него близости с женой брата, вытащил Ахсар свой меч и положил его между собой и Дзерассой. Это так рассердило Дзерассу, что, обиженная, она встала с постели и грустная села поодадь.
     Дверь шатра открылась, вошел Ахсартаг. Он принес тушу убитого оленя и целое дерево с корнями и ветвями, чтобы разжечь костер.
     Увидел он обиженную и печальную Дзерассу и спящего брата, и закралась ревность в его душу: что, если Ахсар совершил насилие над Дзерассой?
     И когда Ахсар проснулся, Ахсартаг разговаривал с братом нехотя и сердито. Ахсар понял, в чем заподозрил его брат. Как ему было тут не обидеться?
     Выхватил он стрелу, пустил ее вверх и взмолился:
     — Боже, пусть стрела моя взовьется двумя и вернется одной и вонзится в то место, которым я коснулся невестки своей, и пусть я умру от этого!
     Взвилась стрела, вернулась и попала в мизинец Ахсара. И он тут же умер. Тогда Дзерасса рассказала Ахсартагу все, как было. Отчаяние охватило Ахсартага: из-за него без вины погиб его брат! Выхватил он меч и, поставив его так, чтобы рукоятка упиралась в грудь Ахсара, а острие - в собственное сердце, всей тяжестью опустился на него. Меч вонзился в его сердце, и умер Ахсартаг.
     Рвет на себе волосы Дзерасса, царапает свои щеки, бьет себя по голове и по коленям:
     — О горе, что за черное горе постигло меня! Из-за меня погибли оба брата!
     В голос плачет-рыдает Дзерасса, эхом разносятся по горам ее причитания, и даже звери лесные затихли в глубокой печали, слушая, как она рыдает.
     Льет Дзерасса горючие слезы. Горе ее черной тучей низко нависло над телами братьев, подобно теплому дождю льются слезы Дзерассы на тела двух братьев. Села она между ними и до полуночи проплакала над телом Ахсара и от полуночи до утра- над телом Ахсартага.
     — Что мне теперь делать с ними? Разве могу я оставить их тут, чтобы вороны выклевали их огненные очи, чтобы лисицы обглодали их стройные колена и румяные щеки? Похоронила бы я их, но как самой мне это сделать?
     В это время Уастырджи - могучий дух на трехногом коне - с борзой собакой своей опустился с небес на землю. Услышал он голос Дзерассы, узнал из ее причитаний, что случилось. Предстал он пред Дзерассой и сказал ей:
     — О солнце солнц, украшение вселенной, о мой светлый мир и краса земли! Давно хожу я по твоим следам и вот застаю тебя в горе. Скажи, о чем льешь ты слезы? Что случилось с тобой?
     — Как же не горевать мне! —   ответила Дзерасса. —   Вот два брата, из-за меня они погибли, и я не знаю, как мне их похоронить.
     — О женщина! —  ответил Уастырджи. —   Я, конечно, похоронил бы их, но ты должна стать моей женой. И Дзерасса ответила ему:
     — Почему бы мне не пойти за тебя замуж, после того как мы похороним мертвых?
     Тогда Уастырджи слегка ударил по земле рукоятью плети своей, и тела обоих братьев опустились под землю. Высокое надгробье, из камней сложенное, известью скрепленное, поднялось над их могилой. Обняла тут Дзерасса последний раз их надгробье. И над ним поднялся красивый дворец. Потом подошел Уастырджи к Дзерассе:
     — Ну, теперь поедем. Садись на коня позади седла.
     И Дзерасса сказала тогда Уастырджи:
     — Посиди-ка ты здесь, а я пойду умоюсь вон там, на берегу моря. А то как пойду я с тобой? Ведь кровь запеклась у меня на щеках.
     Уастырджи поверил Дзерассе, и она, достигнув берега моря, кинулась в волны и ушла вниз, в отцовский край, в страну Донбеттыра.
     Ждет Уастырджи, и какие только мечты и желания не бродят в его голове! Но где же та женщина? Нет красавицы Дзерассы! Обманула она Уастырджи, и он запомнил этот обман.
     — Подожди же, беда твоему очагу! —   сказал Уастырджи. —   В этом мире мне тебя не поймать, но куда ты денешься от меня в Стране мертвых?
     Разозлился Уастырджи, вскочил на своего трехногого коня и с борзой собакой своей поскакал по берегу моря. Стал он охотиться и разогнал свою досаду.
===============
------
     Сослан. Как рожден был сослан и как его закалили!!
=======
     На берегу широкой реки стирала Шатана белье. Глядела она, глядела на прозрачную воду реки и захотелось ей искупаться. Закончила она стирку, разделась и вошла в воду. А на другом берегу пас стадо молодой пастух. Красива была Шатана, сверкало на солнце её белое тело. Увидел пастух Шатану, и такая страсть охватила его, что пошёл он к ней через реку. Но владела Шатана тайной силой, направила она на себя реку, и вода скрыла её. А пастух в изнеможении опустился на камень.
     Шатана видела все это. Приметила она камень и стала считать дни. Когда пришло время, привела Шатана на берег реки небесного кузнеца Курдалагона и сказала ему.
     — Поклянись, что никому не откроешь то, что я тебе поведаю.
     Поклялся Курдалагон, и тогда Шатана попросила его разбить своим тяжким молотом камень. Только раз ударил молотом Курдалагон, треснул камень — и вынули оттуда новорожденного младенца. Дала ему Шатана имя Сослана, что значит «из утробы камня рожденный».
     К себе домой принесла мальчика Шатана и стала его растить.
     Подрос Сослан, и сказал он однажды Шатане.
     — Той едой, что вы кормите меня, лучше кормите собаку: она хоть порог ваш будет стеречь.
     Но не поняла Шатана его слов.
     Много ли времени прошло с тех пор — кто знает! —  только Сослан снова говорит Шатане.
     — Той едой, что вы кормите меня, лучше кормите собаку.
     Она хоть порог ваш будет стеречь.
     — Что это ты такое говоришь? —  спросила Шатана.
     — Если вы хотите, чтоб стал я настоящим человеком, то отдайте меня Курдалагону, пусть закалит он меня в молоке волчицы.
     В то время нарты с небожителями ели и пили за одним столом. Позвала Шатана к себе в дом Курдалагона, он быстро явился на зов её. Рассказала Шатана о том, что требует Сослан. И стал Курдалагон долбить из ствола большого дерева колоду, в которой мог бы поместиться Сослан.
     Сырдон, сын Гетага, которого недаром зовут злом нартов, наперед подумал обо всем и, пробежав мимо, сказал.
     — Испытать бы страдания вам, нартские люди! Вы только поглядите, что он делает! Знает, для кого готовит колоду, а долбит её на четыре пальца длиннее.
     Сбился со счету Курдалагон и сделал колоду на четыре пальца короче, чем нужно.
     — Теперь и закалить можно мальчика, —   сказал Курдалагон Шатане. —   Приготовь дубового угля сто мешков и добудь сто бурдюков молока волчицы.
     Без труда нажгла Шатана сто мешков дубового угля, но не могла додуматься она, откуда достать ей столько молока волчицы.
     Думала она, думала и обратилась за помощью к Урызмагу.
     — Нужно мне сто бурдюков молока волчицы.
     — Скажи мне, как достать его, и я достану, —   ответил Урызмаг.
     — Я скажу тебе. Там, где сходятся семь дорог, построй шатер. Самые вкусные яства буду я посылать тебе туда, а ты угощай всех прохожих-проезжих и у каждого спрашивай, как добыть молока волчицы.
     Так и сделал Урызмаг. На перепутье семи дорог поставил он шатер, и стала Шатана присылать ему самые вкусные кушанья. И всякого прохожего-проезжего обильно угощал Урызмаг. Благодарили люди Урызмага, но когда спрашивал он, где бы добыть ему молоко волчицы, то удивлялись гости и думали, что Урызмаг помешался.
     Время идет. Сидит Урызмаг в своем шатре на перепутье семи дорог и ничего не может узнать. Бежит мимо него всех собак прародительница — собака Силам. Голодна она была в то время. Позвал её Урызмаг и накормил досыта.
     — Что ты здесь делаешь? —  спросила его Силам.
     — Хочу я узнать, как достать мне волчьего молока, —   ответил ей Урызмаг. —   Вот и сижу здесь, на перепутье семи дорог.
     — Целую неделю корми меня досыта тем, что я пожелаю, и достану я тебе волчьего молока, —   сказала ему собака.
     Согласился Урызмаг и стал посылать к Шатане за всякими кушаньями, какие только ни требовала собака.
     «Вот теперь-то нашла я то, что искала», —   подумала Шатана. И какие бы кушанья ни просил Урызмаг для собаки, все посылала ему Шатана.
     Так целую неделю кормил Урызмаг собаку, и после этого сказала ему Силам.
     — Теперь построй высокий загон с крепкой оградой. Сплел Урызмаг крепкие плетни и построил из них высокий загон. Побежала собака в лес, и стаю за стаей стала она пригонять в этот загон свирепых волчиц. Далеко было слышно, как воют они, рычат и грызутся в загоне.
     — Теперь можешь их доить, —   сказала Урызмагу собака Силам.
     — Легко сказать — доить. —  ответил ей Урызмаг. —  Ведь они растерзают меня.
     Тогда вошла собака Силам в загон, схватила одну из волчиц за лохматый загривок и подвела её к Урызмагу.
     Выдоил Урызмаг волчицу, и собака Силам отпустила её на волю.
     Так одну за другой выдоил он всех волчиц. Сто бурдюков наполнилось волчьим молоком.
     На дно глубокого оврага положили Сослана, углями засыпали его и, поставив сто мехов на одном конце оврага, стали из них дуть. Докрасна раскалились угли. Тогда спросила у Курдалагона Шатана.
     — Посмотри на мальчика. Не улыбается ли он.
     Посмотрел Курдалагон на Сослана, но мальчик лежал спокойно, и улыбки не было на его лице. И тогда еще сильнее велела дуть Шатана. Так прошло много времени. Опять Курдалагон посмотрел на мальчика и видит: разрумянился мальчик, и улыбка появилась на его лице.
     И тогда из всех ста бурдюков слили волчье молоко и наполнили им колоду. Из пламенеющих углей выхватил Курдалагон раскаленного Сослана и бросил его в молоко. Зашипело и в белый пар обратилось молоко — закалился Сослан.
     Но сделал Сырдон свое злое дело: на четыре пальца оказалась короче ладья. Не мог Сослан вытянуться в ней во весь свой рост, согнул он колени, и волчье молоко не покрыло их. В чистый булат превратилось все тело Сослана, но незакаленными, мягкими остались его колени, колченогим он стал, когда начал ходить.
=========================
------
     Сослан. Как Сослан женился на Ведухе!!
=======
     Семь лет сватался Сослан в Ведухе, прекрасной дочери Челахсартага, и семь лет подряд отказывал ему гордый Челахсартаг, сын Хиза.
     Однажды нартский род Алагата устроил пир. Все нарты собрались на этот большой пир. В обширном доме Алагата уселись они рядами.
     Урызмаг сидел во главе одного ряда столов, Хамыц — во главе другого, во главе третьего ряда сидел нарт Сырдон.
     Был приглашен на этот пир и сын Хиза Челахсартаг.
     Ели и пили нарты на торжественном пире рода Алагата. Волнами перекатывались здравицы — от старших к младшим и от младших к старшим.
     В разгаре был пир, когда Челахсартаг, сын Хиза, стал спорить с Сосланом о том, кто из них лучше.
     — Клянусь отцом своим, —  сказал Челахсартаг, —  во всем готов я состязаться с тобой и уверен, что во всем превзойду тебя. Ну-ка, давай спляшем на спор.
     — Спляшем, —  ответил Сослан. —  А что ты поставишь в заклад.
     — Вот если ты спляшешь лучше меня, —  сказал сын Хиза, —  тогда я выдам за тебя дочь свою, красивую Ведуху. Ну, а ты что поставишь.
     — Шлем Бидаса поставлю я, —  сказал Сослан. —   При вести о битве шлем этот сам взлетает на голову воина, покрывает её, и воин становится неуязвимым. Но еще в придачу ставлю и мой меч, и мой панцирь. Как старшему и как гостю у нартов, тебе начинать, Челехсартаг.
     Вскочил с места сын Хиза и начал плясать. Сначала он долго плясал на земле, потом на стол вскочил сын Хиза и стал плясать на столе — и тут же задел и пролил рассол и хлеб уронил со стола.
     Сел Челахсартаг на свое место, и пошёл плясать Сослан.
     Хорошо плясал сын Хиза, но Сослан плясал лучше — как вскочил он на стол и пошёл перескакивать со стола на стол! Волчком кружился он по самому краю столов и ни одного куска хлеба не задел, ни одной чаши не пролил. Потом подняли все пирующие свои мечи и кинжалы остриями вверх, и начал Сослан плясать невиданный танец на остриях мечей и кинжалов. С такой быстротой вертелся он, с какой колеса мельницы кружатся в бурном потоке.
     — Ну и ловок — как бес! —  восклицали те, что любовались пляской Сослана.
     Долго плясал Сослан.
     Когда сел он на свое место, хозяева пира Алагата внесли до краев наполненную ронгом большую почетную чашу Уацамонга. За четыре ручки поддерживали они эту чашу и, обратившись к пирующим, сказали.
     — Тот, кто спляшет, держа на голове нашу чашу Уацамонга, и не прольет из нее ни капли ронга, тот поистине будет считаться лучшим танцором.
     Вскочил с места сын Хиза, поставил на голову чашу Уацамонга и пошёл плясать. Хорошо плясал он, ничего не скажешь, но все же капли ронга нет-нет да и переливались через края чаши. После того как кончил плясать Челахсартаг, снова наполнили до краев чашу Уацамонга и подали её Сослану. Поставил Сослан себе на голову чашу Уацамонга и пошёл плясать. Еще лучше, чем первый раз, плясал он, и ни капли ронга не перелилось через край чаши; Ну, как было не удивиться такой пляске.
     Кончил плясать Сослан, и сказал нартам сын Хиза Челахсартаг.
     — Чтобы вам всем здесь погибнуть, если не услышу я от вас правды о том, кто из нас плясал лучше.
     — Ты услышишь правду, —  ответили нарты. —  Ты, сын Хиза, плясал хорошо, но Сослан плясал лучше тебя: спор выиграл Сослан.
     Ничего не ответил Челахсартаг, в гневе выскочил из-за стола, сел на своего коня и поскакал к себе домой, в крепость Хиза.
     На другой день собрал Сослан своих друзей и поехал в крепость Хиза за прекрасной Ведухой, которую обещал ему Челахсартаг.
     Но накрепко запертыми оказались ворота крепости, и понял Сослан, что изменил Челахсартаг своему слову и не хочет выдать за него красавицу Ведуху. И решил тогда Сослан силой взять крепость Хиза и увезти красавицу Ведуху.
     Вернулся Сослан домой, позвал глашатая и сказал ему.
     — Пройди повсюду и прокричи громко нартам: «Сегодня пятница, а в следующую пятницу идем мы в поход на крепость Хиза! И тот дом, который не вышлет нам воина, тот дом навеки отдаст мне в рабство юношу!» Известил глашатай всех нартов об этих словах Сослана. И во всех нартских домах стали снаряжать воинов.
     У табунщика нартов не было взрослых сыновей, его единственный сын еще лежал в колыбели. И громко сетовал табунщик.
     — Сам я пойти в поход не могу: не на кого оставить мне табуны. А если не пойду я в поход, то должен буду отдать Сослану в вечное рабство единственного сына.
     Изо дня в день целую неделю сокрушался табунщик, днем и ночью размышлял он вслух о своей беде. И вдруг услышал он из колыбели голос своего сына.
     — Не кручинься, отец, отправь лучше меня в войско Сослана.
     Удивился отец и ответил сыну.
     — Разве бы я горевал, если бы мог ты отправиться в поход.
     Потянулся тогда мальчик в своей колыбельке, расправил руки и ноги — затрещала колыбель и распалась на части. И сказал мальчик матери своей.
     — Я что-то голоден, нана.
     Тут испекла мать хлеб. И в длину и в ширину равен был этот хлеб росту мальчика. Мальчик тут же съел весь хлеб, и на глазах у отца и матери вырос вдвое.
     — Теперь я отправлюсь в поход, —  сказал он. —  Если Сослану во время боя надо будет сойти с коня, то я смогу хотя бы уздечку подержать.
     Большое войско собрал Сослан и повел его в поход. В пути догнал войско мальчик. Увидел его Сослан и спросил.
     — А ты куда собрался.
     — Еду в поход. Буду у тебя воином, —  ответил мальчик Сослану.
     — Дело без молокососов обойдется, —  сказал Сослан. —  Поворачивайся лучше обратно.
     — Не гони меня, Сослан, —  сказал мальчик. —  Я еще пригожусь тебе. Нужно тебе будет спешиться в бою, хоть уздечку твоего коня я смогу подержать.
     — Пуглив мой конь. Если вырвет он у тебя уздечку, за что ты его схватишь.
