Глава 8

     Это был месье Савари, называемый Детрикан.
- Фью! И бывают же такие дурни! Тьфу ты, глупые обезьяны! – сказав это, молодой человек обернулся к открытой двери, чтоб взглянуть, как люди Коннетабля тащат двух проходимцев омерзительного вида в Вир-Призн.
- Но что случилось, месье? – спросил Ранульф, захлопнув дверь и закрывая её на засов.
- Что это было, месье? – тревожно спросила Джильда, ибо неприятные происшествия этого утра нарастали слишком быстро.
     Детрикан зажимал сочившуюся на виске кровь собственным шейным платком.
-  Дай ему выпить чего-нибудь укрепляющего, Джильда, он ранен! – сказал де Мопра.
     Детрикан нетерпеливо отмахнулся и упал на скамью, где и развалился, мотая ногой взад-вперёд.
- Это пустяки, ничего не надо! Ничего укрепляющего – ни капли! Воды – глоток воды, если уж будет вам так угодно.
     Джильда достала из посудного шкафчика ханап* с водой и подала его дрожащей рукой. Его же рука была тверда, когда он принял ханап и залпом осушил его. Она снова наполнила кубок, и он снова выпил. Кровь стекала тонкой струйкой по его щеке. Она непроизвольно достала из своего пояса носовой платок и бережно стёрла кровь.
- Позвольте, я перевяжу, - сказала она серьёзно.
     В её глазах читалось сострадание, не потому, что он был беспутный искатель приключений – никто не знал, что на самом деле он граф де Турней из дома Вофонтенов – но потому, что сейчас он нуждался в помощи. Она сделала бы то же самое для нищего бродяги Дорми Жамэ, который до сих пор бродяжил на улицах Сент-Хелиера.
     Детрикан, однако, чувствовал что-то другое. Когда она коснулась его, он внезапно притих. Она смыла кровь с его виска и лба, остановила кровотечение засахаренными листьями джинуру**, затем паутиной, и перевязала ранку своим носовым платком.
     Детрикан затрепетал, почувствовав тепло её дрожащих пальцев. Никогда прежде он не был так близко к ней. Её лицо склонялось к его лицу. Он чувствовал её дыхание. Когда он опустил голову для перевязки, он увидел плавное колыхание её груди, почти слышал биение её сердца. Её шея была такой округлой и мягкой, а её голос – он никогда не слышал голоса такого приятного и полнозвучного, тона такого уравновешенного и спокойного.
     Когда она закончила, он чуть было не схватил её руку, чтоб поцеловать – не так, как он целовал обычно – а целовал он часто, горячо и страстно сначала, затем холодно и небрежно – но с искренней пылкой благодарностью, которая порой отличает грешников, к которым отнеслись сочувственно.  Он был ещё молод, и ещё достаточно было в нём душевного здоровья, чтоб оценить исцеляющее воздействие порядочности и чистоты. Он пил всю предыдущую ночь, пил с тремя унтер-офицерами – но всё-таки оставался джентльменом.
     Он быстро отвернулся от девушки и прямо посмотрел на её деда.
- Я скажу вам, как всё было, сьер де Мопра, - начал он. – Я шёл по площади, когда мошенник бросил в меня секач из окна. Если б он угодил мне в голову – ну, Королевский Суд похоронил бы меня без надгробной плиты, как Руллекура. Я распахнул дверь дома, взбежал по лестнице, схватил негодяя и выбросил его в окно.  Позади меня растворилась дверь, выбежал ещё какой-то головорез с пистолем и выстрелил. Я схватил его и тоже вышвырнул в окно. Негодяй внизу выстрелил в меня. Пуля скользнула мне по виску, как видите. Потом в дело вступили люди Коннетабля. Я посчитал, что хватит с меня драк перед завтраком, увидел вашу дверь и вот я тут – месье, месье, месье, мадемуазель!
     Он раскланялся перед всеми поочередно и бросил голодный взгляд на стол. Ранульф принёс ему стул. Тот  жадно смотрел на конгер элей и моллюсков, но подождал, пока не уселись шевалье и де Мопра. Едва откусив кусок и бросив хлеба псу Бириби, он вдруг снова вскочил и сказал:
- Прощу прощения, месье шевалье; этот подонок на площади наверно выбил весь ум у меня из головы! У меня же для вас письмо, его вчера принес беженец из Руана.  – Он вытащил спрятанный на груди пакет и протянул его. – Я был на их корабле прошлой ночью.
