Гремячинск. До востребования...

Путешествуя в эти годы по России, всё время думаю о тех переменах, которые приходят в нашу страну, и многого постичь не могу. Я точно знаю, что мои впечатления о Сибири или Урале, Дагестане или Дальнем Востоке по большому счёту субъективны и поверхностны. И это несмотря на то, что я стараюсь больше говорить с местными людьми, ходить в музеи, театры, читать книги и карты, но чувствую, что всё правильное и подлинное улавливаю как будто интуитивно, потому что рациональные методы почти не действуют. А не действуют они потому, что страна на перепутье, и помимо враждебных тенденций в отечественной пропаганде, журналистике литературе на нас ещё выпускают «из всех болот, из всех теснин» и ядовитые пары белого шума. Да, из постсоветики мы вышли в феврале 2022 года, а куда идём - трудно сказать…

Мне трудно понять многое ещё и потому, что формировалось сознание моего поколения на излёте СССР, и в той разрушающейся действительности было много тёмного, иррационального, пугающего, оккультного, как и при болезненной агонии Российской империи. Уродливое дитя «перестройки», впрочем, в первом заходе вступившая в ряды пионерии в год смерти Леонида Ильича Брежнева и в последний эшелон комсомола, я оказалась восприимчивой к запоминанию тяжёлых, страшных образов Урала или Зауралья, Сибири на рубеже 1980-1990-х годов. И мне сейчас очевидно, что над моим сознанием, как бы сказал Леонид Андреев, до сих пор "довлеют образы беспощадных и страшных божеств". Хотя всеми силами я пытаюсь вместе со своим народом выходить на свет, понимая, что только тихое, незаметное преображение спасёт нас от сегодняшних и будущих потрясений.

...Три года назад после долгой разлуки почти в четверть века я наконец-то встретилась со своей двоюродной сестрой Ольгой в Перми. На Урал мы полетели с младшей дочерью, потому что ей очень нужно было в Астану. Ну, мы и полетели в Пермь, благо, что она исторически была одним из «перекрёстков» между Лесом и Степью, с радостью обнаруживая, что вход в этот «портал» моего очередного пермского периода теперь украшает новый терминал аэропорта Большое Савино.

Всё-таки пласт советской великой культуры во многом выдавливал на периферию или на глубоководье русское сознание или мироощущение любого этноса, развивавшегося в парадигме Русского мира в течение семьдесят лет. И это несмотря на то, что нашим стержнем, пусть порядком и деформированным, и в СССР оставалось православие. Поскольку сегодня наша государственная идеология ещё не оформлена, рациональное знание, православие, ислам и буддизм теснят шаманизм или другие языческие верования. Сегодня с опорой на соцреализм, русскую имперскую культуру нужно уже писать книги о восстанавливающейся мощи Донбасса, Сибири, Дальнего Востока и Урала в духе гладковского «Цемента». Но вот попалась мне книга пермского писателя, уроженца Кунгура Алексея Рачуня «Гляден» (издательство «КПД») с крутым замесом мистических переживаний героев, представителей «контактной зоны». Тут вам в «Глядене» и русские, и коми-пермяки, и башкиры, и татары, а ханты. А ведь написано очень талантливо, со знанием истории, этнографии, природы Урала и, самое главное, с акцентами на традиции всех народов, создавших на Урале свою органику. Но, читая её, я снова убедилась, что современные писатели воспевать индустриальную и военно-промышленную вставшего из практически руинизированного Урала пока никто не готов.