     — Я схвачу его за челку.
     — А если ты оторвешь его челку.
     — Я схвачу его за гриву.
     — А если ты гриву оторвешь, и он вырвется.
     — Я схвачу за уши.
     — А если уши оторвутся.
     — Я схвачу за хвост.
     — А если хвост останется в твоих руках.
     — Я ухвачусь за его заднюю ногу.
     — А если он оставит тебе свою ногу.
     — Ну, если ты не сочтешь для себя позором среди нартов скакать на трехногом коне, без челки, без гривы, безухом и бесхвостом, то никакой позор мне не страшен.
     — Не простой это мальчик! — сказал Сослан и принял его в свое войско.
     Окружило войско нартов крепость Хиза и начало её осаждать. Но крепко-накрепко заперты ворота крепости. Ничего не может поделать Сослан, ни один камень не сдвинулся с места в крепостных стенах. Соскочил Сослан с коня, оставил коня мальчику, а сам подошёл к воинам, осаждающим крепость.
     Долго смотрел мальчик на то, как идет сражение, а потом выбрал он в лесу самое высокое дерево, пригнул его к земле, привязал коня Сослана за четыре ноги к ветвям, уздечкой примотал его голову к вершине. Отпустил он дерево, выпрямилось оно и подняло коня над всем лесом.
     Побежал мальчик к Сослану. Увидев его, спросил Сослан.
     — Куда дел ты коня.
     — Посмотри, как он крепко привязан, —  ответил мальчик. —  Не бойся, никуда не убежит. А меня пусти сражаться.
     На вершине дерева увидел Сослан коня своего и подумал: "Хорошего друга нашёл я себе». А мальчик все просит Сослана.
     Что было делать Сослану! Согласился он.
     И сказал мальчик Сослану.
     — Видишь, над крепостью Хиза высится черный утес. Я залезу туда и буду разбивать его своей пятой. Обломки его будут падать в крепость Хиза и разрушать её. Есть у Челахсартага заветная стрела, изготовленная небесным Курдалагоном. Пустит он в меня эту стрелу, попадет она мне в пятку, упаду я с высоты утеса, но ты подхвати меня, не допусти, чтобы я коснулся земли. Через семь ручьев должен ты перенести меня, и тогда исполнит Бог твое желание. Оживу я, разрушу крепость Хиза и вынесу тебе красавицу Ведуху. Но если уронишь ты меня на землю и не сумеешь перенести через семь ручьев, то погибну я и ничего не выйдет из твоего похода.
     Забрался мальчик на вершину Черного утеса и стал разбивать его своей пяткой. Полетели осколки в крепость Хиза, и много улиц завалили они. Увидел тут мальчика Челахсартаг и пустил в него стрелу Курдалагона. Вонзилась стрела в пятку мальчика, и, как сноп, покатался он по склону утеса. Но схватил Сослан свою бурку, широко развернул её, поймал в нее мальчика и, не дав ему коснуться земли, держа мальчика на руках, быстро побежал, перескакивая через ручьи. Три ручья миновал он, и вдруг встретился ему старик. На плечах старика старый кожаный мешок, а под мышкой вилы со сломанными зубцами. А это коварный Сырдон принял образ старика.
     — Куда ты спешишь так, отец? —  спросил его Сослан.
     — Разрушили нарты крепость Хиза, вот я и спешу туда.
     Может быть, и мне перепадет кое-что из добычи. А ты как будто похож на нарта Сослана. Так что же ты возишься здесь с мертвецом? Ведь этак похитят твою красавицу Ведуху, —  сказал старик.
     Не послушал Сослан старика, побежал он дальше. Когда перескочил он с мальчиком на руках через четвертый ручей, зашевелился мальчик. Перескочил он через пятый ручей — забилось у мальчика сердце. Еще перейти два ручья — и совсем оживет мальчик. Изо всех сил бежит, торопится Сослан. Вот миновал он шестой ручей и видит: идет ему навстречу старуха с ситом в руках.
     — Не Сослана ли я вижу перед собой? Что ты возишься здесь с мертвецом? Взяли нарты крепость Хиза и похитили твою красавицу Ведуху. Видишь, я тоже тороплюсь туда со своим ситом: может быть, и мне что-нибудь перепадет из богатой добычи.
     Дрогнуло сердце Сослана: раз женщина так говорит, то не может это быть ложью. Не знал Сослан, что это все шутки Сырдона.
     Разостлал Сослан на холме бурку, положил на нее мальчика, а сам кинулся к своему войску. Прибежал, видит — сидят нарты у стен крепости, дожидаются Сослана. Понял тут Сослан, что обманут он, кинулся обратно к мальчику, но застал его мертвым. Землей мертвящей успел посыпать его Сырдон, и умер мальчик.
     Что тут делать Сослану? Отпустил он домой свое войско, сам подошёл к тому роднику, откуда брали воду люди Хиза, притворился мертвым и даже весь покрылся червями. Пришли из крепости Хиза к роднику водоносы и увидали мертвого. Вернулись они обратно и рассказали Челахсартагу, что лежит у родника красивый мужчина, умер он, и даже черви покрыли его. По их рассказу узнал Челахсартаг, что мертвый человек — это Сослан, но ие поверил в смерть Сослана.
     — Совсем он не мертвый, притворяется, —  сказал Челахсартаг.
     — Я пойду туда, —  сказала Ведуха, —  хочу увидеть его.
     — Не ходи, —  сказал ей отец. —  Он поймает тебя.
     — Не тронет он меня, —  ответила Ведуха. Скрыв лицо ладонью, спустилась она к роднику. Зачерпнула она воды и вернулась домой. Трудно было Сослану сдержаться при виде её, но он даже не шевельнулся.
     — Постыдился бы ты, отец! —  упрекнула Ведуха Челахсартага. —  От этого мертвого, кроме костей, ничего не осталось, а ты даже мертвого так боишься его, что не смеешь к нему подойти. Если Сослан мертвый способен внушать такой страх, значит, был он отважен и достоин меня. Ах, почему ты не выдал меня за него! Никого я не встречу теперь лучше его.
     — Он не умер еще, —  сказал Челахсартаг. И приказал Челахсартаг слугам своим накалить докрасна вертел и воткнул его в пятку Сослану.
     — Если вертел, пронзив всю ногу, выйдет над его коленом и он все-таки не шевельнется, вот тогда я поверю, что он мертв.
     Слуги сделали так, как велел им Челахсартаг: накалили они докрасна вертел и от пятки пронзили им ногу Сослана. Стерпел Сослан эту боль и не шевельнулся. Но все-таки не поверил Челахсартаг в смерть Сослана.
     — Принесите мне вертел, —  сказал он. Взял Челахсартаг вертел и понюхал его.
     — Жив еще этот проклятый Богом, —  сказал Челахсартаг.
     — Что ты только говоришь! —  сказала Ведуха. —  Если кому колючка вонзится в ногу — и то ему не удержаться от крика. Но если этот нарт, которому в пятку вонзили раскаленный вертел, жив и даже не охнул и не шевельнулся, то какой же другой жених был бы больше достоин меня.
     Вышла Ведуха из крепости и, ударяя себя по лицу, стала причитать, как по дорогому покойнику. Подошла она к тому месту, где лежал Сослан, и сказала.
     — О ты, из несчастных несчастный! Умер ты в тяжелых страданьях! Если бы знала я раньше о том, что тебе грозит смерть, я бы бросилась в быструю речку, чтобы только спасти тебе жизнь. Как же не пожалеть, что умер ты без славы.
     Трудно было сдержаться Сослану, но опять сдержался он и даже не шевельнулся.
     Увидел Челахсартаг, что вернулась его дочь невредимой, не выдержал и вышёл из крепости, чтобы взглянуть на мертвого врага.
     Вот все ближе подходит он к Сослану, вот подошёл он совсем близко. И тут не выдержал Сослан, вскочил он и бросился на Челахсартага. Кинулся Челахсартаг к воротам крепости, и тут настиг его Сослан, ударил его мечом и снес ему полчерепа. Но Челахсартагу все же удалось скрыться в крепости, и крикнул он оттуда Сослану.
     — Через неделю повторится бой, а пока поднимусь я к Курдалагону, чтобы он залечил мне голову.
     Поднялся сын Хиза Челахсартаг на небо, и Курдалагон сковал ему из меди новую крышку черепа. Но, надев её на голову Челахсартага, спросил Курдалагон.
     — Снаружи я приколочу её гвоздями, но как загнуть мне их изнутри.
     — Об этом не беспокойся, —  ответил Челахсартаг. —  Каждый раз, когда ты будешь забивать гвоздь снаружи, я кашляну — и гвоздь загнется как нужно.
     Так вылечил Курдалагон сына Хиза Челахсартага. Когда наступил день поединка, помолился Сослан Богу.
     — Бог богов, мой Бог! Если я зачем-нибудь нужен тебе и наделен тобою хоть небольшим счастьем, то повели солнцу греть с такой силой, чтобы у лысого голова треснула, а медный череп расплавился.
     Вышёл из крепости сын Хиза Челахсартаг и стал дожидаться Сослана. Но Сослан не идет. Ждет сын Хиза, а солнце греет все жарче, и расплавилась тут медная крышка черепа Челахсартага, сгорел его мозг, и, не сходя с места, умер Челахсартаг.
     Увидел это Сослан, вошёл в крепость и сказал Ведухе.
     — Я убил отца твоего, теперь ты моя.
     — Я согласна быть твоей женой, —  ответила Ведуха. —  Только сначала нужно похоронить прах отца моего.
     И велел тут Сослан выстроить большой склеп, и положил в него мертвого Челахсартага.
     — Я похоронил твоего отца, —  сказал Сослан Ведухе. —  Какую еще отговорку придумаешь ты.
     — Хочу я своими глазами увидеть, как похоронен отец мой, —  сказала Ведуха, —  и тогда да благословит нас Бог, кого мне тогда бояться.
     — Ну что же, пойдем, и взгляни сама, —  сказал Сослан. Не видел Сослан, что булатные ножницы спрятала Ведуха в своем рукаве. Взглянула Ведуха на мертвого отца, ножницами пронзила она свое сердце и замертво упала на труп. И пришлось Сослану похоронить её рядом с отцом.
     — Много несчастий пережил я, но такого еще не случалось со мной, —  сказал Сослан.
     Да и как было не горевать ему о красавице Ведухе, которой он столько лет добивался? Решил он охранять тело своей возлюбленной. Три дня и три ночи сидел у её изголовья и вдруг видит: из угла склепа ползет змея и подползает к телу Ведухи. Схватил Сослан свой меч и надвое разрубил змею. Хвостовая половина змеи осталась на месте, а та половина, где голова, быстро уползала обратно в норку. Стал Сослан ждать, что будет. И вот видит он, что змея выползла из норы и держит в пасти волшебную бусину — бусина исполнения желаний. Этой бусиной потерла змея то место, где разрубил её Сослан, и тут же срослись обе половины, и поползла змея прочь. Но Сослан ударил её мечом по голове и убил насмерть. Вынул он из пасти её бусину исполнения желаний и приложил к ране Ведухи. Вздохнула девушка, потянулась и сказала.
     — Как долго спала я.
     — Долго, очень долго, —  ответил ей Сослан. Вывел Сослан Ведуху из склепа и привел её в свой дом. И весело зажили Сослан и Ведуха, и крепко любили они друг друга.
=========================
------
     Сослан. Как сослан женился на Косер!!
=======
     Однажды вечером вышёл Сослан из дому и пошёл вверх по улице нартского селения. Дошёл он до угла и видит, стоят за углом молодые нарты. Не видя Сослана, говорят между собой.
     — Сослан без нас не был бы Сосланом.
     Повернул Сослан выше, дошёл до другого угла, —  стоят за углом другие молодые нарты, и услышал Сослан те же речи.
     — Если бы не мы, не было бы Сослана. Свернул Сослан на следующую улицу, —  там тоже стоит молодежь, и речь идет о том же.
     — Ну хорошо же! —  сказал Сослан. —  Испытаю я вас на деле.
     Долгое ли, короткое ли время прошло с тех пор, только собрал раз Сослан нартскую молодежь и сказал.
     — Эй вы, вояки! Войска недруга нашего Уарби направились к перевалу Хызын. Мы должны напасть на них, разбить их и завладеть их имуществом и сокровищами. Завтра на рассвете каждый из вас, при оружии и запасшись пищей, должен явиться ко мне.
     Согласилась нартская мелодежь. Наутро вышли они в поход. Ведет Сослан нартское войско. Достигли они перевала Хызын и увидели: воины Уарби, гремя доспехами, поднимаются вверх по ущелью. Испугались нартские юноши, увидев войско Уарби, услышав грохот движущихся полчищ. Оглянулся Сослан и видит, что остался он один, —  покинули его все нартские юноши и убежали домой.
     — Эх, собаки! —  сказал Сослан. —  Как заносчивы были вы в тот вечер! Что же вас теперь не видать.
     Один вступил Сослан в борьбу с воинами Уарби, разогнал их, завладел имуществом и сокровищами Уарби и все самое хорошее принес в селение нартов. Идет Сослан по улице, ни одного человека не встречает.
     «Когда я уходил, все были здоровы. Куда же они девались теперь?» — с тревогой подумал Сослан.
     Вдруг видит он — идет по воду молодая женщина.
     — Куда все люди наши девались? — спросил её Сослан.
     Но ничего не ответила ему женщина: недавно вышла она замуж и не имела права, по обычаю, говорить со старшими.
     — Ради бога твоего, —  попросил Сослан, —  на этот раз нарушь обычай и скажи: почему обезлюдело наше селение.
     — Вошла в свою летающую башню красавица Косер. Поднялась она на башне в небо. Тогда собрались нарты, чтобы посмотреть на это диво, и она такое слово сказала им.
     «Стану я женой того, чья стрела долетит до меня».
     Встревожился Сослан. «Как бы чья-нибудь стрела не долетела раньше моей», —  подумал он и поспешил туда, где высоко над землей висела в небе башня Косер.
     Добежал Сослан до того места, где, глядя в небо, собрались нарты, лег на землю лицом вверх, достал свою стрелу и пустил её. В верхний косяк дверей летающей башни вонзилась стрела его. Пустил Сослан вторую стрелу. В верхний косяк окна летающей башни попала стрела.
     Открылось окно башни, и Косер своей белой рукой достала обе стрелы, взглянула на них и подумала: «Обе эти стрелы из одного колчана. Навеки моим ясным солнышком пусть будет тот человек, что пустил их». И опустила красавица Косер свою башню на землю, к людям.
     — Тот, чьи это стрелы, пусть подойдет сюда, —  сказала Косер. —  Он будет моим суженым.
     Обрадовался Сослан, рванул двери башни и вошёл в нее.
     — Подожди, безумец, подожди! —  закричала Косер. —  Не сумеешь ты управлять моей башней.
     Но не послушал её Сослан. Рассердилась Косер. Послала вверх свою башню, а сама выскочила из нее на землю. Сослан же не заметил, что Косер выскочила из башни, обежал он всю башню и нигде не нашёл её.
     «Значит, обманула эта коварная», —  в гневе подумал Сослан.
     А башня все летит вверх и уносит Сослана.
     Долетела башня до самого неба и остановилась. Что делать тут Сослану? Разгневался он и спрыгнул с вершины башни на землю. Камнем полетел он вниз — чем ближе к земле, тем быстрее. Достиг земли и со всей силы своего полета стремительно пробил её насквозь. Видит он, что очутился у чертей, в седьмой преисподней. Обрадовались черти, несут ему в подарок все самое лучшее, что только могут достать. Но с каждым днем становится все печальнее Сослан.
     — Дорогой ты наш гость, —  говорит ему повелитель чертей, —  все самое хорошее, что есть у нас, показываем мы тебе, но ничем не можем тебя развеселить.
     — Такой уж я человек, —  сказал Сослан, —  что без охоты и сражений не мила мне жизнь.
     А тут как раз пришла весть, что угоняют у чертей стадо. И приказал тогда повелитель чертей.
     — Выводите скорей знаменитого коня Дзындз-Аласа, попытаем-ка нашего гостя: таков ли он на самом деле, как говорит о себе? Пусть один поскачет он на нашем коне и отобьет у врагов наше стадо.
     Вывели черти своего знаменитого Дзындз-Аласа. Вскочил на него Сослан, мигом укротил его, погнался за разбойниками, которые угнали у чертей стадо, и не только стадо пригнал, но и разбойников взял в плен.
     — Нельзя его отсюда отпускать, —  сказал повелитель чертей. —  Такого черта и среди чертей не найдется.
     И привел повелитель чертей к Сослану трех своих дочерей.
     — Гость наш дорогой, —  сказал он Сослану, —  всех трех любимых своих дочерей отдаю я тебе в жены. Таких красавиц, ты, конечно, нигде не найдешь. С ними ты проведешь у нас весело и счастливо всю свою жизнь.
     Во многих странах пришлось побывать Сослану, много девушек видел он на своем веку, а таких уродок, как чертовые дочки, никогда не видал. Но чтобы не обидеть хозяина, сказал Сослан повелителю чертей.