     Шевалье взглянул с удивлением и радостью на печать на письме и, сломав её, расправил бумагу, затем нащупал очки, которые всегда носил в жилете, и погрузился в чтение.
     Между тем Ранульф обратился к Джильде:
- Завтра Жан Тузель, его жена и я идём к скалам Экрео в лодке Жана. Судно было выброшено на берег три дня назад, и мои плотники теперь за работой. Если ты сможешь поехать, и ветер будет благоприятный, то вернёшься благополучно к закату. Жан то же говорит.
     Из всех лодочников и рыбаков на побережье, Жан Трузель был самый надёжный. Никто другой не спас так много народа с потерпевших бедствие судов, никто не рисковал жизнью так часто; но сам он никогда не попадал в крушение. Быть в море с Жаном Тузелем, говорили люди, безопаснее, чем оставаться на берегу. Джильда любила море; она умела править парусной лодкой, знала приливы и течения южного побережья так же хорошо, как и сами рыбаки.
     Месье де Мопра встретил её вопросительный взгляд и кивнул. Она весело обратилась к Ранульфу:
- Я поведу её, да?
- Каждый фут пути, - ответил он.
     Она засмеялась и захлопала в ладоши. Вдруг маленький шевалье воскликнул:
- Клянусь головой Иоанна Крестителя!
     Детрикан в изумлении отложил нож и вилку; Джильда покраснела, потому что подобные нечестивые слова в устах шевалье были очень необычны.
     Дю Шампсавуа приподнял очки и оглядел собравшихся настойчиво, но как-то рассеянно. Затем, поджав нижнюю губу и с растущим изумлением, которое заставляло его позабыть обычную сдержанность в выражениях, он повторил:
- Клянусь головой Иоанна Крестителя!
     Он уставился на Детрикана со свирепостью, которая была лишь внешним отражением его мыслительного напряжения. Он глядел бы на стену с тем же выражением. Детрикан не удержался от восклицания:
- Шевалье! Дорогой шевалье! Вы нас удивляете!
- Случилось нечто очень удивительное и очень болезненное, - сказал шевалье, похлопывая по письму, - нечто ужасное и вместе романтическое. Глоток сидра мне, мадемуазель, если позволите, прежде чем я вам прочту - если позволите…
     Его слушатели нетерпеливо кивнули. Джильда протянула ему чашку сидра. Шевалье, похожий на седого дрозда, проглотил его и начал голосом, похожим на птичье чириканье:
     «От Люсьена дю Шампсавуа, графа де Шаньер, посредством верного друга, который преодолевает многие опасности на своём пути, моему кузену, шевалье дю Шампсавуа де Бомануар, бывшему постельничему Людовика XV, лучшего из монархов, это послание…
     Дражайший и почтеннейший кузен! – тут шевалье помедлил, слегка нахмурился и приложил палец к губам в некотором лирическом волнении. – Всё пропало! Франции, которую мы любили, более не существует. 20-е июня стало свидетелем крушения монархии. В этот день тысячи санкюлотов*** силой проложили себе дорогу во дворец, чтобы свергнуть Людовика. Несколько верных защищали его. В ужасном смятении мы были охвачены страхом, но он был спокоен. «Послушайте биение моего сердца, - сказал Людовик, положив руку себе на грудь, - и скажите, сильнее ли оно бьётся». Ах, друг мой! Твое сердце не выдержало бы, если б ты услышал в тот миг крик королевы. «Чего мне бояться? Смерти? Какая разница, придёт ли она сегодня или завтра? Убить меня они могут только один раз». В тот день их жизни были спасены, но худшее ждало впереди.