***
 Нет, не знала я в детстве и в юности об этой затейливой уральской мозаике, которую описывает путешественник и рок-музыкант Рачунь, родившийся на слиянии реки Сылва со своими притоками Ирень и Шаква. Ничего не слышала о шаманизме остяков. Только помнила о Кунгурской ледяной пещере, о том, как в 1989 году стояли классом, приехавшим из Сибири на Урал, на могиле Павла Петровича Бажова, о своих прогулках на реке Вильве, где до недавнего сохранялись ещё дома нескольких семей переселенцев с Вятки, моих предков. А ехали они в Гремячинск после войны разрабатывать шахты. Помнила и памятник Ленину в Кунгуре в дикие годы постсоветской разрухи, окрашенный почему-то в ярко-жёлтый канареечный цвет. А выехали мы тогда с Ольгой в Кунгур на автобусе ранним утром. И вдруг резко остановились, оказывается, у автобуса по ходу отлетело колесо. Мы вернулись в Гремячинск, сели в другой автобус, и снова выехали. И за окном величие уральской природы с тяжёлой, тёмной кардиограммой высоких сосен, какие мне встречались лишь в Сибири и в Тверской области, омрачали полусгнившие, почерневшие бараки. В них когда-то жили первые разработчики шахт, пока не была отстроена инфраструктура. А ведь в те времена многие шахтёры жили очень зажиточно, и бабушка вспоминала, как в День шахтёра 30 августа плясали с утра до ночи так, что на следующий день выбрасывали стоптанные новые модные туфли, и не жаль было.

***
Приуральский отдел, кунгурский ярус, пермский период, титаноптеры, падение крупного астероида, солёносные лагуны, а потом и баронет Родерик Мурчисон сюда пожаловал. Геолог, описавший пермский период в 1841 году – ровно за сто лет до того, как сюда, прямо в герцинскую складчатость, поехали освобожденные зэки ГУЛАГА, а потом и немецкие военнопленные обживать посёлок Гремячинск. И уже через восемь лет он станет городом. «Определенную научную ценность представляет описание геологического разреза Уральских гор по линии Пермь – Екатеринбург, и далее вдоль реки Исети, где пермские отложения имеют красноватый цвет», - писал в своём отчёте об экспедиции на Урал Мурчисон.

Амфибии и сетчатокрылые зародились здесь, на отмелях Тетиса, под Пермью и возле Кунгура, а вот после развала великой страны на командорских полузвериных лапах сюда уже стали двигаться не мурчисоны, а терапсиды вроде Гельмана…



 Как и у многих постсоветских людей и у нас произошёл не то, что обрыв связей с многочисленной родней и свояками, рассеявшимися от Гремячинска, Нытвы, Перми, Ухты до Германии, но произошла ощутимая заморозка. За эти годы один за одним поуходили представители старшей линии, но я всегда помнила, что из пяти внучек я старшая, и надо рано или поздно эти нити снова связать. Вот и младшую дочь я везла в Казахстан транзитом через Пермь и Омск, чтобы смогла ощутить, почувствовать это единое неразрывное евразийское пространство. Бывали мы с ней и в Кунгурской пещере, где было уже всё иначе, не как в детстве. Раньше это полудикое место, богатое подземными гротами и озёрами, снежными образованиями, посещали самотёком, что превращало поездку в какое-то мистическое приключение, ведь и в глубине пещеры мы просто без экскурсий ходили, смотрели на подсвеченные красным и синими лампами  сталактиты и сталагмиты.

А тут сейчас сделали туристическую зону с продажей сувениров и ещё рестораны, где шумно отмечают свадьбы и банкеты. Словом, я узнавала и не узнавала тот Урал, о седине которого бабушка любила вздыхать с налётом поэтической экзальтации, вообще-то ей не свойственной.

