Горячие игры холодных сердец. Глава 70

                Глава семидесятая

   Спустя полчаса, вздрагивая от нервного озноба, Данилов остановил такси, назвал адрес клиники и только в машине начал приходить в себя. Расположившись на заднем сиденье, он пытался собраться с мыслями, но как ни старался – не мог думать ни о чём ином, как о своём новом «открытии»: неужели женщина, назвавшая себя Викторией Топоровой, на самом деле была Вера – это было невероятно, но что-то подсказывало ему, что это так; вот и доктор подтвердил его догадку.
   Миновав шоссе, такси выехало на просёлочную дорогу; по обе стороны тянулись деревья и занесённые снегом кустарники; движение в этой части было редким и такси прибавило скорость. Данилов заметил, как таксист – среднего возраста грузин – время от времени отрывал взгляд от дороги и поглядывал на него в зеркало заднего вида, что висело у него над головой – он как будто хотел что-то спросить, но не решался. Данилову это было даже на руку, ибо сейчас разговаривать не хотелось – предстоял тяжёлый для него разговор с доктором; он чувствовал себя так, словно доктор должен был сообщить ему о смертельной болезни, которая зарождалась в нём. Впрочем, так и было – Вера стала его болезнью.
   Впереди показался чёрный мотоцикл – он нёсся с такой скоростью, будто за ним гнались. Данилов только и успел разглядеть чёрный шлем и такого же цвета кожаный комбинезон, в которые был облачён мотоциклист. Таксист был вынужден резко повернуть руль в сторону, чтобы не столкнуться с ним. Данилову показалось: он уже где-то видел этот шлем и комбинезон, да и мотоцикл – как будто – был знаком. Не в тот ли злополучный день – недели три назад – когда на него было совершено покушение; правда, тогда их было двое: стрелял тот, что сидел сзади.
   – Вах, куда спещит, жит надоело, – отозвался водитель, глядя на Данилова в зеркало.
   – Похоже, – выдавил он из себя и посмотрел назад, но мотоцикл давно уже скрылся за поворотом.
   Прошло ещё пятнадцать минут, прежде чем такси снова свернуло с дороги, и теперь ехало по узкой тропинке, терявшейся среди высоких елей. Данилову показалось странным, что больница находится в таком глухом месте, оторванная от города за много миль, словно доктор скрывался от кого-то. А может,  т а к и е  «заведения» и надо выстраивать вдали от города, чтобы они лишний раз не напоминали людям об их боли – как душевной, так и физической.
   Наконец, показалось и само здание – мрачное, белое – терявшееся в густом еловом лесу. Данилов увидел высокую бетонную стену, за которой находилась клиника; над дверью, что вела во двор, зловеще возвышались металлические прутья решётки. Само здание, как и раскинувшаяся вокруг него площадка напомнили Данилову наркологическую больницу для алкоголиков из кинофильма «Друг» – откуда вышел алкаш Колюн. Как точно этот образ – опустившегося человека – создал на экране актёр Сергей Шакуров. Года два назад Андрей Данилов посмотрел этот фильм на ютубе. Его впечатлила сцена: когда Колюн – пасмурным утром выходит из ворот больницы – и идёт по городу, а за кадром звучит песня в исполнении Александра Розенбаума «Нарисуйте мне дом» – хриплым, временами срывающимся на крик голосом – голосом человека, затравленного жизнью, стремящегося сбежать из общества – наложившем на него свой грязный отпечаток безысходности. «Вот, Андрюха, не завяжешь с алкоголем, станешь таким же зомби», – сказал себе Данилов после просмотра; но пить не бросил.