     Настало 10-е августа и с ним конец – мрачный и кровавый конец – швейцарской гвардии. Якобинцы**** добились своего. Гвардия полегла на площади Каррузель во время марша в Ассамблею на спасение короля. То была наша последняя линия обороны. Дворец был предан огню и мечу. Из двадцати придворных я один спасся. Франция теперь вся стала ареной бойни. Народ призывал свободу, и освободители даровали им свободу умереть. Две недели назад, Дантон – сущий дьявол! – натравил своих убийц на служителей Господа. Теперь Париж, за спасение которого Людовик и его люди не пожалели бы жизни, превращен в бойню; улицы, тюрьмы и больницы завалены трупами. Осталось сделать лишь одно – убить короля; и тогда Франция, наша Франция, будет утрачена нами навеки. Она восстанет из пепла снова, но наши глаза, залитые кровью, этого не увидят, ибо мы ослепнем от горя. Родина предала нас, словно возлюбленная, которой мы отдали цвет нашей юности и наши лучшие силы. Она нанесла нам удар в спину. Её возлюбленный теперь Калибан*****!
     Плачь вместе со мной, ибо Франция уничтожила меня. Мои друзья пали под топором палача. Из моих четырёх сыновей уцелел лишь один. Генри был заколот душегубами Дантона в Отель де Виль. Гастон сражался плечом к плечу с швейцарскими гвардейцами и погиб с ними; монстры, уродующие лик земли, поджаривали и пожирали их отрубленные конечности. Изидор, мой младший, бросил вызов трусам Робеспьера на ступенях Ассамблеи и был разорван ими на куски. Выжил один Этьен. Ради него и ради чести нашего рода я должен встать рядом с королём и умереть вместе с ним. Этьен в Бретани с Де Ла Рошжакленом. Я здесь в Руане.
     Бретань и Нормандия стоят за короля. В этих провинциях начнётся возрождение Франции. Мы называем это войной Вандеи. На острове Джерси до тебя, может быть, доносится голос Де Ла Рошжаклена и воинственные клики наших верных легионов. Если есть под небесами справедливость, то мы победим. Но для тебя и меня больше не будет радости на свете, не будет надежды и покоя. Мы живём только ради тех, кто придёт за нами. Для нас жив лишь долг, всё остальное мертво. Ты хорошо сделал, что уехал. Я тоже поступлю хорошо и останусь.
     Из всего написанного ты поймёшь важность моей просьбы. Мой кузен по браку из дома Вофонтенов потерял всех своих сыновей. Со смертью принца Вофонтена во Франции не останется прямых наследников их рода, но по закону ни я, ни мои потомки не можем наследовать. Принц умолял меня написать тебе -  он со мной в заточении – и поведать тебе то, что до сих пор было скрыто. Одиннадцать лет назад единственный племянник принца, после некоторых сумасбродных эскапад, оставил королевский двор и бежал с авантюристом Руллекуром, который вторгся на остров Джерси. С того времени о нём не было известий. Некоторые его товарищи по оружию вернулись спустя несколько лет. Почти все уверяли, что он был убит в сражении в Сент-Хелиере. Один из них, однако, утверждает, что он всё ещё жив и находился в тюремной больнице, когда его товарищи были освобождены.
     О нём я и пишу тебе. Он – как ты, вероятно, помнишь – граф де Турней. Когда он покинул Францию, ему было не более семнадцати лет, он был хрупкого телосложения, с каштановыми волосами, тёмно-серыми глазами, на правом плече у него отметина от удара шпагой.  Кажется мало вероятным, что он, если уцелел, всё ещё на острове, скорее всего он тайно вернулся во Францию, или отправился в Англию, где утратил и имя, и память о былых днях, или же уплыл за океан.
     Надежда услышать известия о нём от тебя составляет предмет моего письма, хотя надежда сейчас вообще чужда моей жизни. Но всё же есть слабая надежда найти и вернуть его Франции, которой не будет лишней помощь ещё одного благородного человека.
     Приветствуй моих бедных сограждан, что разделяют с тобой изгнание, от лица того, кто всё ещё находится у поруганных алтарей отечества. Ты же, в память о том, кем я когда-то был, прими привет от твоего
                верного друга и любящего родственника
Де Шаньера.
     Письмо моё, хотя ты и прочтёшь его в силу превратностей войны не ранее зимнего прилива, было написано в Руане в первый день сентября 1792-го года».