Мы много ходили по Перми, посетили деревянных пермских богов, погуляли по недостроенной набережной Камы, где когда-то бывали с отцом, прежде чем выехать в Гремячинск к его родне. Я всматривалась в Пермь, не узнавала и её, потому что прошло тридцать лет, страна уже другая, и трудно узнать то, чего ты по-настоящему не знал, а лишь навещал в летние каникулы. Но тут дело было ещё в другом…


***

Тогда стоял август 1990 года, и мы с отцом выехали на его родину для того, чтобы попрощаться со старым домом. Наша родня по отцу съезжалась из Ухты, Ачинска в Гремячинск, потому что дом этот доживал свои последние времена: его и ряд других должны были сломать, чтобы на месте Богдана Хмельницкого и Украинской заложить новый квартал. Дом бабушки Маргариты Зиновьевны и располагался на пересечении этих улиц, и от тех дней лишь осталось несколько фотографий. На сучок рябины, которая росла во дворе, тетя посадила сову, связанную в технике макраме из бельевой верёвки. Потом и застиранную, пожелтевшую веревочную птицу выбросили, выпоров глаза-пуговицы из нитяного оперенья, лишив себя последней сакральности утраченного дома. Рябину потом на могиле отца высадила мама в память о той, с его родины...

Отец уже давным-давно надевал гражданскую одежду, когда ехал домой в отпуск. А ведь когда-то бабушка на порог вот этого дома могла не пустить, если сын не приезжал в парадной форме!

Ведь старший - офицер, капитан дальней авиации, перед соседками надо похвастаться!

 -Сынок, едешь из Прибалтики в Гремячку, так уважь мать-то!
Бывало и так, что в день его приезда вечером просила проводить её до станции,  уезжала на курорт…

На тех фотографиях мы многочисленной роднёй с пятью двоюродными сестрами и пуделем Джесси, который ел почти всё: от семечек до апельсинов, все, похожие друг на друга, как из ларца, тонкогубые, с большим азиатским замесом, стоим на фоне старого, исчезающего дома, ещё не зная, что через год не будет и страны...

Мы поехали с отцом на прощание с домом вдвоём, и я обещала матери, что сохраню в тайне своё знание происходящего. О том, что происходит что-то страшное, я узнала, когда по возвращении из Кургана в июле я наткнулась на сцену в зале. В кресле полу-отрешённо сидел отец, а заплаканная мама стояла на коленях, как маленький ребёнок. Я впервые в жизни увидела мать в состоянии отчаяния, в самые тяжелейшие годы и испытания, которые пришли в нашу жизнь уже в "перестройку", я не видела её вот такой. После она сказала, что без нас тут отец ел курицу и, подавившись, повредил горло косточкой, и теперь лечится у онколога в Красноярске, уже посетив несколько болезненных сеансов прижигания метастаз, кажется, азотом. Между собой они решили, что я не должна была узнать об этом, но мама сообщила мне сразу же и просила ни в коем случае не говорить отцу, что знаю.

Мы уехали на Урал, я повторно, ведь только что вернулась из Кургана, и вот мы опять проделали путь по железной дороге в тридцать шесть часов, чтобы побыть у родни мамы, а потом уже через Пермь ехать в Гремячинск.

Когда мы вернулись домой с Урала, мама сказала, что её потрясение было таким сильным, что начался приступ нейродермита, и она от шеи до груди покрылась пузырчатой коркой, как жаба.

В августе 1990 года, как я понимаю, наше старшее поколение чувствовало, что в стране будет происходить что-то тяжёлое, непоправимое, но мы всё равно сохраняли сердечность и душевность встречи из последних сил, хотя мы все по-прежнему находились друг с другом в непростых отношениях. И теперь перед утратой старого дома были друг к другу больше терпимы, чем прежде, и у каждого внутри, я уверена, шла какая-то своя душевная работа. Иногда вспоминали и веселое:

- Мам, ты помнишь, –говорит отец, – Мухтар наш Олюнин, как-то раз одному пьянице нос откусил?! Тот полез к нему целоваться да со двора убежал, нос придерживая ладонью, болтался на ниточке… Ладно, мам, на Вильву схожу…