     — Ах, как нравятся мне твои дочери, мой добрый алдар! Но горе! —  в Стране нартов остались у меня три жены. Они и так друг с другом не ладят, и вечно у нас в доме крик и брань. Не смогут они ужиться в согласии с любимыми твоими дочерьми, и не хочу я сделать несчастными этих нежных девушек.
     — Тогда проси чего хочешь, ничего мы для тебя не пожалеем, —  сказал Сослану повелитель чертей.
     — А мне бы только вернуться к своему народу нартскому, больше мне ничего не нужно от вас, —  ответил ему Сослан.
     Опечалился, вздохнул повелитель чертей.
     — Ну что же, —  сказал он своим слугам, —  принесите-ка нашему гостю два старых чувяка.
     Вот принесли Сослану два старых чувяка.
     — Теперь надень на ноги эти чувяки и помолись Богу, —   сказал повелитель чертей. —   Скажи такие слова.
     «Бог богов, сделай так, чтобы очутился я у своего дома».
     Надел Сослан на ноги чувяки, помолился и — на вот! —  стоит он у дверей своего дома. Увидала его Шатана, обрадовалась.
     — Готова я проглотить твои недуги, Бог мой, за то, что ты невредимым вернул моего мальчика! —  воскликнула она.
     А Косер, пока Сослан был в преисподней, находилась на земле.
     Дошёл слух до нее, что вернулся Сослан, и подумала она.
     «Кто его знает, может быть, он обиделся на меня?» Велела она своей башне спуститься вниз, вошла в нее — и опять повисла башня между землей и небом.
     Тут увидел башню Сослан и спросил Шатану.
     — Что мне делать теперь? Я из-за этой коварной один раз попал уже в седьмую преисподнюю. Неужели же мне оставить теперь её в покое и успокоиться самому.
     — Я помогу тебе в этом деле, —  сказала Шатана. —  Я превращу тебя в вихрь, и ты без труда достигнешь её.
     Превратила его Шатана в вихрь; взвился он, закружился, понесся вверх, мигом достиг башни и через открытое окно ворвался в башню. Испугалась Косер налетевшего вихря, но тут же рассеялся вихрь, и видит Косер — стоит перед ней Сослан.
     — Ну, а теперь, коварная, куда ты уйдешь от меня? —  сказал Сослан.
     — А в чем я перед тобой виновата? Это ты сам во всем виноват, —  ответила Косер. —  Я и сюда поднялась только для того, чтобы узнать, верны ли чувства твои ко мне.
     И там же, наверху, между землей и небом, помирились нарт Сослан и красавица Косер. А потом велели они башне крутиться и спустили её вниз на землю.
     Сколько пожили они среди нартов, никто не знает, но красавица Косер привыкла жить одна в своей летающей башне между небом и землей и никак не могла ужиться с нартами. Только Сослан был ей нужен, больше никто. И вот однажды сказала она Сослану.
     — Муж мой, не смогу я жить среди нартов, и если ты хочешь, чтобы я была с тобой, то пойдем и поселимся в моей башне, там у нас не будет ни в чем недостатка.
     — А я не смогу так жить! —  ответил Сослан. —  Без нартов мне жизни, нет. Без нартов пища и напитки лишены для меня вкуса. Если я не буду участником в радостях и невзгодах нартов, то мне жизнь не в жизнь.
     Так разошлись Сослан и красавица Косер. Красавица Косер села в свою башню и поднялась в небесное лоно, а Сослан остался жить с нартами.
=========================
------
     Сослан. Как Сослан спас Шатану из озера ада!!
=======
     Поехал Сослан в дальний поход, в ту сторону, откуда восходит qnkmve. Выше земли, ниже облаков мчит Сослана конь его, силой своей равный буре. Были некоторые из нартских юношей злы на Сослана и, когда он уехал в поход, стали придумывать, какую бы рану побольнее нанести сердцу Сослана, какое бы зло причинить ему. И сговорились они так.
     — Давайте бросим его мать, Шатану, в озеро Ада, живую пошлем её в Страну мертвых.
     Пришёл к Шатане один из юношей и сказал ей.
     — Сегодня пятница, а жить тебе осталось до следующей пятницы. Поэтому торопись, замаливай за эту неделю все грехи, —  в следующую пятницу мы бросим тебя живьем в озеро Ада.
     Защемило тут сердце Шатаны, зарыдала она, крупными бусами посыпались слезы из глаз её. И стала придумывать Шатана, как сообщить ей об этой беде сыну своему, из камня рожденному Сослану. Находчива была Шатана. Испекла она три медовые лепешки, побежала к реке и села на тот камень, из которого родился Сослан. И взмолилась Шатана.
     — Бог богов, мой Бог! Пришли мне такую птицу, которая донесла бы до Сослана мое слово.
     Сидит Шатана, ждет. И вот видит — коршун летит над нею.
     — Эй, коршун! Великим подарком я тебя одарю, если полетишь ты вестником тревоги в ту сторону, откуда восходит солнце, и скажешь Сослану, что его недруги хотят живьем послать меня в Страну мертвых. Скорей возвращайся, Сослан.
     — Еще худших несчастий желаю я Сослану! —  прокричал сверху коршун в ответ Шатане. —  Все ущелья и овраги завалил он тушами убитых зверей, а все мало ему, и, когда я вылетаю полакомиться падалью, он стреляет в меня.
     Улетел коршун, а следом за ним над головой Шатаны, каркая, тяжело пролетела ворона. И к ней обратила Шатана свою подобную песне мольбу.
     — Ворона, черная ворона! Прошу тебя, толстошеяя, полети ты туда, откуда солнце восходит! Не впервой тебе быть вестником несчастья. Прокаркай Сослану, что хотят нарты бросить мать его живьем в озеро Ада. Услужи мне, и я так одарю тебя, что ты запомнишь об этом навеки.
     — Нет, не полечу я, Шатана, вестницей о твоем несчастье. Бывало, сын твой Сослан набьет полное ущелье дичи, но даже косточки никогда не оставит он мне, —  прокаркала ворона. —  Хотела бы я тебя видеть в беде еще большей.
     — Будь же ты навеки бесприютной среди птиц! — прокляла её Шатана.
     Улетела толстошеяя ворона. Плачет в отчаянии Шатана. И тут прилетела на плач её тонкошеяя сорока. Села перед ней и стрекочет. И к ней взывает Шатана.
     — Ускакал сын мой в ту сторону, где восходит солнце. Донесла бы ты до него тревожную весть, что хотят нарты бросить живьем его мать в озеро Ада. Какой бы я сделала тебе драгоценный подарок.
     — Хоть бы одним глазом посмотреть на такое горе Сослана! —  прострекотала сорока. —  Или ты не помнишь, как он меня хлопнул метлой, когда я утащила куриное яйцо из твоего курятника? Насилу я тогда спаслась от него и в жизни никогда этого ему не забуду.
     Закрыла лицо руками Шатана и заплакала горько. Вдруг услышала она над ухом щебетание ласточки.
     — Что за горе у тебя, дорогая Шатана? О чем ты льешь слезы? —  ласково спросила ласточка.
     — Как же мне не плакать? —  ответила Шатана. —  Наши недруги хотят в пятницу живьем бросить меня в озеро Ада. Сын же мой и защитник Сослан находится в дальнем походе, и некому за меня заступиться.
     — Может, я могу помочь тебе? —  спросила ласточка. —  В жизни я никогда не забуду, как спасла ты птенцов моих из хищной кошачьей пасти, выкупала их в парном молоке и уложила обратно в гнездо.
     — Лети туда, ласточка, откуда восходит солнце, найди там Сослана, который на целый год уехал в поход, будь вестником тревоги! Скажи, что недруги его хотят в пятницу бросить его мать в озеро Ада. Пусть поторопится 6н и скорее вернется!..
     — Как не согласиться мне быть вестником тревоги твоей, прославленная Шатана! Как могу я забыть, славная Шатана, твои благодеяния! —  ответила ласточка. —  Я сейчас же полечу к нему. Но вдруг он не поверит мне.
     Сняла тут быстро Шатана кольцо со своего пальца и надела его на шею ласточке. Распростерла ласточка крылья и полетела в ту сторону, где восходит солнце.
     Куда за семь недель и семь дней доскакал на своем могучем коне-бурегоне нарт Сослан, туда за одну ночь к восходу светлой утренней звезды Бонварнон долетела ласточка. Под тенистым кустом, на мягкой зеленой траве, беспечно отдыхает Сослан. И ласточка села на ветку над его головой и запела, зазвенела на тысячи ладов.
     — Эй, прославленный нарт, буйный Сослан, безмятежно лежишь ты на мягкой зеленой траве, а любимую мать твою Шатану хотят недруги твои бросить живой в озеро Ада. Бусами сыплются слезы её. Как луча солнца, ждет она твоего возвращения.
     — Ласточка, ты всегда была другом людей, и я понимаю твою речь, но чем подтвердишь ты правду своих слов.
     И тут сбросила ласточка с шеи своей кольцо Шатаны. Как было не узнать Сослану это кольцо? Одним прыжком очутился Сослан на своем подобном буре и быстром, как облака, коне и поскакал обратно. Много уже проскакал он и вдруг видит: изнемог бедный человек, лежит на дороге и подняться не может.
     — Эй, нарт Сослан, я тебе поручаю мою жизнь, —  сказал он Сослану, а сам даже головы не в силах поднять от земли.
     И тут же спрыгнул Сослан с коня своего и, нагнувшись, спросил бедняка.
     — Что с тобой? Чего тебе нужно? Чем могу помочь я тебе.
     — С голоду умираю и только от тебя жду спасения, —  ответил ему бедняк.
     Торопился Сослан на помощь к матери своей, и не взял он с собой ничего съестного. Но даже в голову ему не пришло бросить на голодную смерть человека. Поскакал он в лес и вернулся оттуда с тушей оленя. Развел он костер, насадил мясо на вертел и только после этого, пожелав голодному доброго дня, хлестнул коня и помчался своей дорогой. Проскакал он уже добрую часть пути и вдруг видит.
     Летит орел и в когтях своих несет ребенка. Взял тут Сослан свой лук и стрелу пустил в орла. Не выпуская ребенка из когтей, упал орел в реку. Подскакал Сослан к берегу, соскочил с коня, кинулся в реку и спас ребенка. Посадил он ребенка с собой на седло. На околице селения встретила Сослана женщина с лицом, исцарапанным от горя: на её глазах утащил орел её дитя. Отдал ей Сослан ребенка, и поблагодарила его мать.
     — Я бедная вдова, —  сказал она, —  и ты спас моего единственного сына.
     Торопится, скачет Сослан, погоняет он своего коня. Но как ни торопился он, все же опоздал — уже бросили Шатану живьем в озеро Ада. Кинулся Сослан к озеру, но не нашёл он там своей матери.
     Тогда вернулся он в нартское селение и наказал своих недругов. А потом отправился Сослан в Страну мертвых, к самому Барастыру. «Может, отдаст мне обратно мою мать», —  подумал Сослан.
     Подскакал он к воротам Страны мертвых и постучался. И тогда сам Барастыр, повелитель Страны мертвых, вышёл к нему. И стал у него Сослан выпрашивать свою мать. И сказал Барастыр Сослану.
     — Немало свершил ты грешных дел, нарт Сослан. Но за то, что, торопясь на помощь к матери своей, ты не отказал голодному человеку и спас его от смерти, и вырвал сына бедной вдовы из когтей орла, я отдаю тебе твою мать.
     Отпустил Барастыр Шатану, вернулись они в селение нартов и стали опять жить среди них.
=========================
------
     Сырдон. Кто кого обманул!!
=======
     Был у Сырдона откормленный баран. Вот и стали думать нарты, как бы съесть его. Однажды собрались на нихасе все старейшие нарты. Сырдон тоже был тут, но, как ему подобало, сидел поодаль от старших. И сказал Сырдону Хамыц.
     — Подойди поближе, сын Гатага! Тот подошёл торопливо.
     — Чего желают мои старшие? И сказал ему Хамыц.
     — А знаешь, Сырдон, ведь подходит время потопа. Все пропадет, и твой жирный баран тоже. Давай-ка пойдем лучше на берег реки, зарежем его, приготовим шашлыки, поедим вдоволь, — пусть Бог любуется нами.
     Молча, уставясь в землю, выслушал слова Хамыца Сырдон и ответил.
     — Пусть съем я ваши болезни! Раз будет потоп, так пусть мой откормленный баран для вас лишится жизни.
     Раз в солнечный день собрались нарты на берегу реки, и Сырдон приволок туда своего откормленного барана. Под деревом, на берегу, отыскали они хорошее место, зарезали барана и разделили его.
     Пока жарились шашлыки, нарты рассказывали сказки и были. Стали у них слипаться глаза, и кто-то сказал.
     — Нужно пока освежиться.
     Разделись они и полезли в воду.
     Купаются нарты, а бедовый Сырдон собрал всю их одежду и бросил в огонь.
     Освежились нарты, вылезают на берег. «Вот, —  думают они, —   верно, зарумянились шашлыки из барана, которого откормил Сырдон!» Хотят одеться нарты, хватились, а нигде не видят одежды.
     — Что за бес унес наши одежды? —  спросили они Сырдона.
     — Я их бросил в огонь, —  ответил Сырдон.
     — Как так.
     — А зачем вам одежда? Ведь все равно скоро конец мира. Его можно и голыми встретить.
     Поглядели тут нарты друг на друга и сказали: кто строит козни против этого человека, тот строит козни самому себе.
=========================
------
     Сырдон. Поход нартов!!
=======
     В далекий поход собрались именитые нарты Урызмаг, Хамыц, Сослан и Батрадз. Много младших нартов их сопровождало. Только выехали они из селения, как вдруг пришло им в голову: «Почему бы нам не взять с собой Сырдона? С ним весело в дальнем походе».
     И сказал тут кто-то из младших нартов.
     — Подождите меня здесь, и я съезжу за ним.
     — Что ж, подождем, —  ответили нарты. —  Только поторапливайся и возвращайся скорей.
     Поскакал юноша обратно в селение, подъехал к воротам Сырдонова дома и громко позвал его.
     — Эй, дома ли ты, Сырдон? Выгляни.
     — Я здесь, —  отозвался Сырдон, вышёл и спросил юношу: — Готов тебя послушать, если ты скажешь мне что-нибудь хорошее.
     — Отправились в дальний поход самые доблестные из нартов, и хотят они, чтобы ты сопровождал их, —  сказал юноша.
     Помолчал Сырдон, забота затуманила лицо его, и вот он ответил.
     — Как же я поеду? Все вы знаете, что нет у меня коня.
     — Не говори, Сырдон, о том, что нет у тебя коня. Разве наши кони — не кони? Разве мы не младше тебя? Мы — верхом, ты — пешком; ты — пешком, мы — верхом, —  так и доедем.
     — Ладно, —  сказал Сырдон, потому что жаждал побывать в походе.
     И, заправив за пояс полы своего бешмета, догнал он нартов в условленном месте, и они двинулись в поход.
     Верхом едут нарты, а Сырдон пешком идет за ними. И тут один из нартов, кто позаносчивей, сказал своим товарищам.
     — Даваите поедем напрямик по скошенному лугу, пусть Сырдон до крови исколет себе ноги.
     И вот вдоль реки по скошенным лугам держат путь нарты. Сырдон до крови исколол свои босые ноги сквозь худую обувь. Долго длилось это, и тогда Сырдон обратился к молодым нартам.
     — Эй, нартские юноши, не держите вы слова. Обещали подвезти меня на коне, а никто мне коня не уступает. Я же устал и не могу больше идти пешком. Что же теперь будет.
     Тут Урызмаг сказал ему в ответ.
     — Кому нужен конь, тот должен был выехать на нем из дому. Кто из нас мог обещать тебе, что мы будем везти тебя на коне.
     — Ваш младший, посланный за мной, обещал мне это, —  ответил Сырдон, стараясь сдержать свое возмущение.
     Ничего не ответили Сырдону нарты. Гарцуют они на прекрасных конях своих по весенним зеленым лугам и дразнят Сырдона. Кто на всем скаку выхватит у него палку или схватит шапку с его головы, а кто, чтобы пуще разозлить его, джигитует вокруг него на коне.
     Помолчал Сырдон, а сам подумал.
     «Недолго вам смеяться, наступит мой черед, посмеюсь и я над вами».
     Едут нарты дальше, и опять говорит им Сырдон.
     — А все-таки нехорошо получается. Нарушили вы свое обещание, заставляете меня идти пешком.
     Тогда тот юноша, которого посылали за Сырдоном, спросил его.
     — А ведь ты неправду говоришь, Сырдон. Кто обещал тебе уступать коня.
     — Ты обещал, —  ответил Сырдон.
     — Лжешь, Сырдон. Вот как сказал я тебе: «Ты — пешком, мы — верхом; мы — верхом, ты — пешком». Как обещал тебе, так оно и есть. Там, где ты идешь пешком, мы едем верхом; там, где мы едем верхом, ты идешь пешком. Как мы сговорились, так оно исполняется.