     Во время чтения, прерываемого вполне понятными паузами, слушатели выказывали эмоции соответственно натуре каждого. Сьер де Мопра сжимал и разжимал пальцы на набалдашнике своей трости, из его сжатых губ время от времени вырывались вздохи, брови хмурились над глазами, которые стали похожи на пылающие угольки. Делагард тяжело опустил кулаки на стол и не разжимал их, а его башмаки отбивали дробь на полу, выказывая его душевное волнение. Джильда дышала быстро и часто; как Ранульф потом сказал, она была «blanc comme un linge»******. Она содрогнулась, слушая описание гибели швейцарских гвардейцев. Она была так потрясена ужасами анархии, что почти не обратила внимания на последнюю часть письма, касавшуюся исчезнувшего графа де Турнея.
     Но именно эта часть письма сильно заинтересовала Ранульфа и Де Мопра. Они подались в сторону чтеца, ловя каждое слово; оба непроизвольно обернулись к Детрикану при описании Де Турнея.
     Что до Детрикана, то первую часть письма он слушал с видом человека, внезапно пробуждённого от сна. В первый раз он осознал значение и ужас Революции. Он так долго жил вдали от Родины, так долго предавался бездельной жизни, спал днём, ночью кутил, что не представлял себе, как крутятся во Франции колёса террора, как черна там жизнь людей. Слушая письмо, он покраснел и уронил голову в руки, словно для того, чтобы внимательно слушать, но на самом деле, чтобы спрятать своё лицо от посторонних взглядов. Когда прозвучали имена Вофонтена и Де Турнея, он вздрогнул, но сразу же овладел собой. Его лицо прояснилось, он даже улыбнулся. Сознавая, что Де Мопра и Делагард наблюдают за ним, он принял вид равнодушия, который произвёл определённое впечатление на его наблюдателей. Он кивал головой в знак заинтересованности, которая словно бы не затрагивала его лично, он делал всё, чтоб сбить с толку остальных. Но когда шевалье вдруг прервал чтение и повернул к нему свои очки с внезапным встревоженным вопрошанием, ему стало трудно сохранять самообладание.
- Странно! Странно! – пробормотал старик и возобновил чтение.
     Когда он закончил, воцарилось полное молчание. Шевалье приподнял очки, продолжая настойчиво глядеть на Детрикана.
- Прошу прощения, месье, - сказал он, наконец, - ведь вы были с Руллекуром.
     Детрикан кивнул с комически беспомощным видом и ответил:
- На Джерси мне было бы трудно позабыть об этом.
     Дю Шампсавуа, простодушно пытаясь провести расследование, снова воззрился на него сквозь очки, поджал губы и, с важностью секретаря в суде, сделал ещё шаг к своей цели.
- Известно ли вам что-либо о графе де Турней, месье?
- Я знавал его, шевалье, - беззаботно ответил Детрикан.
     Тогда шевалье нанёс решающий удар. Он встал, опершись о стол и прямо глядя Детрикану в глаза, заявил:
- Месье, вы – граф де Турней.
     Все затаили дыхание. Де Мопра положил подбородок на руки и ещё сильнее нахмурился, Джильда слегка вскрикнула в изумлении. Но Детрикан ответил шевалье ничего не выражающим взглядом и пожатием плеч:
- Благодарю, шевалье, - произнёс он насмешливо. – Теперь, когда я знаю, кто я, позвольте воспользоваться правом родства и пообедать с вами сегодня. Я вчера заплатил долг и остался почти ни с чем, но вы же не оставите в беде родственника, пусть и дальнего. Так могу я рассчитывать на вас, э?
     Шевалье снова сел на стул или, скорее, упал на него.
- Так значит, вы не граф де Турней, месье! – уныло сказал он.
- Так значит, мне с вами не обедать сегодня, - весело отозвался Детрикан.
- Однако, вы подходите под это описание, - с сомнением сказал Де Мопра, касаясь письма.