Он стоял и смотрел на длинное узкое тело реки, полнеющее там, у закатного солнца, ледяная река, где нельзя плавать. Он вспомнил, как он шёл сюда в шестьдесят пятом с Людмилой – ему лет тринадцать, ей на два года меньше. На нём великоватый, с плеча отца пиджак, кепка, сестра в коротком пальтишке, в платке каком-то бабьем. Неужели когда-то эти земли были самыми обширными пустынями в истории планеты? Пески ползли до самой Сибири…


***

Отец много курил прямо в доме, погружённый в свои тяжёлые мысли, ведь он был авиационным политработником, правоверным коммунистом, а на партию который год шли нападки, шельмование развернули на уровне самых высоких инстанций. Закончилось это всё путчем, и только спустя много лет я узнала, что члены ГКЧП звонили по всем военным училищам именно политработникам с тем, чтобы они выводили личные составы на плацы в знак неповиновения. Но поднять советскую армию на мятеж было невозможным. Победил Устав. Многое я узнала и осознала долгие годы спустя, а тогда простодушно мысленно ругала его за это: никотин не мог способствовать излечению, уж точно.
Но бабушка разрешала ему курить, к тому же говорила, что любит, когда в доме мужской дух. Мой отец был самым старшим среди детей, первым из выживших. Дед, шахтёр, работавший в забое и в последние годы жизни болевший силикозом, в приступах кашля мог даже выплюнуть кусочек  почерневшей от угольной пыли плевры, уже как четырнадцать лет назад умер при трагических обстоятельствах, когда мне был один год. За несколько дней до смерти ему приснился сосед, который ушел из жизни внезапно. Пошёл в лес за грибами, почувствовал себя плохо, сел, прислонился к дереву и умер от сердечного приступа. Ну, вот во сне он приходит к деду и говорит:

- Пойдём, Серёжа, я тебе дом приготовил.

И ведет его к деревянному странному дому без окон и дверей. Он рассказал утром бабушке об этом мне, и в следующую ночь ей приснилось, как они вместе, держась за руку, гуляют в лесу и вдруг он отодвигается от нее и уходит в глубину леса все дальше и дальше. И уже теряется из виду. Она идет одна и от усталости села на землю, опирается на нее и вдруг понимает, что под рукой холм. Смотрит перед собой, а перед ней кривая берёза. Точнее, сросшиеся две березы, растущие из одного ствола.

Мой папа не знал всех этих вещих снов, когда приехал хоронить отца. Было уже очень холодно, и он подтвердил могильщику то место, которое он предложил. Когда хоронили деда, бабушка увидела эти сросшиеся две берёзы и вспомнила свой сон.

А дед умер от того, что просто перепутал бутылки в гараже и вместо водки хлебнул кислоты, которой обжог себе горло и пищевод, вбежал в агонии в дом и прошипел:

- Рита, я умираю.

Да, знал этот старый олюнинский дом и другие трагические переживания до этого случая. Мать бабушки Лукерья Степановна Желонкина в военное время работала на элеваторе, и, вдыхая без конца пыль, летевшую от плевел, заработала астму. Пузырёк с кислотой она привязывала к металлической решётке кровати у изголовья, чтобы в момент приступа сорвать его. Но всё же ушла она своей смертью.

... В том августе 1990-го года мы вскоре узнали, что примерно в те дни, когда отец и дядя Олег, муж моей тёти Людмилы и отец трёх дочерей, праздновали дни рождения, умерла кума Рямова. Это была первая смерть, которую я увидела. Конечно, эта моя душевная инициация произошла поздно, когда я столкнулась со смертью так близко, мне было уже пятнадцать лет. Отец учился с сыном кумы, тоже Анатолием, в одном классе.

А ещё в тот приезд они с братом Сергеем пошли прогуляться по городу и попали в драку в каком-то тёмном переулке. Привязались пацаны- малолетки, и обе стороны хорошо так получили. Наши вернулись домой тоже порядком избитые. Но никто из них особо не драматизировал, драка - дело мужское, подумаешь? Мой отец вообще был романтиком и с подвешенным языком, как и подобало армейскому комиссару, работавшему с многими, так сказать, сегментами советского общества и не любил силовых методов. Но в момент неизбежной драки ожесточался, говорил, что если будут убивать, одного точно с собой заберёт.