   Отпустив такси, он вошёл в ворота, пересёк площадку и подошёл к металлической двери; слева висела выполненная из оргстекла табличка: «Психиатрическая клиника «Надежда». Дверь была с кодом, и он нажал на кнопку вызова. На звонок никто не ответил. После недолгих колебаний он нажал на дверную ручку – дверь была не заперта – и вошёл в прихожую. Огляделся. Справа находилась площадка с ведущими вниз пятью ступеньками; обшитые гипроком стены высились до самого потолка, двери не было. Так как в помещении было темно – ему приходилось напрягать зрение. Слева он увидел полуоткрытую дверь, из-за которой падал луч света. Данилов шагнул к двери и постучал; не получив ответа, он распахнул её. Перед ним была приёмная. Войдя, снова огляделся. Справа находилась дверь кабинета. Он подошёл к ней и прочитал висевшую на ней табличку: «Зекцер Герман Вольфович. Психиатр». Данилов постучал. Ответом было то же молчание. Всё время прислушиваясь, он положил ладонь на ручку двери и медленно опустил её. И эта дверь оказалась не запертой. Медленно раскрыв её, он увидел просторное помещение, стены были заставлены стеллажами с книгами, на диване, где обычно лежат пациенты – сейчас лежал доктор. Если бы не маленькая дырочка на виске, откуда вытекала бурая струйка крови, можно было подумать, что он спит. Данилов вздрогнул, из горла вырвался вопль, потом он, машинально обтёр ладонью ручку, за которую держался и уже собрался покинуть помещение, когда услышал шум мотора. Ему ничего не оставалось, как кинутся в коридор, и укрыться в том предбаннике, стены которого были обшиты гипроком.
   Со стороны двора послышались глухие шаги – кто-то подходил к зданию. Прижавшись спиной к стене и затаив дыхание, Данилов принялся ждать. Со своего места он видел, как в здание вошли двое мужчин в белых халатах и медицинских шапочках на голове – один нёс носилки. Оба вошли в приёмную, и наступила тишина. Можно было воспользоваться моментом, и выйти, но он решил не рисковать, и дождаться, когда эти двое уйдут, а то, что они не задержаться – в этом он был уверен. Он не ошибся: спустя две минуты санитары вышли, неся на носилках тело доктора. Он не мог разглядеть их лиц – на них были медицинские маски – и только глаза – большие, остекленевшие – смотрели перед собой в одну точку. На ногах одного из них блестели ботинки со шпорами, он бы не заметил их, не стучи они так громко каблуками. Когда двое покинули здание, вышли за ворота, и машина уехала, Данилов – громко выдохнув – медленно «скатился» спиной по стене и сел на корточки. Жар охватил всё тело, колени и кончики пальцев подрагивали, он не мог сдвинуться с места – тело будто налилось свинцом, и он не в силах был пошевелить ни одним мускулом.
   Когда он, наконец, успокоившись – пришёл в себя – первое что он сделал – это вскочил с места и ринулся к выходу. Выскочив из ворот, он приостановился, заставив себя сбавить шаг, дабы не привлекать к себе внимания, если кто попадётся на пути. Но местность была глухая, и на его счастье ему никто не встретился. Пошарив по карманам, он нашёл сигареты, дрожавшими руками прикурил, после чего вытащил телефон (к счастью, на этот раз он не забыл его), и вызвал такси. Пока ждал, он курил сигарету за сигаретой, стараясь не оставлять окурков и пепла на дороге; вырыв в снегу ямку, он складывал их туда. Если здесь окажется опергруппа, то первое, на что они обратят внимание – это на его окурки и следы. Но последнее его не так волновало – следов здесь и без него хватало.
   Наконец, подъехало такси. Забросив окурок далеко в лес, Данилов подошёл к задней дверце, раскрыл её, и, садясь, крикнул водителю:
   – В город. Быстрее.