- Дайте-ка подумать, - возразил Детрикан, - я был фермером и разводил ослов, я был помощником корабельного мастера, торговал табаком, был каменотёсом, торговцем древесиной, толмачом, рыбаком – всё это очень подходит графу де Турней! В понедельник я ужинал с контрабандистом; во вторник позавтракал soupe a la graisse******* с Манон Муаньяр, ведьмой; в среду я обедал с Дорми Жамэ и адвокатом, лишённым лицензии за сочинение непристойных песенок для кондитерской; в четверг я отправился ловить устриц с одним местным, у которого три жены, и с мясником, которого четыре раза высылали за то, что не соблюдает Шаббат********; с одиннадцати вечера до восхода сегодня я пил с тремя сержантами-шотландцами – как по вашему, это приличествует графу де Турней, шевалье? Во мне роста пять футов одиннадцать дюймов, а у графа де Турней – пять футов и десять дюймов. И это не ложь, - пробормотал он про себя. – Шрам у меня есть, но не на правом плече, а на левом. И это тоже не ложь, - опять пробормотал он про себя. – У Де Турнея каштановые волосы, у меня же, как видите, - почти чёрные. Это из-за лихорадки, - опять добавил он про себя. – Де Турней бежал из тюремной больницы на другой день после сражения. Я же до сих пор тут. Я – Ив Савари, которого называют Детриканом, и я к вашим услугам, шевалье!
     Сожаление отразилось на лице шевалье.
- Жаль! Весьма и весьма жаль! - нерешительно произнёс он. – Я не хотел задеть ваши чувства.
- A! Извиняйтесь не передо мной, а перед Турнеем, - медленно возразил Детрикан, насмешливо глядя на него.
- Жаль, - продолжал шевалье. – Мне теперь кажется, что между вами есть сходство. Я видел Де Турнея, когда ему было четырнадцать лет – да, думаю, что так – и когда я смотрю на вас, его лицо встаёт в моей памяти. Если б вы действительно оказались графом де Турней, как счастливы были бы мой кузен и я.  – Голос старика задрожал. – Нас становится меньше с каждым днём, нас – французов древнего благородного происхождения. И мой кузен, и я были бы счастливы найти графа, как я уже сказал.
     Детрикан стал вдруг серьёзен. Беззаботное и нахальное выражение упало с его лица, как маска. Он заговорил изменившимся голосом:
- Де Турней был гораздо лучше меня, шевалье. Истинная правда, - тихо добавил он. – Де Турней был честолюбивый и избалованный юнец, попавший в дурную компанию. Де Турней сказал мне, что сожалеет о том, что связался с Руллекуром и испортил из-за этого свою жизнь. Ещё он мне сказал, что никогда не вернётся во Францию.
     Шевалье печально покачал головой.
- Он умер? – спросил он.
     После некоторого молчания Детрикан ответил:
- Он жив.
- Где же он?
- Я обещал Де Турнею никому не сообщать его местонахождение.
- Могу ли я написать ему? – спросил старик.
- Без сомнения, шевалье.
- И вы передадите ему моё письмо?
- Слово чести!
- Благодарю – благодарю вас, месье. Я напишу ему сегодня.
- Как угодно, шевалье. Я спрошу у вас письмо сегодня вечером. Чтобы доставить письмо, потребуется время. Но он получит его в собственные руки.
     Де Мопра с волнением задал вопрос, который, как он знал, не решался задать шевалье:
- Как вы думаете, после этого месье граф вернётся во Францию?
- Возможно, - медленно ответил Детрикан.
- О! Это осчастливит моего кузена! – дрогнувшим голосом воскликнул шевалье. – Понюшку табака, месье?
     И он протянул свою серебряную табакерку молодому человеку. То был знак расположения, которым он удостаивал немногих.
     Детрикан поклонился и взял щепотку.
- Мне надо идти, - сказал он.


Примечания переводчика:

* ханап - большой кубок для питья, изготовленный из драгоценного материала, золота или серебра
** джинуру, или гинура – род растений из семейства астровых, обладает лечебными свойствами
*** санкюлоты [франц. sans-culottes – букв. без-кюлотов, т.е. без коротких штанов, которые носили аристократы] – революционно настроенные представители городского и сельского простонародья
**** якобинцы - участники Якобинского клуба, радикального политического движения эпохи Великой французской революции (1789–1799 гг.)
***** Калибан – чудовище, персонаж пьесы Шекспира «Буря»
****** blanc comme un linge [франц.] – белая как полотно
******* soupe a la graisse [франц. - букв. жирный суп] – очень жидкий суп на воде с небольшим количеством овощей и каплями жира
******** Шаббат – День Субботний или день Господень, день отдыха и духовного обновления; у христиан это – первый день недели, воскресенье