Но на меня этот случай очень тяжело повлиял, прощание с домом превращалось в череду каких- то тёмных, неприятных событий. А потом мы одним вечером включили телевизор и узнали, что в Латвии в автомобильной катастрофе погиб Виктор Цой. Смерть Цоя и стала для меня ударом посильнее, чем ссадина в горле отца с метастазами. Цоя я видела буквально этой же зимой, когда мы с одноклассниками ездили в Красноярск. Нам тогда он казался человеком, к которому не прилипала грязь и все эти продукты распада эпохи. На концерте в Красноярске он поразил меня непроницаемой маской вместо лица. Обычно мы таким и видели его на экране, но тут был живой концерт, толпа орала, а он играл «Группу крови» так, как будто всё внешнее к нему уже не относилось.

И вот сейчас мы узнали, что Цоя больше нет в живых, дом ломают, у отца онкология и, казалось, этим новостям не будет конца...

...

Потом приехала я на Урал в мае 2001 года посетить могилу родной сестры отца. Время для страны, и особенно для Урала стояло тяжёлое. Всю его промышленную мощь безжалостно крушили ельциноиды, взрывали шахты и заливали, после подобных экзекуций в Гремячинске был сильнейший радиоактивный фон и люди стали умирать от болезней. В те дни мы сходили еще и на старое кладбище, где лежали наши Олюнины и Желонкины, выехавшие все с Вятки. На туристических порталах Пермского края и сейчас можно найти рассказы о том, что в этих районах как над преисподней на глубине в десятиэтажный дом скрываются под водой гигантские провалы... Сталкеры пишут, что зачистили место шахт настолько хорошо, что глазу не за что зацепиться. Встречаются только вечные спутники закрытых шахт – это рытвины в земле от любителей копать металл.

А взрывали шахты в Гремячинске, Губахе и Усьве ( где и закончила свои дни моя бабушка), потому что пермский уголь по горючести был намного лучше, чем кузбасский.

....

И об этом я уже узнала в поезде, когда из Чусового, памятного своим ядовитым "лисьим хвостом" и тем, что здесь когда-то жил Виктор Петрович Астафьев, выехала в Свердловск, чтобы с пересадкой доехать до Сибири. Об этом мне и поведал один шахтёр, узнав, при каких обстоятельствах ушла из жизни моя тётя. Мы сидели в плацкарте с двумя парнями, выпускниками военного училища и ещё одним мужчиной, который рассказал нам о судьбе своего отца. Шахтёр, узнав, что я еду из Гремячинска, и меня мучает вопрос варварского уничтожения шахт, и сказал как-то просто и буднично:

- Дело в том, что Ельцин получил кредит от Всемирного банка, и условием его было уничтожение пермского угля. Было решено оставить кузбасский из-за его плохой горючести, а у пермского высокое калорийное содержание.

Потом я ещё узнала о том, что лучшие сорта кизеловского угля в имперские времена отправляли по «чугунке» в Петроград для кораблей Балтийского флота. Но при Ельцине промышленную мощь Урала безжалостно начали убивать, да и ныне иноагент Ходорковский своей быстрой добычей сибирской нефти угробил несколько месторождений: пущенная в скважины простая вода вместе специальной технической разрывала почву...

Потом молодые офицеры перехватили разговор, и речь зашла о сериале "Граница. Таёжный роман". И кто-то из них спросил, нравится ли мне герой, которого играет Алексей Гуськов. Я сказала, конечно, нет! А один лейтенант будто и ждал этого моего женского ответа. И заявил, что именно такие, как герой Гуськова, в тайге выживут и подчинённым своим сгинуть не дадут.  Он ещё стал рассказывать, как во время учёбы в Ташкентском высшем общевойсковом командном училище их по горам гоняли так, что соль на панамке должна была поступать.

