Хрустальный вакуум. Неопасная ложь

В зале царила лихорадочная, почти осязаемая суета, характерная для последних минут перед грандиозным шоу. Десятки рабочих сновали по подиумам, их фигуры в серых технических комбинезонах сливались в пестрое марево. В руках они бережно, словно хрупкие святыни, несли блестящие инструменты, мотки оптоволокна и замысловатую аппаратуру, которая то и дело отзывалась короткими, мелодичными сигналами настройки. Воздух здесь был наэлектризован ожиданием, пропитан запахом нагретого озона и едва уловимым ароматом дорогого парфюма, доносящимся из гостевых зон.

Пол, выполненный из высокотехнологичного полимера, мягко и глубоко отливал бирюзовым оттенком, создавая иллюзию, будто люди парят над поверхностью замершего тропического моря. Этот холодный блеск эффектно контрастировал с тем, что происходило за гигантскими прозрачными экранами по периметру сцены.

Там, за толщей сверхпрочного стекла, колыхались в искусственной водной среде огромные, причудливые темно-фиолетовые кусты. Их мясистые ветви были густо покрыты овальными белыми пятнами и идеально ровными черными кругами, напоминающими чьи-то немигающие глаза. Под мощными, пульсирующими потоками воды эти инопланетные растения вели свою таинственную жизнь: они то медленно, с грацией глубоководных существ, раскрывались навстречу свету, то внезапно сворачивались в тугие узлы, реагируя на изменение давления. Эти движения казались синхронными с общим ритмом зала, добавляя атмосфере некой гипнотической сюрреалистичности.

Зрители заполонили зал почти полностью, превратив его в бурлящий океан лиц и нарядов. Представители десятков рас, облаченные в искрящиеся ткани и экзотические меха, занимали свои места, создавая многоголосый гул, напоминающий шум далекого прибоя. В воздухе витал благоговейный трепет, ведь сегодня сцена принадлежала одной из самых знаменитых и загадочных певиц Галактики — великой Тимирэн.За кулисами события развивались не менее стремительно. Муж Тимирэн, как всегда, уверенно и жестко улаживал последние детали с организаторами, пока сама певица пребывала в своем привычном, слегка инфантильном полузабытьи, готовясь к выходу. В технических коридорах службы безопасности проверяли каждый закоулок — после недавних слухов о беспорядках  никто не хотел рисковать. Официанты в безупречных мундирах разносили напитки, стараясь не задеть пробегающих мимо техников, а в воздухе витал запах дорогого озона и предвкушения чего-то грандиозного.

Этот момент, когда всё уже почти готово, но еще не началось, был самым напряженным. Каждое событие — от проверки микрофона до случайного взгляда ученика на своего кумира — наслаивалось одно на другое, превращая ожидание в тугую, звенящую струну.

Ее имя передавали шепотом, как драгоценность. Тимирэн, чья инфантильность в жизни лишь оттеняла ее неземной талант, должна была явить чудо, и публика была готова внимать каждому звуку. Впрочем, вечер обещал быть особенным не только из-за нее: в тени великой примы замерли ее многочисленные ученики, жаждущие поймать хотя бы отблеск ее славы и доказать, что они достойны своего учителя. Свет ламп начал медленно тускнеть, погружая бирюзовый пол в глубокие тени, и суета рабочих окончательно сменилась торжественным затишьем.

Закрой глаза, мой милый брат, Услышь, как небо бьет в набат. Там, где песок встречает сталь, Мы унесем печали вдаль.

Великий круг, незримый бег, Сметает пыль, сметает век. Пусть жар земли и гарь руин Растают в песне, как один.

Огромный вздох — и мир остыл, Лишь блеск корон и свежесть крыл. Мы дарим свет, мы дарим высь, В потоке ветра растворись...»*

Виндон слушал, и по его коже пробежал холод, который не имела отношения к прохладе подводного города. Пока Ллорн рядом с ним завороженно следила за каждым движением певицы, он не мог отделаться от образа «незримого бега» и «стали, встречающей песок».

В этих словах, обернутых в красивую мелодию, сквозило пугающее безразличие элиты к тем, кто остался там, «в гари руин». Для Тимирэн это была всего лишь поэтичная метафора очищения, но для Виндона, сопоставившего это с указом короля, песня превращалась в гимн катастрофы. Она пела об уничтожении Пальтарма так, словно это была обычная уборка в доме перед приемом гостей.Виндон дождался, пока стихнут первые восторженные аплодисменты, и, придвинувшись к Ллорн, кивнул в сторону сцены, где к Тимирэн уже начали выходить её подопечные. Его голос звучал лениво, почти сонно — так спрашивают о пустяках, чтобы заполнить паузу.

— Удивительная чистота звука, — произнес он, не глядя на спутницу. — Тимирэн сегодня превзошла себя. А эти ребята... её ученики? Кажется, я видел не всех из них раньше. Кто из её «золотого набора» сегодня здесь?

Ллорн, всё еще пребывая в легком трансе от выступления, благодарно улыбнулась ему.

— О, здесь почти все, — она указала тонким пальцем на сцену. — Вон тот юноша справа — это племянник министра снабжения, у него блестящее будущее. А та девушка в серебре — из семьи техников, что курируют пограничные системы. Тимирэн очень избирательна. Она берет только тех, чьи семьи... скажем так, понимают важность гармонии во всём.

Виндон зацепился за это «снабжение» и «техников». Неявная связь начала оформляться в его голове. Если семьи учеников Тимирэн — это те, кто держит в руках рычаги управления инфраструктурой и огромными механизмами, то её песни для них — не просто лирика, а своего рода кодовый язык.