     Понял тут Сырдон, что обманул его юноша, покачал головой и замолчал.
     Далеко проехали нарты, и вот достигли они широкой реки. Больше всех беспокоился Сырдон: как ему, пешему, переправится через эту широкую реку.
     Сказал ему Урызмаг.
     — Держись, Сырдон, за хвост коня моего, и я помогу тебе перебраться на тот берег.
     Схватился Сырдон за хвост Урызмагова коня, и поплыли они. Далеко отплыли от берега, и спрашивает Урызмаг Сырдона.
     — Скажи, Сырдон, когда и где надлежит человеку стричь себе ногти на руках и ногах.
     — А где вспомнит он об этом, там пусть и стрижет, —  ответил Сырдон.
     Остановил тут Урызмаг коня своего и начал стричь ногти. Сначала на руках остриг, а потом разулся и стал стричь на ногах. Пока, не торопясь, занимался Урызмаг этим делом, Сырдон держался за хвост коня, и волны метали его из стороны в сторону, —  да и как же могло быть иначе? Ну, а когда Урызмаг закончил свое дело, ударил он коня своего и перебрался с озябшим и вымокшим Сырдоном на тот берег.
     Поехали нарты дальше. Так долго они ехали, что совсем износилась у Сырдона обувь. Поднялся тогда он на высокий курган и сказал.
     — Прощайте, нартские воины! Я остаюсь здесь. Дай вам Бог с большой добычей вернуться в нартскую страну, на Площадь дележа. Но когда будете возвращаться и нартские девушки будут поджидать вас, стоя на кургане, и не досчитаются одного, тогда они скажут: «Видно, продали нарты товарища своего и едут теперь делить то, что получили за его голову».
     И тут Урызмаг сказал.
     — Это верно ты говоришь. Видно, придется нам все-таки по очереди везти тебя за седлом.
     — Конь Сослана мчится, расшвыривая землю. Я сяду сперва за седлом у Сослана, —  сказал Сырдон и сел за седлом Сослана.
     И тут Сырдон из кармана у Сослана незаметно вытащил его кремень и огниво, сам же сказал Сослану, притворно вздыхая.
     — Жаль мне твоего коня, приходится нести ему двойную ношу. Пересяду-ка я на другого коня. Вон как несется конь Урызмага Арфан, разбрасывая землю. Пересяду я на него! —  И слез Сырдон с коня Сослана.
     Урызмаг посадил Сырдона у себя за седлом, и дальше поехали нарты. А у Урызмага были три огнива и три кремня, из них один кремень и одно огниво были привязаны к поясу, другой кремень и другое огниво хранились у него под подушкой седла, а третье огниво и третий кремень — привязаны к набедренному шнуру. Выкрал у Урызмага Сырдон все три огнива и все три кремня и говорит ему.
     — Устал твой конь, тяжело ему нести двух мужчин. Пересяду-ка я к кому-нибудь другому! —  Соскочил он с коня Урызмага.
     Посадил его Хамыц к себе за седло. Тут Сырдон и у Хамыца выкрал огниво.
     Так Сырдон по очереди посидел за седлом у всех нартов и у каждого вытащил кремень и огниво.
     А тут как раз настала холодная ночь. Остановились нарты на ночевку. И сказал Урызмаг нартским юношам.
     — Займитесь-ка охотой, молодежь. Может, пошлет нам что-нибудь Афсати, чтобы мы могли утолить свой голод.
     Побежали нартские юноши исполнять слово Урызмага, —  вот уже волокут они тушу оленя. Быстро собрали дрова, а как захотели развести костер, кто ни схватится за огниво, ни у кого его нет. Услышал Урызмаг, как нарты в растерянности ищут свои огнива, усмехнулся и сказал.
     — Видно, так тешились вы с молодыми женами своими, что дома свой разум оставили. Кто же отправляется в поход, имея с собой по одному огниву? Берите пример со стариков. У меня одно огниво всегда к поясу привешено. —  И схватился он за пояс, а огнива там и в помине нет.
     Смутился тут старый Урызмаг, полез под бешмет, ищет на нижнем поясе другое огниво — и там нет огнива.
     — Ну, —  сказал Урызмаг, —  чего не случается!. Но есть у меня прозапас третье огниво, лежит оно под подушкой седла моего. Сбегайте-ка за ним, молодцы, и сюда его принесите.
     Побежали юноши, принесли подушку от его седла. Как тучная зарезанная индейка, туго свернута она. Развернул её Урызмаг, но огнива и там не оказалось.
     А Сырдон в это время спустился в овраг, собрал там кучу сухого тростника, делая вид, что хочет развести костер. И сказал Урызмаг Сырдону.
     — Эй, Сырдон, не захватил ли ты с собой огня? Если есть у тебя огонь, разведи-ка нам костер. Но ответил Сырдон.
     — Ишь, спесивые нарты, чего выдумали! Хотите ехать верхом, и чтобы я нес за вами в полах бешмета горячие угли? Нет у меня ничего.
     Стали тут сокрушаться нарты.
     — Что же нам делать? —  говорили они друг другу. Урызмаг огляделся и увидел огонь вдалеке. И сказал он опять Сырдону.
     — Тогда вот что, Сырдон! Видишь там свет? Между тремя горами. Сходил бы ты туда да принес бы нам огня.
     Сырдон не возразил ни слова, пошёл он в ту сторону, где виден был свет. Но с полпути вернулся обратно и сказал нартам, что видел он дом, стучался, но на стук его дверь не открыли и никто не выглянул на его зов.
     Тогда на поиски пошёл один из нартских юношей. Долго шёл он в ту сторону, где был свет, и пришёл к дому. На стук его вышли из дома семь уаигов. Очень обрадовались они, увидев нартского юношу.
     — Просящего огня мы не гоним с порога, —  сказали они и пригласили его войти в дом.
     Вошёл юноша в дом, но только сел он на скамью, из тяжелых колод сбитую, подлили под него уаиги клею бурамадз, и крепко прилип тут к скамье нартский отпрыск — так прилип, что даже шевельнуться не мог.
     Долго ждали нарты, что вернется юноша, но так и не дождались и послали за ним следующего, самого младшего.
     Но и второго юношу посадили уаиги рядом с первым. Так один за другим уходили младшие за огнем и не возвращались. А потом пошли старшие на выручку своих младших. Первым отправился Сослан и тоже сел на скамью. Та же участь постигла Хамыца. Волнуется Урызмаг, места себе не находит, не может дождаться товарищей. И, наконец, отправился он на поиски. Вот подошёл к жилищу уаигов и крикнул.
     — Эй, хозяева дома! Выйдите наружу! И сразу же уаиги вышли к нему навстречу и сказали ему.
     — Кого ты ищешь? Верно, своих младших? Не тревожься за них, они скоро выйдут. Зайди лучше к нам в гости, мы хотим угостить тебя подогретой аракой. Давно уж стоит она на огне, мы хотим подогреть её и угостить ею наших гостей. Оттого и задержались твои младшие. Не стесняйся, заходи к нам.
     И подумал Урызмаг: «А ведь не плохо было бы при такой усталости выпить рог араки».
     Вошёл Урызмаг в жилье уаигов, видит — все нарты, как на пиршестве, сидят в ряд на скамье. Но сердито глядят они на Урызмага, и никто из них не поднялся навстречу ему, как подобает по обычаю. Не понравилось это Урызмагу, и он, тоже сердитый, опустился на скамью выше всех. Но тут подлили под него уаиги свой волшебный клей, и он тоже прилип.
     Вот так и сидят они в ряд, славные нарты, любители похождений. Как окаменелые, сидят они: бледны их лица, и тоскливо глядят они своими большими глазами. А в огромном котле уаигов ключом кипит вода. В этот котел бросят нартов. И семь уаигов, один сильнее другого, на горном хрустале оттачивают свои ножи. Видя это и слушая лязг стали, чувствуют нарты, как от предсмертного холода замирают их сердца.
     А Сырдон на стоянке разжег костер, освежевал оленя, которого добыли нартские юноши, приготовил шашлыки и вкусно угостил сам себя. Почки с жиром он зажарил отдельно и привесил их к усам своим — на каждый ус по одной почке. Когда же почки остыли на усах его, он пошёл в ту сторону, куда ушли нарты. Дойдя до жилища уаигов, он крикнул.
     — Куда вы делись, гордые нарты? Видно, опять набиваете свои животы, а меня кинули одного в темном лесу? А что, если меня медведь исцарапает или волки меня съедят? И даже выглянуть вы ко мне не хотите.
     Услышали нарты голос Сырдона, и словно луч солнца осветил их сердца.
     На его крик вышли уаиги и говорят ему.
     — Зайди в наш дом. Будешь нашим гостем, сядешь за стол рядом с другими нартскими гостями. Но Сырдон сказал им в ответ.
     — Что вы только говорите! Да разве я осмелюсь сидеть рядом с ними? Они, мои алдары, разве позволят мне это? Нет, уж лучше позовите сюда моих господ.
     Не согласились уаиги позвать нартов, и, хочешь не хочешь, пришлось Сырдону войти в их жилище. Но, увидев нартов сидящими в ряд на скамье, понял Сырдон, что неспроста сидят они, точно окаменев. Встал тогда Сырдон около двери так, чтобы его видели нарты, и, поддразнивая товарищей своих, стал облизывать зажаренные оленьи почки, которые висели у него на усах.
     Снова стали упрашивать его уаиги сесть рядом с другими нартами.
     — Я уже сказал вам, что не подобает мне сидеть рядом с ними. Но если возьмете вы кадушку без дна да насыплете в нее золы, то это и будет то, на чем я всегда сижу.
     Сделали уаиги так, как он просил. Взяли они кадушку без дна, насыпали в нее золы и залили её клеем бурамадз. Сырдон, усаживаясь, незаметно накренил кадушку, и так как не было в ней дна, то зола высыпалась, а вместе с ней вытек и волшебный клей. После этого Сырдон уселся поудобнее на кадушке. Завели тут уаиги с ним разговор.
     — Скажи, как выбирают в ваших местах самую жирную скотину для заклания? И отвечает им Сырдон.
     — В наших краях, когда хотят выбрать скотину пожирнее, проводят рукой по её загривку. И если загривок мягкий, то, значит, скотина эта жирная и пригодна для заклания.
     Выслушали его уаиги и стали ощупывать шеи всем нартам по очереди. Самая толстая шея была у Сослана, и решили уаиги, что он самый жирный из нартов. Сорвали они его с места и разложили на столе, как скотину, предназначенную для заклания. И подумал Сырдон: «Ведь если их уаиги зарежут, позор падет на меня». И только хотели уаиги полоснуть Сослана ножом, как вскочил Сырдон и закричал.
     — Эй вы, которые славитесь по всему свету обжорством! Что вы делаете? Видно, правда, что только о своем брюхе заботитесь вы.
     Удивились уаиги тому, что Сырдон не приклеился и легко вскочил с места. Переглянулись они, смутились и ответили.
     — Ну конечно, мы заботимся о своем брюхе. А чем же нам еще заниматься.
     — То-то и есть. Вы даже толком не узнали, зачем пришли к вам эти люди, и сразу хотите их спровадить к себе в брюхо.
     — Так будь добр, расскажи нам, зачем пришли они, а мы послушаем, —  сказали уаиги.
     — Вот и послушайте, —  сказал Сырдон. —  Разгорелся у нартов спор: какое из кузнечных орудий старше других? Вот и прислали нарты к вам своих почетных людей, чтобы разрешили вы их спор.
     Не утерпел тут старший из уаигов и сказал уверенно.
     — Правду скажу: в кузнице главнее всего — наковальня.
     — Нет, мехи главнее! —  тут же возразил ему другой. —  Не будет мехов, так ты что, ртом, что ли, будешь дуть? —  заносчиво сказал он старшему.
     — А щипцы? —  перебил его третий. —  Руками-то небось горячее железо не схватишь.
     — А если молотка не будет? —  свирепо закричал четвертый. —  Что же ты, кулаком будешь бить по раскаленному железу? Молоток, молоток всех старше! —  кричал он, стараясь перекричать других уаигов.
     И Сырдон тут же поддержал его.
     — Вот ты, братец, правильнее всех сказал. А ну-ка, пусть они испытают на себе, кто в кузнице всех главнее, —  сказал он, увидев молоток в руках этого уаига.
     По душе пришлись уаигу слова Сырдона. Тяпнул он молотком одного из своих братьев по голове, и упал тот замертво. Бросились тут уаиги друг на друга — и да будет подобное с недругами твоими! —  наносят они друг другу тяжелые раны, хватают все, что попадет им под руку. А если выпадало у кого из них оружие из рук, тому подавал его Сырдон и говорил сочувственно.
     — Какой жестокий удар нанес тебе брат твой, бессердечный брат.
     И после таких слов с новой силой вспыхивала драка.
     Видя, как один за другим издыхают уаиги, свободно вздохнули нарты, и живой свет загорелся в их глазах.
     Вот уаиги истребили друг друга.
     И, убедившись в этом, Сырдон сказал.
     — О, мои товарищи, прощайте, я отправляюсь домой. Что рассказать мне в нартском селе? Тут нарты взмолились.
     — Ради матери твоей, ради отца твоего, Сырдон, спаси нас! Ведь ты для нас не только зло, ты для нас и добро! Доверши свое благодеяние, избавь нас от этой скамьи.
     — Чем бы мне помочь вам? —  ответил Сырдон. —  Схожу-ка я за большой пилой и так распилю эту скамью, чтобы у каждого из вас остался приклеенным к заду только кусочек скамьи.
     — Да как же так! —  возмутились нарты. —  Ведь мы все достойные мужи, и если нартам покажемся в таком виде, это будет для нас хуже смерти! Нет, просим тебя, сделай так, чтобы нарты не узнали о нашем позоре, придумай что-нибудь.
     — Ну что ж, —  сказал им Сырдон, —  могу я предложить другой способ: схожу и приведу восемь буйволов, приделаю упряжки к скамье, на которой вы сидите, и поволоку вас в Страну нартов вместе со скамьей.
     Заплакали нарты, слезы, подобно граду, текут по их бородам.
     — Если ты в таком виде приволочешь нас на большой нартский нихас, взглянут на нас нарты и скажут: «Вот как Сырдон приволок наших именитых мужей! Ведь они подобны бревнам». Нет, лучше пусть нас сожрут волки.
     Поиздевавшись над нартами столько, сколько ему хотелось, Сырдон сказал.
     — Я бы еще раз вас спас, но ведь забудете вы опять то добро, что я сделаю вам.
     — Только спаси нас, и что хочешь проси, мы исполним твою просьбу, —  говорят ему нарты.
     — Нет, вы не сдержите слова! Коли будем жить вместе, вы опять будете при дележе выделять мне собачью долю побежденного. А когда будете распределять земли на южных склонах горы, то назло выделите мне их северные участки. Если волов будете делить, то мне достанутся молодые, в первый раз запряженные. Если придется коров делить, дадите мне тех, что после первого отела. А когда умру, вы onunpnmhre меня на нартском нихасе, чтобы вечно слышал я ваши издевательства.
     Нарты поклялись, что не будут они делать ничего назло Сырдону.
     — Ну, пусть будет так! —  сказал Сырдон и стал черпать из кипящего котла уаигов горячую воду и лить её на скамью, где сидели нарты, чтобы клей размягчился и нарты отделились от скамьи.
     Нелегко это им удалось. Целые куски своего мяса оставляли они на скамье. И поэтому, когда сели они на коней своих, никто из них не мог сидеть прямо — кривило и корячило их в разные стороны.
     Вернулись нарты туда, где остановились на ночлег. Смотрят, шашлыки Сырдона еще на вертелах жарятся. Как было не догадаться нартам, что имелись у Сырдона и кремень и огниво и что он нарочно отослал их к уаигам! Опять разозлились на него нарты. «Заставим Сырдона опять идти пешком!» — решили они. Сели на своих коней и говорят Сырдону.
     — Эй, Сырдон, давай догоняй нас! Мы двинулись в путь. Ничего не сказал им Сырдон, а когда отъехали нарты, он взял да и поймал одного из коней, принадлежавших уаигам, и на нем быстро догнал своих товарищей. В седле он сидел прямо, по-молодецки, а нартам невмоготу сидеть прямо. И Сырдон проскакал мимо них и сказал.
     — У-У-У гордые нарты, от чрезмерной заносчивости даже на конях своих сидеть прямо не можете.
     Понурые едут домой нарты. В одном месте задержались на ночлег и стали между собой договариваться.
     — Когда это зло нартов, бедовый Сырдон, вернется домой, будет он хвастаться, что спас нас от беды. Сделаем что-нибудь такое, чтобы стал он посмешищем для нартов.
     Ночью поднялись нарты и отрезали губы у коня Сырдона, так что зубы его стали словно оскалены. Увидев, что нарты сотворили с его конем, Сырдон подкрался ночью и подрезал у всех нартских коней хвосты, но так осторожно, что по видимости они чуть-чуть держались.