А мужик, который до этого времени молчал и хлебал чай, вдруг решил заговорить о Советской власти.

***

Так и быть, расскажу вам историю одну… О том, как досталось моей семье от советской власти. Мало, кто слышал об этом. Но вы - журналист, вам интересно будет. Да и нужно об этом знать. Рассказывать, так обо всем по порядку.

У моего было трое сыновей, среди них мой отец, и дочь. Жили они в Гомельской области. Места там заболоченные, но они нашли себе землю под хуторок. Дед дом отстроил, хозяйство хорошее завел.

Но вот в семнадцатом одного сына, священника, большевики сразу расстреляли. Младшему, отцу моему, лет семнадцать было, мальчишка совсем. Сестра ему и посоветовала вступить в комсомольскую ячейку. Вступил. У отца велосипед имелся, роскошь по тем временам. Одолжил его товарищу, а товарища арестовали. Комсомольцев тогда много пересажали. Тут про этот велосипед спрашивают, откуда, мол. Показал на отца, раз дружили, его тоже посадили, под антисоветчину подвели.

Мать его извелась совсем, не знала, что делать. Известий никаких. И отправила она третьего сына с передачей в тюрьму. И этот сын пропал.

Приснился матери сон вещий, чувствует беду сердце. Видится ей дорога, номер какой-то. Она проснулась и задумалась, что сон может означать. Решила, что километраж, который на дорожных столбах пишут. Пошла, стала искать рядом и нашла в лесу труп сына. Бандиты в том месте шашками махали, убили дядю за то, что служил он когда-то в царской армии. А как не служить? Тогда все царю присягали. А дядя в офицерской форме ходил, погоны, правда, спорол. Жили бедно, другой одежды не было.

Вскоре отца осудили и отправили на Соловки. Монахи набирали себе работников из заключенных - землю обрабатывать, а часть урожая им отдавали.

Вот мой отец стал капусту выращивать. А капуста размеров необыкновенных! Удивительно для Севера. Дело в том, что там один ученый-агроном руководил кружком землеведения. Отец научился у него землю правильно возделывать, удобрять. Потом всех членов этого кружка посадили на судно и повезли по Белому морю и утопили. Раскрыли то, что пропагандировали они антибольшевистские настроения и хотели, чтобы кто-нибудь из них бежал за границу, рассказал, что у нас творится.

Утопили, значит, всех. Только отца моего пожалели, молодого.

А тут Максим Горький с Ягодой на Соловки приехали. Горькому же после Капри все достижения наши показывали, смотри, мол, как заключенные в лагере хорошо живут, овощи сажают и не голодают.

И Горький обратил внимание на необыкновенную капусту. Разговорились они с отцом. Потом Горький по возвращении в Москву стал добиваться освобождения его из лагеря. И отца отпустили.

А у нас, знаете, если Советская власть если что-то дает, то тут же отнимает, а хуже того - закрепощает человека. И направили моего отца в трудовую армию на Беломорканал. А там такое! Не зря же говорят, что на костях его строили. Отец думал, что лучше бы он на Соловках оставался.

Не зря же говорят, что на костях его строили. Отец думал, что лучше бы он на Соловках оставался.

Они потом еще раз с Горьким виделись. И в тридцать шестом его не стало, отец хотел навестить его жену. Но после убийства Кирова в Ленинграде шумиха началась. И отец не стал её искать.

А потом война… Когда отец на фронт уходил, посадил меня на одно колено, сестру на другое. Благословил. Он человек верующий был…Мне образок соловецкий старообрядческий дал, литой. У меня он до сих пор сохранился…

***
При сломе старого дома под обшивкой двери нашли икону, она ещё прабабушке принадлежала, краски потускнели, поржавел оклад. Сразу понесли в церковь освящать...