   Скрипнув тормозами, машина тут же сорвалась с места. Сначала они ехали со средней скоростью, преодолевая узкую тропинку, и, только когда выехали на шоссе – водитель «прибавил темп», и они понеслись с сумасшедшей скоростью; стремительная полоса шоссе мчалась навстречу, и достаточно было одного неверного движения, одного толчка, чтобы сойти с этой заледенелой грязной дороги, сбить ограждение и…
   Когда подъехали к городу, Данилов попросил высадить его у ближайшего кафе – он не хотел, чтобы водитель знал, где он живёт. Если начнётся расследование, он будет первым, кого обвинят в убийстве доктора, ибо тот, кто его убил – знал, что Данилов собирался с ним встретиться. Это убийство подтвердило его догадку в отношении того, что Виктория Топорова и есть Вера Саврасава – и теперь, никто и ни что не могло убедить его в обратном. Почему увезли тело? Чтобы не было расследования? Почему доктор был убит в тот момент, когда он должен был встретиться с ним и поведать «тайну Веры Саврасавай»? Что это – совпадение, или, это было сделано намеренно? Видимо тот, кто устранил доктора, не хотел, чтобы он рассказал ему  ч т о - т о,  что знал о Вере… Тот мотоциклист – это он убил доктора. Не зря же он так нёсся по шоссе, едва не столкнувшись с такси – так мчатся только с места преступления. И ещё один вопрос не давал ему покоя: кто послал ему конверт? Если  о н а – то с какой целью? Выйти на доктора и устранить его как свидетеля? Значит ли это, что его местопребывания здесь было ей неизвестно, и, только сделанный им телефонный звонок и адрес клиники – навели её на след доктора Зекцера. С этими мыслями Андрей Данилов и вернулся в номер. Когда он вошёл – часы показывали без двадцати семь. Не зажигая свет, он подошёл к окну, и долго всматривался в холодный сумрак приближавшейся ночи. Преисполненный вертевшейся в голове мыслью, он ждал, – и уже видел, как по шоссе мчится полицейская машина с включёнными мигалками; их свет слепит глаза, а давящий на уши пронзительный визг сирены – сводит с ума. Вот машина уже въезжает на площадку; встаёт напротив его окон; чтобы не быть замеченным, он резко отклоняет голову и, прикрываясь занавеской – продолжает наблюдать. Дверца медленно раскрывается – из машины выходит невысокого роста человек; на нём чёрный костюм, напоминающий «наряд» священника. В голову закрадывается мысль: где-то он видел этого человека. Ну, конечно – однажды, он уже являлся ему в его воображении. Сейчас он поднимется в номер и станет задавать свои дурацкие вопросы. Понимая, что всё это ему лишь кажется, Данилов закрыл глаза – как бы отгоняя от себя видение, а когда снова открыл их – площадка была пуста. Придя в себя, он подошёл к выключателю – и зажёг свет. Стараясь не упустить ни одной детали – он внимательно оглядел помещение: всё, как будто было на своих местах; листы дневника лежали там, где он их и оставил; ноутбук, телефон, початая бутылка, бокал, пепельница – стояли не тронутыми; на полу лежал сложенный пополам лист – но его могло сдуть, когда он подходил к окну. Данилов подошёл и поднял его – это была записка Веры – с исчезающими чернилами. Он внимательно осмотрел её – без сомнения – это был тот самый лист – ошибиться было невозможно. Он как будто почувствовал до сих пор исходивший от него запах её дорогого парфюма. А, впрочем, и это могло быть лишь плодом его бурной фантазии.