     Утром двинулись нарты в путь. Сырдон едет за ними следом. Сослан обернулся и сказал.
     — Вот чудеса, идет конь Сырдона и смеется.
     — Мой конь не дурак, спроста он не смеется! Не иначе видит он перед собой что-нибудь смешное, —  ответил Сырдон. Тогда Сослан говорит своим товарищам.
     — Сырдон опять что-то нам подстроил.
     Остановились нарты, сошли с коней, стали их чистить — и чуть только дотронутся до хвостов своих коней, отпадают на землю хвосты, ну как метлы.
     Встревожились нарты.
     — Как же мы покажемся в нартском селении на таких куцых конях? Все эти беды идут от Сырдона.
     Схватили они его, пригнули к земле высокое дерево и к верхушке его за усы привязали Сырдона, а потом отпустили дерево. Висит Сырдон на верхушке дерева и говорит себе: «Вот теперь я, кажется, попался!» И вдруг видит Сырдон: посвистывая, гонит стадо пастух балгайского алдара. Идет он, посвистывает, но увидел Сырдона на дереве — и даже свистеть перестал.
     — Ради бога, скажи, человек, что ты там делаешь? —  кричит он снизу Сырдону, задрав голову.
     — Позаботься-ка лучше о своей дороге, —  ответил ему Сырдон. —  Если я скажу тебе, что я здесь делаю, ты попросишься на мое место.
     — Клянусь, не буду проситься. Только будь милостив ко мне и расскажи, чем ты там занят.
     — Ну, я вижу, от тебя не отвяжешься. С этого дерева видно, как Бог молотит на небе пшеницу. И так это любопытно, что я с тех пор, как увидел это, перестал есть и пить.
     — Будь милостив ко мне, добрый человек, —  сказал пастух, —  не пришлось мне еще видеть Бога. Разреши хоть раз взглянуть на него.
     — Ведь говорил же я, что ты будешь проситься на мое место, —  сказал Сырдон.
     Тут пастух стал клясться, что он только краем глаза посмотрит на Бога и потом снова пустит Сырдона на его место.
     И тогда нехотя сказал Сырдон.
     — Ну ладно, пригни-ка дерево да помоги мне развязаться. Пригнул пастух дерево и развязал Сырдона.
     — А теперь я сам привяжу тебя к верхушке дерева, —  сказал Сырдон. —  Привязать надо крепко, а не то, если будешь плохо привязан, увидев Бога, можешь сорваться с дерева.
     И, привязав вместо себя любопытного пастуха, отпустил Сырдон дерево. Выпрямилось дерево, и повис пастух на его верхушке. Смотрит он на небо, но Бога, конечно, нигде не видит. И кричит он сверху Сырдону.
     — Бога я нигде не вижу, и глаза мои стали хуже видеть, чем видели до сих пор.
     И отвечает ему снизу Сырдон.
     — 0 тепло очага моего! Ты не очень торопись. Побудешь еще немного на верхушке дерева, и глаза твои ничего не будут видеть.
     Оставил он пастуха висеть на верхушке дерева, а сам погнал в Страну нартов стадо алдара балгайского.
     Вот гонит Сырдон стадо мимо большого нихаса, на удивление нартам, собравшимся там.
     — Гляди-ка, а наш бедовый Сырдон опять пригнал целое стадо. А мы-то думали, что он погиб! И ответил им Сырдон.
     — Вас, привязавших меня к вершине высокого дерева, еще покарает Бог. А мне он подарил это стадо за то, что ближе меня не было к нему человека.
     Вот вам добыча, делите её. Сколько раз называли вы меня никчемным, а выходит, что сами вы никчемные. Сколько в балгайской степи пасется стад без пастухов, и поистине можно назвать никчемным того, кто не пригнал оттуда на заклание хоть одну скотину.
     И тогда нарты, словно по тревоге, сели на коней и бросились в балгайскую степь. Но тут как раз наткнулись они на дружину алдара балгайского, которая ехала искать своего пастуха. Как тут было нартам снова не разгневаться на Сырдона! Решили они его погубить. Но кому под силу погубить Сырдона? Его хоть в морскую бездну брось, он и оттуда выйдет сухим. Вот за что нарты все же почитали своего бедового Сырдона, сына Гатага.
     Умел сыграть шутку над нартами Сырдон, сын Гатага.
=========================
------
     Уархаг и его сыновья. Рождение Ахсара и Ахсартага!!
=======
     К старости родились у нарта Уархага два сына-близнеца. В час, когда поют первые петухи, родился первый сын,и в ту же ночь, когда утренняя звезда Бонварнон еще не взошла на небо, в час, когда поют вторые петухи, родился второй сын. Заглянули лучи утреннего солнца в сердца Уархага и жены его Сайнагон, и почувствовали родители, как дороги им дети, порожденные ими. Чтобы счастье принес новорожденным день их рождения, Уархаг устроил пир, и, как водилось у нартов, только дичиной, добытой на охоте, потчевали на этом пиру.
     Позвал Уархаг на пир небесного кузнеца Курдалагона, повелителя бездны морской Донбеттыра и тестя своего Сайнаг-алдара. Много почтенных нартов, и во главе их Бора и Алыбег, приглашены были на этот богатый пир. Курдалагон полюбил сыновей Уархага и дал им имена. Старшего назвал он Ахсар, младшего — Ахсартаг.
     А почему названы они были Ахсар и Ахсартаг.
     Про отважного говорят — ахсар. Таким был первый брат. И так его назвали. Но еще отважнее был второй брат, и назвали его Ахсартаг, что значит «отважнейший».
     И в честь наречения новорожденных подарил Курдалагон Уархагу чудесную свирель, которую сам сковал из небесной стали фатыг в небесной своей кузнице. На стол положили нарты эту чудес-ную свирель, и она звонко и весело запела.
Возьми чашу ронга.
Подыми чашу ронга.
И выпей её На здоровье.
     Семь дней и семь ночей пировали гости Уархага, а когда кончился пир, вскочил Курдалагон на гребень огненной бури и, словно крылатый Пакундза, умчался в небеса. Перламутровой огненной рыбой обернулся Донбеттыр и скрылся в морской бездне. Ушёл и Сайнаг-алдар в свою крепость. Нарты же, как подобает тем, кто проводит всю свою жизнь в походах, отправились в опасный путь.
     Не по дням, а по часам росли Ахсар и Ахсартаг. За день вырастали они на вершок, а за ночь — на целую пядь. Озорными мальчишками были Ахсар и Ахсартаг. Сделали они себе луки и стрелы, и не стало птицы, которая могла бы пролететь над ними.
     Тотчас подбивали они её, и камнем падала она на землю. Весь мир скоро узнал, что у нарта Уархага подросли отважные сыновья-близнецы — Ахсар и Ахсартаг.
=========================
------
     Уархаг и его сыновья. Рождение Урызмага и Хамыца!!
=======
     Дзерасса жила под водой, в доме родителей своих Донбеттыров. Когда мать её узнала, что Дзерасса ждет ребенка, сказала она Дзерассе.
     — Иди, дочка, в Страну нартов. Кто не родится на их земле, того они своим никогда не признают.
     И бедная женщина так поступила, как мать ей сказала. Поникнув головой, отправилась она в дальний путь. Тяжкие заботы одолевали её.
     «Если даже и дойду я до нартского селения, то кто приютит меня там?» — так думала она.
     Вот и селение нартов. Идет Дзерасса по улице мимо ныхаса — того места, где собираются почтенные нарты. Как положено невестке, проходит мимо стариков Дзерасса: низко опустив голову, не поворачиваясь спиной к старикам.
     И удивились почтенные нарты.
     «Кто она такая? Почтительна к нам, словно невестка наша. Но все невестки наши здесь, в селении. Нет ни одной, которая гостила бы у родителей или из-за обиды совсем ушла бы к ним».
     И старшие нарты сказали младшим.
     — Подойдите к женщинам нашим и скажите им, пусть узнают: кто она такая, эта гостья.
     Пошли младшие нарты и сказали нартским женщинам.
     — Слушайте, невестки наши, благонравные, молчащие при старших, расспросите эту женщину: оттого ли молчит она, что она — наша невестка? И вы, наши почтенные матери, если она такая же почтенная мать, как и вы, то узнайте и скажите нам: кто она.
     Окружили молодые женщины Дзерассу и стали спрашивать.
     — Скажи нам, кто ты такая.
     Ничего не ответила им Дзерасса и подумала про себя.
     «Я сказала бы им, кто я такая, но тогда старшие не услышат моего ответа от меня самой».
     И старшие женщины, видя, что она ничего не ответила младшим женщинам, подошли к ней, спросили.
     — Скажи нам: кем ты доводишься нартам? И ответила им Дзерасса.
     — Не спрашивайте меня все сразу. Если хотите узнать, кто я такая, пусть спросит меня одна из вас, и я отвечу ей.
     И тогда отвела её в сторону одна из почтенных женщин и сказала ей.
     — Солнце мое, скажи мне: кем ты доводишься нартам? Доверяют мне в нартском селении, и ты тоже можешь довериться мне. Взглянула Дзерасса на женщину и сказала.
     — Неловко рассказывать мне, чья я и откуда. Стыдно мне нартской земли и перед вами стыдно, невестки нартов, —  ведь старшими снохами приходитесь вы мне. Об одном прошу: отведите меня ко входу в родовую башню моего мужа2.
     — Но ведь ты видишь здесь множество башен. Кто же был тот, чье имя привело тебя сюда.
     — Стыдно мне перед вами, —  сказала Дзерасса. —  Но нет у меня сейчас другого выхода, и приходится самой сказать о себе. Мужем моим был Ахсартаг, и прошу вас — только до нижнего яруса их башни, туда, где зимует скот, проводите меня.
     И женщины передали почтенным нартам слова Дзерассы.
     — Пришла эта женщина от тех наших родичей, возвращения которых мы ждем. Но с нею их нет.
     Обрадовались почтенные нарты и сказали.
     — Пусть так и будет. Если сами они не вернулись, то узнали мы об их участи. Не в старую башню Уархага и не только до нижнего яруса, а на самый верх башни Ахсартага, в почетные комнаты, проводите её.
     И тогда сказала Дзерасса.
     — Не подобает мне сейчас быть там. Скоро придет время, когда я покажу вам новый отпрыск вашего рода. А пока мне спокойнее будет не на высокой башне, а в темном хлеву.
     Отвели её женщины в хлев, и там родила Дзерасса двух сыновей-близнецов.
     Урызмаг и Хамыц — так назвали мальчиков.
=========================
------
     Уархаг и его сыновья. Смерть Ахсара и Ахсартага!!
=======
     Вернулся Ахсар к своему шатру, открыл дверь и увидел Дзерассу.
     «О Бог богов! —  сказал он сам себе. —  Не отнимай у нас счастья нашего ни в пути, ни дома. Мог ли я думать, что Ахсартаг не только вернется живой, но и приведет в мой шатер свою невесту?» Взглянула Дзерасса на Ахсара и приняла его за своего мужа. Белокурые, высокие, искроглазые и широкоплечие братья были так похожи друг на друга, что только мать-земля да небожители могли различать их.
     — Отчего ты так долго не возвращался? — спросила Дзерасса. Ахсар ничего не ответил.
     — Что с тобой? Или ты не узнаешь меня? Ведь целый год прожили мы вместе под водой, в стране Донбеттыра.
     И убедился Ахсар, что перед ним жена его брата Ахсартага.
     Долго ходил Ахсартаг, но ни Ахсара не нашёл, ни зверя не встретил. А тем временем настала ночь, и он остался в лесу, так как не хотел возвращаться без добычи.
     Дзерасса, принимая Ахсара за мужа, стала льнуть к нему, но видит, что тот отворачивается от нее.
     Пришло время ложиться спать. Молча постелил Ахсар свою бурку, легли они на нее и накрылись буркой Ахсартага. Но чтобы не было у него близости с женой брата, вытащил Ахсар свой меч и положил его между собой и Дзерассой. Это так рассердило Дзерассу, что, обиженная, она встала с постели и грустная села поодадь.
     Дверь шатра открылась, вошёл Ахсартаг. Он принес тушу убитого оленя и целое дерево с корнями и ветвями, чтобы разжечь костер.
     Увидел он обиженную и печальную Дзерассу и спящего брата, и закралась ревность в его душу: что, если Ахсар совершил насилие над Дзерассой.
     И когда Ахсар проснулся, Ахсартаг разговаривал с братом нехотя и сердито. Ахсар понял, в чем заподозрил его брат. Как ему было тут не обидеться.
     Выхватил он стрелу, пустил её вверх и взмолился.
     — Боже, пусть стрела моя взовьется двумя и вернется одной и вонзится в то место, которым я коснулся невестки своей, и пусть я умру от этого.
     Взвилась стрела, вернулась и попала в мизинец Ахсара. И он тут же умер. Тогда Дзерасса рассказала Ахсартагу все, как было. Отчаяние охватило Ахсартага: из-за него без вины погиб его брат! Выхватил он меч и, поставив его так, чтобы рукоятка упиралась в грудь Ахсара, а острие — в собственное сердце, всей тяжестью опустился на него. Меч вонзился в его сердце, и умер Ахсартаг.
     Рвет на себе волосы Дзерасса, царапает свои щеки, бьет себя по голове и по коленям.
     — О горе, что за черное горе постигло меня! Из-за меня погибли оба брата.
     В голос плачет-рыдает Дзерасса, эхом разносятся по горам её причитания, и даже звери лесные затихли в глубокой печали, слушая, как она рыдает.
     Льет Дзерасса горючие слезы. Горе её черной тучей низко нависло над телами братьев, подобно теплому дождю льются слезы Дзерассы на тела двух братьев. Села она между ними и до полуночи проплакала над телом Ахсара и от полуночи до утра— над телом Ахсартага.
     — Что мне теперь делать с ними? Разве могу я оставить их тут, чтобы вороны выклевали их огненные очи, чтобы лисицы обглодали их стройные колена и румяные щеки? Похоронила бы я их, но как самой мне это сделать.
     В это время Уастырджи — могучий дух на трехногом коне — с борзой собакой своей опустился с небес на землю. Услышал он голос Дзерассы, узнал из её причитаний, что случилось. Предстал он пред Дзерассой и сказал ей.
     — О солнце солнц, украшение вселенной, о мой светлый мир и краса земли! Давно хожу я по твоим следам и вот застаю тебя в горе. Скажи, о чем льешь ты слезы? Что случилось с тобой.
     — Как же не горевать мне! —  ответила Дзерасса. —  Вот два брата, из-за меня они погибли, и я не знаю, как мне их похоронить.
     — О женщина! —  ответил Уастырджи. —   Я, конечно, похоронил бы их, но ты должна стать моей женой. И Дзерасса ответила ему.
     — Почему бы мне не пойти за тебя замуж, после того как мы похороним мертвых.
     Тогда Уастырджи слегка ударил по земле рукоятью плети своей, и тела обоих братьев опустились под землю. Высокое надгробье, из камней сложенное, известью скрепленное, поднялось над их могилой. Обняла тут Дзерасса последний раз их надгробье. И над ним поднялся красивый дворец. Потом подошёл Уастырджи к Дзерассе.
     — Ну, теперь поедем. Садись на коня позади седла. И Дзерасса сказала тогда Уастырджи.
     — Посиди-ка ты здесь, а я пойду умоюсь вон там, на берегу моря. А то как пойду я с тобой? Ведь кровь запеклась у меня на щеках.
     Уастырджи поверил Дзерассе, и она, достигнув берега моря, кинулась в волны и ушла вниз, в отцовский край, в страну Донбеттыра.
     Ждет Уастырджи, и какие только мечты и желания не бродят в его голове! Но где же та женщина? Нет красавицы Дзерассы! Обманула она Уастырджи, и он запомнил этот обман.
     — Подожди же, беда твоему очагу! —  сказал Уастырджи. —   В этом мире мне тебя не поймать, но куда ты денешься от меня в Стране мертвых.
     Разозлился Уастырджи, вскочил на своего трехногого коня и с борзой собакой своей поскакал по берегу моря. Стал он охотиться и разогнал свою досаду.
=========================
------
     Уархаг и его сыновья. Яблоко нартов!!
=======
     Яблоня росла в саду нартов. Небесной лазурью сияли её цветы, но за день только по одному яблоку созревало на ней. Золотое было то яблоко, и, подобно огню, сверкало оно. Живительной силой обладало яблоко, исцеляло людей от всяких болезней и залечивало любые раны. Только от смерти не спасало оно. Целый день зрело яблоко, сверкая на верхушке дерева, но ночью кто-то его похищал. Нарты по очереди стерегли свое яблоко, но никто из них ни разу не видел вора, а яблоко каждую ночь исчезало.
     Пришёл черед сторожить сад Уархагу. Призвал он своих сыновей Ахсара и Ахсартага и сказал им.
     — Идите, солнышки мои, постерегите золотое яблоко. Вся надежда моя на вас. Если не устережете, то знайте — все три нартских рода соберутся сюда. По одному человеку от каждого дома пришлют они; одному из вас отрубят голову, другому отсекут руку и, на позор мне, наденут на колья голову одного и руку другого. Один останусь я на старости лет, без защитников и кормильцев.