— Гармония — это важно, — согласился Виндон, потирая подбородок. — Особенно сейчас, когда в новостях твердят о бурях и беспорядках. Наверное, их родители сейчас очень заняты «наведением порядка», раз их самих здесь нет?

Он внимательно следил за реакцией Ллорн.— Наверное… — в глазах торбазки мелькнуло острое, колючее беспокойство, она словно пыталась разглядеть что-то невидимое в бирюзовых бликах пола. — Знаешь, я думаю, что трубу прорвало из-за коррупции.

Она произнесла это так тихо, что слова едва не утонули в гуле огромного зала.

— Ты что-то знаешь? — Виндон мгновенно повернулся к ней, и в его взгляде вспыхнул холодный, исследовательский интерес.

Торбазка смущенно помяла собственные ладони; её пальцы нервно переплелись, выдавая внутреннюю бурю. Не глядя на неё, мужчина лишь слегка улыбнулся самым уголком рта — тонкая, почти незаметная гримаса, в которой читался многолетний опыт интриг. Похоже, ему что-то явно не договаривали. Или же они сами блуждали в лабиринте собственных догадок, боясь наткнуться на выход. Был призрачный, зыбкий шанс, что ему удастся привлечь внимание самой Тимирэн и заговорить с ней. Но удастся ли в этом хаосе, среди колышущихся фиолетовых кустов и блеска инструментов, узнать что-то действительно важное?

Попытка — не пытка. Эта мысль отозвалась в голове сухим щелчком. Мужчина подался вперед и осторожно, почти невесомо коснулся локтя Ллорн. Его губы, оказавшиеся совсем рядом с её ухом, обдали её горячим, обжигающим дыханием, контрастирующим с ледяной уверенностью его слов:

— Если здесь пахнет гнилью, Ллорн, мы найдем её источник. Даже если он скрыт под самым фундаментом этой станции.— Впрочем, это потом, — Виндон отмахнулся от лишних слов, словно смахивал невидимую пылинку с рукава. В его голосе зазвучала новая, опасная нота. — А сейчас... Ты можешь представить меня Тимирэн?

Секретарша резко, почти комично хлопнула глазами. В её облике, еще мгновение назад деловом и собранном, внезапно проступили плохо скрываемая растерянность и колючий, парализующий страх. Она словно превратилась в маленькую хрупкую фигурку, затерянную среди огромных темно-фиолетовых кустов за стеклом. Её пальцы, судорожно сжимавшие край планшета, побелели, а дыхание на секунду сперло, как при резком падении давления.

Скользнув внимательным, холодным взглядом по её лицу, Виндон добродушно, но совершенно безэмоционально усмехнулся. Этот звук не принес облегчения, он лишь подчеркнул его пугающую осведомленность. Он прекрасно понимал, кого именно она боится. Она боялась не просто великой певицы, а той невидимой стены, которой её муж окружил свою инфантильную супругу. Каждое слово, обращенное к Тимирэн, должно было пройти через сито его контроля, и попытка обойти этот порядок была равносильна прыжку в бездну.

Виндон чувствовал, как за их спинами пульсирует жизнь огромного зала. Роботы-уборщики и техники казались лишь декорациями к этой маленькой драме. Жара, царившая за пределами станции, здесь, внутри, превращалась в ледяное спокойствие его намерений. Он ждал ответа, и эта пауза растягивалась, становясь вязкой, как тот самый бирюзовый пол под их ногами.Впрочем... подставлять её он не собирался. Эта мысль скользнула в сознании прохладным потоком, усмиряя азарт охотника. Пусть его сердце и было плотно, до краев занято Сафриной — её образом, её голосом, — а всё же Ллорн была ему не чужая. Глядя на её нервно подрагивающие пальцы, Виндон почувствовал, как в груди шевельнулась глухая, тягучая жалость. Она была здесь совсем одна, в этом бирюзовом блеске и фальшивом величии, вынужденная продавать свои дни и силы лишь для того, чтобы скопить жалкую гору кредитов.

Ему действительно нравилось их общение — оно было островком нормальности в океане интриг. Значит, нужно проделать всё так, чтобы Ллорн не пострадала, чтобы гнев тех, кто стоит за спиной Тимирэн, не обрушился на её хрупкие плечи.

— Я просто хочу кое-что уточнить, — заверил он, и его голос смягчился, утратив металлическую твердость. Он заглянул ей в глаза, стараясь передать то спокойствие, которого сам почти не чувствовал. — Это неопасно. Честное слово. Если позволишь... я даже рядом стоять не буду. Просто послушаю издалека, смешаюсь с толпой учеников. Ты здесь ни при чем.

Он видел, как в её взгляде идет борьба. Сомнение, острое и колючее, медленно, словно тающий лед, сменилось неожиданной жалостью. Ллорн посмотрела на него — высокого, уверенного, но сейчас кажущегося ей почему-то отчаянно одиноким в своем стремлении прикоснуться к легенде. Она тяжело вздохнула, и это движение отозвалось шорохом её форменной одежды.

— Идем, — коротко бросила она, решительно развернувшись к сцене.

Виндон последовал за ней, ощущая, как бирюзовый пол пружинит под ногами. За стеклом фиолетовые кусты снова свернулись в тугие, мрачные узлы, будто пряча свои белые пятна-глаза от того, что должно было произойти. Пульс зала участился: рабочие заканчивали настройку, и тишина становилась всё более хрупкой, готовой вот-вот взорваться первым аккордом.