     — Не бойся, отец наш, уж мы-то устережем это яблоко, и вор не уйдет от нас, —   ответили ему сыновья.
     — Пойти вы пойдете. Знаю я, что вы ничего не страшитесь, но сам я страшусь за вас. Ведь если не устережете яблока, тогда не вернуться вам ко мне, —   сказал отец.
     Забором из оленьих рогов огорожен был сад нартов, и так высока была эта ограда, что даже птица не могла перелететь через нее. Сели братья под чудесной яблоней, поужинали, и младший, Ахсартаг, сказал старшему, Ахсару.
     — Будем стеречь по очереди. Ты ложись сейчас и спи до полуночи. А с полуночи до утра будет твой черед.
     Согласился Ахсар, лег и заснул. Проснулся он в полночь и говорит брату.
     — Пусть бог простит мне, Ахсартаг. Я, кажется, проспал..
     — Пока нет полуночи, поспи еще, —  ответил ему Ахсартаг. Ахсар со сна и не разобрал, сколько времени, лег и снова уснул. Не спит Ахсартаг, сидит под яблоней, держит наготове лук и стрелу. И в час, когда ночь сменяется днем, словно птица какая-то прилетела в сад.
     Осветилась внезапно яблоня, и увидел Ахсартаг голубку возле чудесного яблока. И только сорвала она яблоко, как пустил стрелу Ахсартаг, и половина крыла голубки упала на землю, сама она, обливаясь кровью, неровно и низко пролетела над землей, а яблоко упало на землю. Тогда Ахсартаг разбудил Ахсара.
     — Видишь капли крови? —  сказал он брату. —  Это я на яблоне нашей подстрелил голубку. Она улетела, но вот половина её крыла. Низко, над самой землей летела она, оставляя кровавый след. Я должен пойти по этому следу — или поймаю её, или погибну. Иначе я не могу поступить.
     Бережно завернул Ахсартаг в шёлковый платок половину крыла голубки. Платок сунул за пояс, яблоко — за пазуху и, когда совсем рассвело, сказал Ахсару.
     — Я ухожу искать эту погибельную птицу. Что ты мне скажешь.
     — Я тоже пойду туда, куда ты, —   ответил Ахсар. Пошли братья по кровавому следу, привел он их к берегу моря.
     — Он под воду ведет, —   сказал Ахсар. Ахсартаг сказал Ахсару.
     — Я иду на дно морское. Жди меня здесь. Если волны вынесут на берег кровавую пену —значит, нет меня больше в живых, и ты возвращайся домой. Если вынесут волны на берег белую пену, то жди меня здесь ровно год.
     — Хорошо, —   ответил Ахсар и остался на берегу. Запахнул тогда одежду Ахсартаг, туго подтянул её, ступил на дно моря и скрылся под водой.
=========================
------
     Уастырджи и нарт Маргудз безносый. Отдельное сказание!!
=======
     Две жены было у Уастырджи. Однажды, собираясь в далекий поход, сказал он своим женам.
     — Приготовьте мне в дорогу поскорее мою одежду да соберите еды, и повкусней, но такой, чтоб легко было нести её.
     Обе женщины принялись снаряжать в поход своего мужа, и старшая сказала младшей.
     — Шей скорее. Наш муж торопится. Младшая жена ей ответила.
     — Что это ты так боишься мужа? Ведь не нарт же Маргудз он.
     Старшая тогда сказала младшей.
     — Именем мужа нашего Уастырджи товарищ товарищу клянется. Все честные люди клянутся друг другу именем нашего мужа. А кто такой Маргудз? О нем что-то ничего не слышно.
     И с утра до вечера старшая жена больше слова не сказала младшей.
     Вечером, когда пришёл Уастырджи, она и с ним говорить не стала.
     — Что с тобой? —   спросил Уастырджи. —   Почему молчишь.
     — О чем же мне говорить с тобой после того, что услышала я от этой вот любимой твоей жены! «Пошевеливайся, шей, —  сказала я ей, —  попроворней, ведь муж наш в поход уезжает». А она мне на это: «И чего это ты боишься нашего мужа! Ведь он же не нарт Маргудз!» Легли они спать. Наутро Уастырджи, встретив свою младшую жену, сказал ей.
     — Ты, дерзкая, что вчера наболтала? Ответила ему младшая жена.
     — Конечно, я наболтала. Подожди, я сейчас все тебе расскажу.
     И сказал ей Уастырджи.
     — Если нарт Маргудз не окажется таким, как ты говорила, во всем совершенным, то горе твоей голове: я привяжу тебя к хвосту необъезженной лошади и погоню её по полям и равнинам. А если твое слово окажется верным, то дороже тебя никого не будет у меня на этом свете.
     Сел Уастырджи на своего подобного буре коня и отправился разыскивать нарта Маргудза. Хлестнул он несколько раз своего коня серебряной плетью и поехал.
     Долго ли, коротко ли ехал Уастырджи, но вот попал он в бескрайние, широко зеленеющие степи. Множество одинаковых коней серой масти паслось в этой степи. Даже ноги, даже уши были у них одинаковые.
     Удивился Уастырджи: «Неужели все эти кони принадлежат одному человеку? Нет, не может один человек иметь столько коней». И спросил он табунщиков.
     — Чьи это кони? Они так похожи один на другого, будто всех их одна мать родила.
     — Это кони нарта Маргудза, —  ответили табунщики. Еще сильнее удивился тут Уастырджи.
     — Да умрет лучший из его дома, —  что это еще за человек? Никогда не встречал его и с небожителями.
     Ночью, чтобы приготовить завтрак для гостя, зарезали табунщики жеребенка, которого еще ни разу не седлали. Рано утром Уастырджи позавтракал, сел на своего коня и поехал. И вот он увидел множество быков — все серые, а морды у них белые. Спросил у пастухов Уастырджи.
     — Пусть многочислен будет ваш скот! Чьи это быки.
     — Это быки нарта Маргудза, —  ответили пастухи.
     — Что это за человек? На земле нигде не встречал я его и среди небожителей не видел! —  не может надивиться Уастырджи.
     Пастухи зарезали для Уастырджи жирного быка и хорошо его угостили. А утром Уастырджи сел на своего коня и поехал дальше. Еще один день ехал, и встретилась ему отара овец. Шли они, плотно сбившись, как прибрежная галька. Куда ни глянь, везде овцы, и все одинаковые, черноногие, черноголовые. Спросил у пастухов Уастырджи.
     — Чьи это овцы.
     — Нарта Маргудза, —  отвечали пастухи.
     — Что за диво? Откуда у одного человека такое богатство? Ни одного небожителя я не знаю, у которого было бы столько скота.
     Дальше едет Уастырджи. Проехал он столько, сколько можно проехать за день, и встретилось ему стадо дойных коров — все одной хорошей породы. Опять удивился Уастырджи, и спросил он пастухов.
     — Чьи же это коровы.
     — Нарта Маргудза.
     Ночью зарезали для него пастухи жирную телку. Рано утром, позавтракав, сел Уастырджи на своего коня и поехал дальше. Еще день миновал, и приблизился он к какому-то селению. Видит, на окраине селения сидят два старика. Один из них пасет телят, другой — ягнят, и они беседуют друг с другом.
     — Добрый вам вечер, —  приветствовал их Уастырджи.
     — Пусть к тебе, гость, милостив будет Бог! Прибывай к нам в добром здравии.
     — Простите за вопрос мой, но не скажете ли вы мне, где живет нарт Маргудз.
     Удивились старики этому вопросу: что за человек который не знает, где живет нарт Маргудз.
     Уастырджи сказал им.
     — Не судите меня строго, я издалека приехал. Посмотрели старики друг на друга и сказали.
     — Значит, есть еще страна, в которой Маргудз не побывал.
     И они сказали Уастырджи.
     — Ладен ты, красив, и конь твой снаряжен богато. Поезжай по главной улице селения — и скоро увидишь три дома для гостей. Самый высокий — для небожителей, пониже его — для алдаров, еще ниже — для свободнорожденных. Коновязь у гостевой для небожителей — золотая, дорожка от коновязи и до дому стеклом выложена. Коновязь возле гостевой для алдаров—серебряная, а дорожка тоже из стекла. Коновязь возле гостевой для свободных людей из меди сделана, а дорожка досками покрыта.
     Поехал Уастырджи. Вот и дома, отведенные для гостей. Разглядывая их, подумал он: «Нет, не возвышу я себя над другими. Остановлюсь там, где останавливаются люди попроще».
     Сошёл он с коня возле гостевой для свободных людей, привязал коня своего к коновязи, а сам пошёл в дом. Выбежали прислужники Маргудза и увидели коня нового гостя. Подковы у него из золота, седло и сбруя драгоценностями осыпаны. И, увидев такого чудесного коня, не решились слуги войти к гостю, а поднялись в покои Маргудза и сказали ему.
     — Прости нас, но в нашу гостевую для свободных людей прибыл гость. Мы же, обойдя вокруг его коня, видим, что такой это конь, какого не бывало и у небожителей, нас посещавших.
     Сказал им Маргудз.
     — Идите и узнайте у него, кто он и откуда. Заглянули слуги в окно гостевой, но не посмели войти туда. В гостевой был зажжен свет, но доспехи гостя светили сильнее света. Опять поднялись слуги в покои Маргудза и сказали ему.
     — Мы войти к нему не решились, а только на него посмотрели, —  видно, что он скучает. Удивителен его вид.
     Любопытно стало Маргудзу.
     «Ведь из моих прислужников есть такие, что и небожителей сопровождали. Так что же это за человек, перед которым они робеют? Много слышал я об Уастырджи, но видеть его мне не пришлось. Дай кликну-ка я тревогу — говорят, Уастырджи к тревоге очень чуток. Если это он, то я сразу узнаю».
     И тут выпустил Маргуда черную лисицу, такую, что каждый её волос, подобно солнцу, смеялся и, подобно звезде Бонварнон, блистал.
     Погналась молодежь за лисицей по равнине, но лисица прибежала обратно к околице селения. Пробежала она посреди селения, по главной улице.
     — Беда! —  закричали тут женщины, у которых был нрав побойчее. —  И чего это мечется по степи сумасшедшая наша молодежь? Зверь-то ведь вот он.
     Где не будет слышен крик женщины? В гостевой для свободных людей услышал его и Уастырджи. Выбежал он из дома и вскочил на коня.
     Тут одна из женщин сказала ему.
     — Как же не стыдно тебе, юноша! Зверь уже пробежал, люди поскакали за ним — почему ты отстал от других? Если ты испугался, дай я на тебя свой платок накину.
     — Подожди, огонь очага моего. Я тоже постараюсь сделать все, что в моих силах.
     Поскакал Уастырджи, мигом догнал лисицу и поднял её на копье. Идет он по улице, высоко несет на копье лисицу, а люди идут за ним следом, удивляясь его ловкости, осанке и красоте.
     Маргудза тоже удивило проворство гостя, и он выехал навстречу ему на коне.
     — Во здравии прибывай к нам, —  приветствовал он гостя.
     Гость и хозяин, любезно беседуя, дошли до двора Маргудза. Занял Маргудз разговорами гостя и привел его в гостевую для небожителей.
     Чудесно построена была эта гостевая: стена из меди, на потолке вместо светильника сверкала утренняя звезда, вешалка из оленьих рогов, а стулья из слоновой кости с тонкой резьбой.
     Опомнился Уастырджи.
     — Ведь не здесь остановился я. И хотел он отнести своего коня к медной коновязи. Но слуги не пустили его туда, и пришлось ему войти в гостевую для небожителей.
     Принесли ему фынг, уставленный едой, и он сказал.
     — Вы простите меня, но хотя я еще молод, все же пока не придет Маргудз, не притронусь к еде.
     Рассказали Маргудзу о том, что гость не притрагивается к еде. Надел Маргудз башмаки, накинул на плечи соболью шубу и вошёл в гостевую.
     — Добрый вечер тебе, —  сказал он гостю.
     По обычаю оказали они почести друг другу, сели за стол, стали есть и пить.
     Уастырджи, глядя на Маргудза, думал.
     «Боже! Нет на свете такого человека, которому ты не послал бы счастья. Но кого же ты на этот раз осыпал счастьем? Ни роста у него, ни осанки, а на лице даже носа нет. Можно ли назвать его счастливым?» Поели, попили.
     — Может, вместе и в поход отправимся? —  предложил тут Маргудз гостю.
     Согласился гость. И приказал тут Маргудз своим младшим.
     — До рассвета двух коней мне из табуна приведите. И до рассвета двух коней привели младшие из табуна.
     Маргудз сказал Уастырджи.
     — Конь твой утомился, поезжай в поход на любом из моих коней.
     — Кроме своего коня, ни на чьем не смогу я поехать в поход, —  ответил гость.
     — Послушай меня, гость, утомился твой конь. Возьми лучше моего коня, а твой пусть пока отдохнет.
     Посмотрел Уастырджи на улицу. Увидел, что к коновязи привязан оседланный конь — худой, с облезлой гривой и облезлым хвостом. Тут подумал Уастырджи: «Какого коня может дать мне тот, кто даже для самого себя жалеет лучших коней из своих табунов?» И спросил он Маргудза.
     — На этом коне ты поедешь? Маргудз ответил.
     — Да, я поеду на этом коне.
     — Но как же так? —  спросил Уастырджи. —  Ведь не мать же твоя родила тех коней, что я видел в твоих табунах? Иначе чего ты их так жалеешь? Почему не поедешь на лучшем из них.
     И ответил ему Маргудз.
     — Неразумен ты, гость. Разве не знаешь ты, что по внешности не судят о силе.
     — Что ты за человек? —  сказал Уастырджи. —  Ну подумай сам, что скажут люди, когда увидят тебя на этаком коне рядом со мной.
     — Ну разве можно, гость, назвать тебя разумным? Ведь я же сказал тебе: не по внешности судят о силе.
     — Разве нет в твоем табуне коня попригляднее, но одной крови с этим и равного ему по силе? —  спросил Уастырджи.
     Не понравились Маргудзу слова гостя, и сказал он.
     — Стоит жаркая пора, жалеть надо хороших коней.
     Отправились они и три дня ехали без остановки. На четвертый день, рано утром, сказал Маргудз.
     — Если мы до вечера не доедем до цели, напрасен будет весь наш поход.
     И они снова двинулись в путь. Тут начал уставать конь Уастырджи. Хлещет его Уастырджи плетью, пробежит конь немного рысью и опять начинает сбавлять шаг. А худой конь Маргудза с облезлой гривой и облезлым хвостом так мчится вперед, что взглядом за ним трудно угнаться. Обернулся тут Маргудз к Уастырджи.
     — Подгони-ка хорошенько своего коня. К вечеру должны мы быть на месте. Не мать же твоя родила его — чего ж ты его жалеешь.
     Дернет Уастырджи поводья, прибавит конь шагу, но тут же опять сбавляет шаг, и снова отстает Уастырджи.
     — Что за молодежь пошла? Пережить бы вам всех своих родных! —  сказал Маргудз. —  И чего это нынешние молодые люди так жалеют своих коней? Конечно, у коней этих золотые подковы, но копыта, верно, слабы, как лягушачьи лапки.
     Только головой покачал Уастырджи на эти слова и подумал про себя: «А какой же породы твой конь, какого же рода ты сам? Даже у небожителей не видел я вам подобных!» Доехали до какого-то кургана. Маргудз остановил своего коня, спешился, повернулся лицом к кургану, и в голос заплакал.
     Уастырджи тоже слез с коня. Удивился, конечно, —  что это, мол, произошло с моим спутником? —  но ничего не сказал.
     Долго плакал Маргудз, потом сели они на коней и отправились в путь.
     Сколько они ехали, кто знает! Но вот они подъехали к берегу большой реки.
     Встревожился Уастырджи, увидев реку: «Если нужно нам перебраться через эту реку, то ведь мой усталый конь не справится с ней, и унесет нас».
     Маргудз хлестнул своего коня, и конь его, даже не замочив копыт, перенес его через реку. Уастырджи поскакал за ним, но конь его не смог перепрыгнуть через реку, оказался в воде, и река понесла его. Вернулся тогда Маргудз, посадил Уастырджи к себе на круп своего коня, а коня Уастырджи он повел за повод, и тот, как бревно, тащился за ним по воде.
     — О, чтоб стать вам наследниками всех ваших родных, нынешние юноши! Подобно кошке, фыркаете вы, попав в воду, —  так говорил Маргудз.
     К вечеру доехали они до границы чужой страны, —  туда, куда направлялись. Маргудз сказал тут Уастырджи.
     — Ты подожди меня здесь, а я кругом оглянусь. Выбрался он на высокую вершину. А когда вернулся назад, Уастырджи увидел, что он плачет.
     — Маргудз, хозяин мой гостеприимный, неужто ты так слезлив.
     — Как же не прослезиться! Взберись-ка на ту скалу и оглядись кругом. Но только смотри, чтобы тебя не заметили.
     Взобрался Уастырджи на высокую вершину, снял шапку и осторожно огляделся.
     «О боже! Что за чудо это? —  подумал он. —  До сегодняшнего дня только на небе видел я солнце, а сейчас вижу его на земле».
     Спустился он вниз и сказал старому Маргудзу.
     — До сей поры только на небе видел я солнце, но на земле вижу ecn в первый раз.
     — Это не солнце, гость мой, —  это медный котел, но такой котел, что напитка, однажды сваренного в нем, хватает на семь лет, и потом каждый день сколько ни пей, а котел делается все полнее и полнее. Чудесное свойство имеет этот напиток: если смочишь им лоб новорожденному, то ребенок целый год не нуждается в груди. Сокровищем наших предков был этот большой котел, но силой отняли его у нас донбеттыры.
     — Сделаем все, что можем, —  сказал Уастырджи.
     И когда совсем рассвело, превратился Уастырджи в черную лисицу, такую, что каждый волос её, подобно бубенцу, смеялся и, как колокольчик, звенел. Пробежала лисица по краю селения, кинулись за ней лучшие из молодежи. Еще раз пробежала она и даже детей и стариков увлекла за собой.
     Превратил Маргудза в орла Уастырджи, такого орла, что не меньше бурки было каждое крыло его, толщиной с березу была каждая его нога, и как наковальня нартской кузницы — его голова.
     Когда все селение гналось за лисицей, старый Маргудз, описывая в воздухе круги, плавно спустился в селение, схватил когтями котел за два его уха и унес котел прочь.
     А в это время лисица, высунув язык и тяжело дыша, скрылась от погони. Встретились Маргудз и Уастырджи, снова превратились в людей, быстро вскочили на коней и двинулись в путь.
     Когда опять подъехали они к берегу реки, совсем выдохся конь Уастырджи. Тут Маргудз посадил Уастырджи позади себя, коня же его повел на поводу, ударяя его плетью по нижней части брюха, и конь Уастырджи поплыл за ними.
     Когда они переправились на другой берег, Маргудз так сказал.
     — О боже, как сердце мое болит за гостя! Пусть всегда болит так за гостя сердце того, кого люди считают достойным имени человека.
     Сел Уастырджи на своего коня. Теперь он ничего не боялся.
     Добрались они до высокого кургана, сошли с коней и пустили их на траву. Уастырджи стал сторожить коней, а Маргудз взобрался на вершину кургана и стал молиться. И столько слез пролил он на курган во время этой молитвы, что земля на кургане стала влажной.
     После этого сели они опять на своих коней и разъехались: Маргудз направился в свою сторону, а Уастырджи — к себе.
     Расставаясь, поблагодарили они друг друга.
     — Ничего нет дороже гостя, —  сказал Маргудз и подарил Уастырджи чудесный медный котел.
     Вот едет Уастырджй домой, раздумывает обо всем, что произошло, и удивляется.
     — С каким доблестным человеком встретился я! Ведь даже среди небожителей не встречал я такого. Но как мог лишиться носа этот доблестный человек? Право, лучше мне умереть, но должен я узнать об этом деле.
     Повернул он коня своего и догнал Маргудза.
     — Подожди-ка меня, мой гостеприимный хозяин, —  сказал Уастырджи. —  Три вопроса хочу задать я тебе. Во всем ты ладен, Маргудз, но как это получилось, что лишился ты носа? Ты уже стар, но почему нет у тебя жены? А третий вопрос такой: о чем ты плакал, когда молился на кургане.
     — 0 гость мой, лучше было бы, если бы ты не спрашивал меня обо всем этом! Но раз спросил, расскажу я тебе о своих делах. В молодости я был такой, что какой бы зверь ни пробегал по черной земле, я по запаху узнавал его — такой был нюх у меня. Три сестры-красавицы жили под небом. Одна стала моей женой, на второй женился Уацилла, а на третьей — Уастырджи. Где я только не побывал в то время! Часто бывал я в походах. Возвращался я однажды из дальнего похода, и вдруг из спальни моей донесся запах незнакомого мужчины. И, почуяв этот запах, вскочил я на того коня, которого ты видишь, —  от чертей происходит эта порода, —  и мигом примчался домой. Вбежал в дом, вижу — рядом с женой моей спит кто-то. Выхватил я свой меч, изрубил их на куски, а сам лег спать в покое для гостей.
     Утром слышу: плачут нарты на моем дворе. Я вышёл к ним и, будто ничего не знаю, спросил их: «О чем плачете, нарты?»— «О чем плачем? —   сказали они. —  Да ведь вчера ты зарезал своего сына и свою жену».
     Похоронили их, и, вернувшись с кладбища, я отрезал себе бритвой нос. Под тем курганом, на котором лил я слезы, находится их могила. Вот так-то, гость мой.
     И сказал тут Уастырджи.
     — Вернемся к тому кургану, где они похоронены, и помянем их.
     Подошли они к кургану, раскопали могилу. Уастырджи снял свою бурку и расстелил её рядом с курганом.
     — Ну, а теперь, хозяин мой, вынеси покойников и положи их на эту бурку.
     И когда Маргудз выполнил все это, Уастырджи ударил войлочной плетью по останкам женщины и мальчика — и вмиг ожили они. Войлочной плетью провел он по носу Маргудза — и снова вырос нос на лице Маргудза.
     — Не знаешь меня Маргудз? —  спросил Уастырджи.
     — Нет, —  сказал Маргудз.
     — Я небесный Уастырджи и приехал, чтобы познакомиться с тобой.
     — Но ведь, стало быть, мы с тобой родственники, —  сказал Маргудз. —  Твоя младшая жена и моя хозяйка от одного отца и от одной матери рождены.
     Подобно солнцу, просветлело лицо Уастырджи. Как ему было еще не радоваться.
     Прибыли они в дом Маргудза. Устроил Маргудз большой пир. Весь нартский народ был на этом пире, яствам, напиткам, пению и пляскам не было конца.
     Но вот попрощался Уастырджи со своими хозяевами, сел на коня, взлетел к себе домой, и обрадовались ему небожители.
     — Не сердись на слова моей младшей жены, —  сказал Уастырджи старшей жене. —  Хотя нарт Маргудз земной человек, но, так же как я, мужествен он. И сказал он своей младшей жене.
     — Много страданий принял я из-за тебя, но зато подружился с доблестным человеком. И ответила ему младшая жена.
     — Без всякой вины пропала сестра моя, жена Маргудза. Ты же все силы свои отдаешь, чтобы помочь людям. Вот и упомянула я о Маргудзе, надеясь, что ты не оставишь его без своей помощи.
     — Пусть успокоится твое сердце: я вернул к жизни сестру твою и сына её, —  сказал Уастырджи.
=========================
------
     Урызмаг и Шатана. Безымянный сын Урызмага!!
=======
     Пришёл в Страну нартов голодный год. Хлеб не уродился, трава не выросла. Гибли нарты от голода, пали они духом, потеряли веру в свои силы. Прославленные нартские юноши, столь отважные раньше, до того обессилели, что с утра до вечера спящие валялись на нихасе, а если и просыпались, то только и слышно было, как вспоминают они о пирах, о жирной доле при дележе скота, что у недруга угнан. Добрый меч, славный лук и стрела — никто не вспоминал о них.
     Была у Сырдона наглая сука, и случалось в то время, что прибегала она на нихас, прыгала через головы спящих нартов: кому рот оближет, у кого обувь сгрызет или перегрызет пояс — жаль было глядеть на все это.
     Пришёл однажды Урызмаг на нихас и видит: словно на поле битвы, лежат отважные, стройные юноши, и сука Сырдона совершает над ними свои мерзости. Гневом всколыхнулось сердце Урызмага, швырнул он в суку свою палку из слоновой кости, и, ударившись о камень, сломалась палка. Урызмаг, собрав обломки, разгневанный, вернулся домой. Бросил он на пол обломки своей палки, всей тяжестью тела опустился в кресло, и затрещало под ним его кресло из слоновой кости.
     — Почему так потемнели дуги твоих бровей? Почему ты разгневанный сел на свое кресло, хозяин головы моей? —  спросила Шатана. —  Что случилось с тобой? Кто тебя обидел? —  Никто не обидел меня, —  грустно ответил ей Урызмаг.
     — Но как не сокрушаться мне, когда вижу я, что совсем пала духом наша молодежь! Не пристало им целые дни валяться на нихасе, и не могу видеть я, как наглая сука Сырдона скачет через головы доблестных юношей нартских: кому губы оближет, кому обувь обгрызет, кому перегрызет ремень на пояснице. Все спят, и никто не в силах даже прогнать её с нихаса. Хозяйка наша, я бы жизни своей не пожалел, только бы досыта накормить нартов, так, чтобы горячая кровь снова заструилась по их жилам и чтобы опять крепки стали их сердца.
     — Не печалься, —  сказала Шатана, —  иди зови всех! Кладовые наши полны еды и напитков, —  всех накормлю я, как одного человека.
     И повела Шатана Урызмага по своим кладовым. Одна кладовая полна пирогами, в другой от земли до потолка высятся груды вяленого мяса, в третьей хранятся напитки.
     — Видишь, когда оказывали мне честь нарты и долю мою присылали с нартских больших пиров, я все сберегала — и вот пригодилось! —  сказала Шатана6.
     Сбежали тучи с лица Урызмага, и сказал он Шатане.
     — Да здесь столько еды, что всем нартам не съесть её за неделю. Приготовься к пиру, наша хозяйка.
     Позвал Урызмаг глашатая, досыта его накормил и велел ему.
     — Иди и прокричи нартам изо всех сил своих: «Кто в силах ходить, тот пусть сам придет, кто не может прийти, того принесите. У кого есть в колыбели ребенок, тот пусть принесет в колыбели ребенка. Будет пир у нарта Урызмага Ахсартаггата, и всех нартов зовет он к себе!» И повсюду прошёл глашатай и громко прокричал.
     — 0 нарты! Кто в силах ходить, тот пусть сам придет, кто сам не может прийти, тому помогите прийти! У кого есть в колыбели ребенок, тот пусть принесет в колыбели ребенка. Торжественный пир будет у нарта Урызмага Ахсартаггата, и всех нартов зовет он к себе.
     Услышав эту весть, повалили нарты в дом Урызмага. Все от мала до велика собрались у него. Расставлены были столы в доме Урызмага, и день за днем пировали нарты.
     Урызмаг, соблюдая достоинство хозяина, сидит на самом почетном месте. Щедрая хозяйка Шатана ухаживает за гостями, от яств столы гнутся, напитки рекой льются. Урызмаг один за другим произносит тосты.
     Когда начал во время пиршества потухать огонь в очаге, встал Урызмаг со своего кресла и вышёл во двор, чтобы наколоть дров. Наколол и только хотел он собрать их, как слетел с Черной горы огромный мохнатый черный орел, схватил он Урызмага в свои когти и унес его.
     Долго он нес Урызмага над морем и далеко от берегов опустил его на одинокую скалу. Только море вокруг, ни гор, ни деревьев, ничего живого не видно, кроме синих вод. Стал тогда жаловаться на свою судьбу Урызмаг. Увидел он, что верная гибель ждет его здесь, и несчастным называл он себя.
     Весь день просидел он на скале, оглядываясь кругом, но пустынно было море. Настал вечер, пришла ночь, и вдруг увидел он, что из-под воды, из-под большой подводной скалы, пробивается свет.
     — Будь что будет, но должен я узнать, что там за диво, —  сказал Урызмаг.
     Сполз в воду, сдвинул скалу — и вот дверь перед ним. Открыл дверь Урызмаг, и три девушки, одна красивее другой и одна другой стройнее, выбежали к нему навстречу.
     — Пусть счастье принесет приход твой в наш дом, Урызмаг! Пусть счастье принесешь ты, родич наш! Войди и будь нашим гостем! —  радостно говорили девушки.
     Вошёл в дом Урызмаг и увидел почтенную старую женщину.
     — Да будет счастье в вашем доме! —  сказал он ей.
     — Будь здоров и счастливым прибывай к нам! —  ответила ему старая хозяйка и пригласила его сесть в кресло.
     Сел Урызмаг, огляделся и видит, что пол под его ногами из голубого стекла, перламутром выложены стены и утренняя звезда горит в потолке.
     Дивится Урызмаг: что за чудеса в морских глубинах? И понял он, что попал к родичам своим донбеттырам.
     Увидел Урызмаг: бегает по дому маленький мальчик, и так легко и резво бегает, что глаза не успевают следить за ним. Не мог Урызмаг наглядеться на мальчика, и радость наполнила его сердце. «Счастлив тот, чьим сыном являешься ты», —  подумал он.
     — Солнце или ненастье привело тебя в нашу страну? Давно жаждем мы видеть тебя, —  ласково сказала Урызмагу старушка.
     Урызмаг туг совсем приободрился и подумал, что не пришёл еще ему конец, если и на дне моря нашлись у него родичи, жаждущие видеть его. Стал он рассказывать им, как попал в Страну донбетгыров, а девушки тем временем готовили для него угощение. Привели откормленного барана и просили, чтобы Урызмаг сам зарезал его. Разожгли девушки резвый огонь, и не успел Урызмаг оглянуться, как перед ним был накрыт обильный стол.
     Раньше чем приступить к еде, Урызмаг, по обычаю нартов, поднял на мече своем кусок мяса, Богу предназначенный, и вознес молитву. А когда закончил он молитву, то, по обычаю, обратился ласково к мальчику.
     — Подойди ко мне, мое солнышко, жертвенного мяса отведай.
     И, держа мясо на острие меча, Урызмаг протянул его мальчику. Быстро подбежал малютка и вдруг споткнулся и упал на меч. Острие меча пронзило сердце мальчика. Словно подкошенный цветок, упал он. Содрогнулось несколько раз его маленькое тельце, и улетела прочь младенческая душа.
     Печаль охватила Урызмага и всю семью донбеттыров. С плачем унесли девушки тело малютки.
     «Что за горе обрушилось на мою голову! Несчастным рожден я на свет!»— в отчаянии подумал Урызмаг.
     И, видя, что не притрагивается он к угощению, сказала ему старая женщина.
     — Тебе нужно поесть, Урызмаг. Того, что случилось, теперь не поправишь. Все свершилось по воле Бога.
     Но не до еды было Урызмагу. Встал он печальный и ушёл тем же путем, каким пришёл сюда. Уходя, он долго слышал, как оплакивали женщины безвременно погибшее дитя.
     Только вышёл Урызмаг из воды и очутился снова на той же одинокой скале, как огромный черный орел опять появился в небе. Снова схватил он Урызмага в свои когти, долго носил его и опустил там, откуда унес.
     Собрал Урызмаг наколотые им дрова и, печальный, принес их в хадзар. Увидел он, что продолжается пиршество и никто не заметил его отсутствия. Сел Урызмаг на свое место и обратился к пирующим.
     — Какую быль хотите вы услышать от меня? Старую или новую.
     — Много слышали мы о старине, —   ответили пирующие. —  Что-нибудь новое хотим мы услышать.
     И Урызмаг рассказал о том, что с ним случилось. В соседней комнате, среди женщин, была в то время Шатана. Услышала она рассказ Урызмага, схватила себя за волосы и в горе расцарапала щеки свои. И стала она причитать.
     — Славные мужи, из лучших лучшие, и почтенные старые люди, не осуждайте меня, простите, что в голос плачу я перед вами. Хранился у меня в родительском доме Донбеттыра тайный клад, —  в походе был в то время хозяин наш, когда родился сын у меня. Отдала я сына нашего на воспитание в свой родительский дом. Но и там отыскал его Урызмаг, и, жизни еще не видавшего, послал он нашего сына в Страну мертвых7. Как будем жить мы теперь? Кто позаботится о нас под старость.
     Опечалились люди, слушая её причитания, и тихо разошлись по домам.
     С тех пор не находил себе места Урызмаг. Опустив голову и подняв плечи, ходил он среди людей, не отвечая улыбкой на улыбку, и тот, кто заговаривал с ним, не получал от него ответа.
     Был серый камень на нартском нихасе — камень забвения. Тот, кто ложился на этот камень, забывал о своем горе. На этот камень лицом вниз ложился Урызмаг и подолгу, не вставая, лежал на нем. И не раз говорили Урызмагу старые нарты.
     — Нарт Урызмаг, славный среди славных! Не надо так убиваться! С каждым из нас может случиться такая беда.
     Помогли Урызмагу эти мудрые слова. Глазами других людей посмотрел он на себя, и стал он смешон себе. Повеселел Урызмаг, и, долгое ли, короткое ли время прошло, снова стал он скликать нартов на веселые пиры.
     Земле отдали донбеттыры тело мальчика, а душа его улетела в Страну мертвых, и владыка той страны, Барастыр, посадил мальчика к себе на Колени. И беспокоился, и печалился мальчик, если никто на земле не вспоминал о нем.
     — Что печалит тебя? —  спросил его Барастыр. И мальчик ответил ему.
     — Много лет прошло с того дня, как пришёл я в Страну мертвых, а отец мой Урызмаг, который находит время заботиться даже о посторонних людях, совсем забыл обо мне. Не устраивает он по мне поминок, и бесприютен я здесь, среди мертвецов. Прошу тебя, Барастыр, отпусти меня на время из Страны мертвых. Я только добуду все, что необходимо для годовых моих поминок, и даю тебе слово: тотчас вернусь обратно.
     — Не хочется мне тебя обидеть, но ты просишь о том, что нельзя исполнить, —  ответил Барастыр. —  Ведь если другие мертвецы узнают о том, что отпустил я тебя, никто из них не останется здесь. Я и теперь с трудом удерживаю их в Стране мертвых, а как их удержу тогда.
     — В этом я тебе помогу, —  сказал мальчик. —  Задом наперед оберну я подковы на копытах коня своего Аласа, и когда мертвецы кинутся за мной к воротам Страны мертвых, то скажи им: «На следы коня посмотрите. Если уходят они из ворот, то не в моей власти удержать вас: но если следы ведут обратно, нет вам пути из Страны мертвых».
     Согласился Барастыр.
     Подковал мальчик Аласа своего так, как задумал, и помчался из Страны мертвых. Кинулись вслед за ним все обитатели Страны мертвых.
     — Вы куда? —  спросил их у ворот Аминон-привратник.
     — Если хоть один может уйти отсюда, то никто из нас не останется здесь! —  закричали мертвецы. Аминон сказал.
     — Сначала поймите, что произошло. Посмотрите на следы коня, и вы увидите, что никто не ушёл отсюда.
     Взглянули мертвецы и, увидев, что след подков ведет в Страну мертвых, успокоились, и опустился каждый на свое место.
     А мальчик, питомец донбеттыров, сын Урызмага, не получивший имени, прискакал в селение нартов, подъехал к древнему дому Ахсартаггата и громко позвал хозяев. Вышла на зов сама Шатана.
     — Ищу Урызмага, —  сказал маленький всадник. —  Не отправится ли он со мной в поход? Скажи ему, что буду я ждать его на Памятном кургане.
     Вернулась Шатана в дом и сказала.
     — Стар ты стал, хозяин. Глумиться стали над седой твоей головой. Прискакал сейчас дерзкий мальчишка, которого из-за луки седла не видно, и велел тебе передать, что зовет тебя вместе с ним в поход: буду, мол, ждать Урызмага на Памятном кургане.
     А Урызмаг дал клятву участвовать в любом походе, в который его пригласят.
     — Торопись, хозяйка нашего дома! Снаряжай скорее меня в поход. Конечно, если кто увидит меня, отправляющегося в поход с этим мальчишкой, тот посмеется надо мной. Но не могу я нарушить свою клятву. Стар я, чтоб себя переделывать. Пока глаза мои светят из-под бровей, буду поступать я по чести. За всю жизнь Урызмаг никогда не отказывал тому, кто звал его товарищем в поход. Не откажу и теперь.
     Не хотелось Шатане отпускать Урызмага с этим дерзким мальчишкой. И когда настал вечер, испекла она три заветные медовые лепешки и помолилась над ними.
     — Бог богов, мой Бог! Если ты для чего-то создал меня, то прошу тебя, окажи мне милость! Пошли сегодня ночью на землю все те снега и дожди, которые предназначены тобой на будущие семь лет, подыми вихри и ураганы. И надеюсь я, что этот дерзкий мальчишка, достойный гибели, найдет её в эту ночь, а старик наш останется дома.
     Только помолилась она, как небо заволокло, опустились тучи, пошёл дождь, всю ночь валил снег — такого снега никогда не видели люди. Вековые льды двинулись с гор, вихрь закружился над землей, ослепляя всякого, кто пытался пройти из дома в соседний дом.
     Но все же Урызмаг чуть свет оседлал своего пегого Арфана и двинулся в путь, пробиваясь сквозь льды и сугробы. Издали увидел он сквозь мятущийся снег: черной горой высится Памятный курган, и снега на нем нет. Подъехал Урызмаг и видит: мальчик лежит на холме, расстелил попону, под головой седло, накрыт он буркой, а вокруг него зеленая поляна — семь гумен можно поставить на ней. По пояс поднялась трава на этой поляне, и пасется на ней конь мальчика — Аласа.
     — Небесный ли это дух или земной, все равно это чудо, —  тихо сказал Урызмаг.
     На верном своем Арфане поднялся он на холм и обратился к спящему.
     — Эй, мальчик, вставай! Дорога длинна, короток зимний день. Надо отправляться.
     Вскочил мальчик, быстро снарядился, сел на коня, и они тронулись. Впереди Урызмаг на пегом своем Арфане, а следом за ним мальчик на своем Аласа. Едут они, а снежный ураган что ни час, то злее. Конь Урызмага, пегий Арфан, разбрасывает тучи летящего снега своей могучей грудью, прикрытой нагрудником, но все труднее ему идти, спотыкается он, и снег забивает его ноздри. А конь мальчика идет за ним следом, и там, где -проходит он, тает снег и черная земля выступает. Задыхаться стал конь Урызмага, и сказал тогда мальчик.
     — Я поеду вперед. Пусть с сегодняшнего дня не будет позором, если младший поедет впереди старшего.
     Только он опередил Урызмага, как от горячего дыхания его коня стал таять снег, и широкая черная дорога легла перед ними — семь гумен можно было поставить на ней.
     Долго ли, коротко ли ехали они, но вот сказал Урызмаг.
     — Теперь, юноша, надо нам посоветоваться: на каких врагов наших напасть нам.
     — Поведи меня в такую страну, в которой ты ни разу еще не воевал.
     — Не нашёл я пути через море, потому только и осталась там, за морем, одна страна—Терк-Турк называется она, —  ответил Урызмаг. —  Нет на свете богаче её. Там столько овец, скотины, столько лошадей, что когда они идут по дороге, то пастухи не могут повернуть их на другую дорогу. Но нелегко добраться до той страны. Нужно переплыть бурливое море, а потом одолеть тех, что охраняют стада, табуны и отары терк-турков — железного жеребца, волка, у которого пасть окована железом, и ястреба с железным клювом.
     — В ту страну и направимся мы! —  сказал мальчик. —  Попытаем там наше счастье. Может, что-нибудь и попадет нам в руки.
     Достигли они берегов бурливого моря, направили коней своих вплавь. Как рыбы, поплыли их кони и перенесли их к другому берегу. Вышли они на берег. Старательно выкупал мальчик своего Аласа, обмазал его волшебным клеем, что без воды клеит, и заставил вываляться в прибрежном щебне. Затем он снова обмазал его клеем и вывалял его в песке. И стал Аласа ростом с гору. Вот добрались наши всадники до табунов терк-турков, спешились, и вырыл мальчик две ямы — одну для себя, другую для Урызмага с его конем. И сказал мальчик Урызмагу.
     — Гляди, Урызмаг: сейчас конь мой будет сражаться с железным жеребцом. Сначала будут они лягать друг друга задними копытами, и когда их булатные подковы ударятся друг о друга, тогда вспыхнет огонь и загорится земля. Берегись и не вздумай выглянуть тогда из ямы, не то несчастье постигнет тебя. Потом они будут кусаться и бить друг друга передними копытами, и такой ветер поднимется от их бурного дыхания, что на целую пядь разнесет он верхний слой земли. Не двигайся с места в это время, не то прах твой развеется по лесам и равнинам. Когда же настанет время действовать, я сам скажу тебе об этом.
     Сражаются, не щадя друг друга, железный жеребец и конь юноши — Аласа. От искр их булатных подков такой огонь разгорелся, что вспыхнула земля. Не сдержал Урызмаг любопытства, выглянул из ямы, и запылала длинная его борода. Мальчик ловко потушил её и сказал.
     — С этого времени да будет новый обычай: носить бороды такой длины, какой она стала сейчас у тебя.
     Железный жеребец и Аласа пустили в ход зубы и передние копыта. Такой поднялся ветер, что на целую пядь завихрил он верхний слой земли.
     И опять не сдержал Урызмаг своего любопытства. Поднял он голову из ямы, и сорвал ветер верхнюю часть его черепа и понес её прочь.
     — Этак, пожалуй, мой старший останется без головы, —  сказал мальчик, выпрыгнул из ямы, догнал верхнюю часть черепа Урызмага, которую далеко унес ветер. И, надев её на голову Урызмага, сказал: — Пусть с этого времени верхняя часть черепа нартов не снимается больше.
     А до этого было так, что любой нарт мог снять верхнюю часть своего черепа (чтобы удобнее было брить голову), а побрив, снова надеть её.
     Еще не закончили кони сражения, а волк с железной пастью кинулся на помощь железному жеребцу. Пустил в него мальчик стрелу — и пусть будет так с каждым, кто тебя проклянет! —  волк остался на месте. Отрезал у него мальчик одно ухо и спрятал его у себя. А ястреб с железным клювом летел уже на помощь коню. И снова мальчик показал свою ловкость — пустил стрелу в ястреба, и, только раз взмахнув крылами, распластался ястреб на земле. Срубил ему мальчик голову и тоже спрятал её.
     А кони все не могут одолеть друг друга. Не раз хватал жеребец железными своими зубами шею Аласа, но песком и щебнем наполнялся его рот, и не мог жеребец загрызть Аласа. Стал Аласа брать верх. Упал железный жеребец на колени. Схватил мальчик свое седло, вмиг оседлал жеребца и вскочил ему на спину.
     — Эй, Урызмаг, скорее гони прочь стада терк-турков, а я должен известить хозяев о том, что угнаны их стада.
     — Пока никто не преследует нас, лучше бы нам отправиться своей дорогой, —   сказал Урызмаг.
     — Честь не позволяет мне без погони, украдкой угнать такую богатую добычу.
     ***
     Пир был в то время у народа терк-турков. И вдруг видят пирующие, скачет мальчик на железном жеребце. Подскакал он к месту пиршества и крикнул.
     — Тревога, народ терк-турки! Все ваши табуны, все ваши богатства прочь угоняют.
     Услышали младшие тревожную весть и сообщили её старшим. Старшие сказали.
     — Этот человек ищет, где бы поесть и выпить. Пригласите его, мы примем его как гостя.
     Подбежали к мальчику младшие терк-турки и пригласили его в дом, где шло пиршество. Соскочил мальчик с железного жеребца, привязал его к коновязи и прошёл туда, где пировали старейшины терк-турков. Окинул он взглядом накрытые столы, достал голову ястреба и ухо волка. Голову бросил он туда, где пировали старшие, ухо бросил он младшим—тех и других угостил тем, чем полагается по обычаю, —   и сказал.
     — Недоставало вам, старшие, головы, —   вот вам голова. Не хватало вам, младшие, уха, —  вот вам ухо. А вон у коновязи ваш железный жеребец.
     Смятение охватило пирующих: поняли они, что лишились надежных своих сторожей. А мальчик уже вскочил на железного жеребца и поскакал догонять Урызмага.
     Выехал он за околицу и видит: сидит между шестью курганами седая старуха и плачет, причитает, обращаясь по очереди к каждому кургану.
     «Что за диво такое?» — подумал мальчик. И тут сказала ему старуха, указывая на эти курганы.
     — Было у меня семь сыновей. Шесть из них ушли в Страну мертвых. Когда враги пытались угнать стада терк-турков, погибли они, защищая их достояние. Один только сын остался у меня. Знаю, поскачет он в погоню за вами, угнавшими наши стада. По сноровке и повадкам твоим видно: ты отважен, и сын мой, который будет впереди всех, нападет на тебя. Но пожалей его ради меня, ради вдовы-матери, не убивай. Нанеси ему рану полегче и брось его с краю дороги, чтобы не растоптали его те, кто будет мчаться за вами. Пусть мой единственный сын найдет в тебе покровителя. И чтобы так было, стань мне молочным сыном, а ему молочным братом, —   возьми в рот грудь мою.
     Соскочил мальчик с железного жеребца, взял в рот грудь старой вдовы и дал ей слово, крепкое слово нартского человека, что не причинит он зла её единственному сыну. Старуха рассказала мальчику, как выглядит сын её.
     Снова вскочил мальчик на железного жеребца, пустился вскачь и вскоре догнал Урызмага.
     Переправили они стада и табуны через море, погнали их дальше и тут услышали: скачет за ними всадник.
     — Угоняй, Урызмаг, добычу, а я постараюсь задержать погоню.
     Так они и сделали.
     — Эй ты, собака, собакой порожденная! —  кричит издали всадник и скачет все ближе. —   Знаешь ли ты, чьи стада ты угнал? Если ты мужчина, не пытайся бежать от меня.
     И как мухи зажужжали стрелы вокруг мальчика.
     — Нельзя мне тронуть тебя. Я мать твою назвал своей матерью, я держал её грудь во рту своем и дал ей слово сберечь тебя. Не мешай же мне следовать своей дорогой! —  ответил ему мальчик.
     — Клянусь отцом и матерью, не угнать тебе этого табуна! —  отвечает ему отчаянный юноша. Запальчиво бранясь и одну за другой пуская стрелы, скачет он все ближе. И пустил тогда мальчик одну-единственную стрелу. Прошла эта стрела, не затронув тела, через одежду преследователя, сорвала его с коня и пригвоздила к земле. Тщетно пытался тот вырвать её из земли — даже с места сдвинуть её он не мог.
     Подскакали другие преследователи, и все вместе пытались они вытащить стрелу, но не хватило у них сил. Пришлось им мечом разрубить доспехи и разрезать одежду его, и только так удалось им освободить заносчивого сына старухи. Бросились терк-турки на мальчика, и началось сражение. Половину войска терк-турков перебил мальчик, и так много было пролито крови, что потоки её уносили прочь тела мертвых. И те, кто остался в живых, поняли, что не одолеть им бойца и ни с чем возвратились в свою страну.
     Догнал мальчик Урызмага. А тот заклекотал по-орлиному, засвистел по-соколиному и гонит перед собой добычу — стада и табуны терк-турков. И сказал тут мальчик.
     — Еще сохранилась у тебя юношеская сила.
     Урызмаг и мальчик благополучно пригнали добычу в селение нартов, на Площадь дележа. И сказал мальчик Урызмагу.
     — Ты старший, потому тебе надлежит разделить добычу нашу.
     — Зачем буду делить я то, что добыто тобой? —  ответил Урызмаг.
     Тогда мальчик выбрал белого вола и отдельно привязал его шёлковой веревкой. Всю остальную добычу разделил он на три части и так сказал Урызмагу.
     — Первая доля тебе, как старшему. Вторая, как товарищу по походу, —   тоже тебе. А третья часть — моя, её тоже дарю я тебе. А этого вола возьми и справь по мне годовые поминки. Всем покойникам воздавал ты почет, только меня, безыменного сына твоего, которого в доме донбеттыров сам ты послал в царство мертвых, только меня никогда и ничем ты не помянул.
     И вскочил он на коня своего Аласа, махнул на прощанье рукой Урызмагу и поскакал в Страну мертвых.
     Покатились слезы по щекам Урызмага, закричал он вслед сыну своему.
     — Хоть еще раз оглянись на меня.
     Но не оглянулся мальчик, а только крикнул Урызмагу.
     — Нет у меня больше времени, надо мне торопиться. Пригнал Урызмаг домой добычу и сказал Шатане.
     — О хозяйка наша! Ведь я был в походе с тем самым мальчиком, который был твоей радостью и на которого ты не нагляделась при жизни.
     И, услыхав об этом, погналась Шатана за мальчиком. Долго гналась за ним, и вот начала догонять, и крикнула ему.
     — О ты, что был моей радостью, о ты, на которого я не нагляделась при жизни! Хотя бы одного взгляда не пожалей для меня, хоть обернись ко мне.
     Не обернулся к ней мальчик.
     — Солнце заходит, время мое истекает, тороплюсь я в Страну мертвых! —  прокричал он ей.
     И Шатана, несчастная мать, поняв, что не может он к ней обернуться, взмолилась.
     — 0 Бог богов, мой Бог! Ведь можешь ты заглянуть в сердце матери! Сделай так, чтобы сегодня на горных снегах задержался подольше солнечный свет — холодное солнце мертвых.
     И по молитве её на высоких горных снегах долго горело, не погасая, холодное, тусклое солнце мертвых.
     Достиг мальчик ворот в Страну мертвых и крикнул привратнику Аминону.
     — Эй, ворота открой.
     — Ты опоздал, солнце уже закатилось, —   ответил привратник.
     — Нет, рано еще. Вон на горах светит еще солнце мертвых. —   Обернувшись, показал он на горы. Открыл привратник ворота, и в этот миг Шатана увидела своего сына. Мелькнула пола его одежды, на миг увидела она его лицо, и уже закрывались за ним ворота, но бросила Шатана вдогонку свое кольцо, и оно само обвилось вокруг пальца мальчика. С этим кольцом возвратился в Страну мертвых отважный сын Урызмага и занял свое место на коленях Барастыра.
     Когда Шатана вернулась домой, зарезали они белого вола и устроили большие поминки по своему мальчику. Весь же остальной скот, добытый им, роздали они нартским беднякам.
=========================
------