   Спустя пятнадцать минут, он уже сидел перед ноутбуком – свежий после только что принятого душа – и облачённый в мягкий ласкающий тело, как руки любимой женщины, халат – чувствуя себя по-домашнему уютно. Чтобы отвлечься от терзавших его мыслей и той вереницей странных, доведённых до абсурда событий – он вышел на страницу Веры, где она уже оставила несколько рецензий для своих фаворитов – по-прежнему игнорируя его. Он подумал: сегодня он ещё не включал ноутбук; утром, после завтрака, он сразу же отправился на прогулку, поэтому, только сейчас читал первую рецензию, которую Вера написала минувшей ночью для Марии Майнер-Джотто – медленно поднося к пересохшим от волнения губам наполненный до краёв бокал: «Доброй ночи, Маша. Не спится. Тишина обволакивает меня, люблю это время, когда сон правит городом и можно просто быть самой собой... Паук, несущий крест. Чужой, выстраданный им и принятый за истину. Имя ему Фангио Аттори. Красивые имена у итальянцев, и, сами они высшая раса. Потомки гордого Рима, носители мировой культуры и Ренессанса... История гласит: женщина, да убоится своего мужа, ибо она высечена из его ребра и должна быть ему верной служанкой и безропотной рабой... Любовь. Мелкая структура в глазах обывателей. Сплошной обман для неутончённой толпы, мишень для снобов, модных писателей, не познавших её, но явно претендующих на роль ниспровергателей истин. Женщина расхожий товар в лавке древностей. «А, подайте мне, пожалуйста, Клеопатру» – «Мсье, заверните мне две Нефертити. Очень нужно» – «Дайте Роксолану, Джоконду, Венеру Милосскую, вкупе с ЧерубИной де ГабриАк и миледи Дианой…» Мужчины сплошные коллекционеры, что им стоит дом построить, и засыпать песком глаза любимой. Сгодится и предательство, хайп, желание запрыгнуть на волну и прикинуться ярым сёрфингистом. Но волна обманчива, особенно новая, та, что неподвластна мужскому рассудку. И право, Париж не стоит мессы, и пусть кулик славит своё болото. Все мы в гостях на этой земле, а любовь, как проклятие. «Женщине вся земля» – писала Марина Цветаева. Не стану ей противоречить. Моя любовь может уместиться в ладанке, способной остановить пулю. И она её остановит, ибо я этого хочу... Тяжело мне стало на этом портале, не хватает кислорода, жаль, что руководство пустило на самотёк то, что здесь происходит. Но пока здесь находится автор Мария Майнер-Джотто – я здесь. Спасибо, Маша. Вы самая лучшая здесь по праву. Голос высокой травы подпевает Вам, и тамтамы ритмично барабанят победную песнь о самом главном. Кто любил, тот поймёт, о чём я. С неувядающим интересом к Вашему Творчеству». Наконец, осилив эту проникшую в самую глубь его холодного сердца отповедь, он стал пробегать глазами следующие: их оказалось ещё четыре. Одну, написанную некоему Алексею Чарнышеву – на миниатюру «Моя Душа» – он прочитал более внимательно – она пришла вечером в 18:04: «Приветствую, Алексей, душевный Вы, наш. Как приятно, что есть такой Автор – Алексей Чарнышев. Раньше было модно называть подруг «душечками». У А. П. Чехова был такой рассказ с одноимённым названием... Душа-сосуд, вместилище наших чувств-страданий, горечи, любви, счастья, радости, печали. У каждого она разная. Кто-то наделён весельем и позитивом, иному досталась печаль и грусть. Счастье лишь миг в нашей жизни – такими нас создала природа. Но, основа нашей жизни, прежде, всего – любовь. И она должна быть взаимной, и не в тягость. Сложно её найти, очень сложно. Но, верю – счастье есть, и я его нашла. В марте мой Сашка, наконец, вернётся ко мне. И это счастье, которое, я вымолила мучительными годами одиночества... С теплом к Вам, Алексей, и, конечно же, с зелёным сиянием». Последние слова снова ввели его в ярость. Он понимал, что писала она это с одной единственной целью: побольнее уколоть его, заставить задуматься, испытать всё, что испытывала сама, когда ревновала его к тем «****инкам» (как она называла его «читательниц») – с которыми – как ей думалось – он «крутит любовь». И тем не менее, это сильно задело его.
   Следующая рецензия, отправленная всё той же Марии Майнер – уже вечером – в половине седьмого – была короче – но написана с той же долей пафоса, что был свойствен Вере: «Маша, добрый вечер. Я опять к Вам. Не в обиду другим прекрасным авторам этого портала признаюсь – Вы мой Фаворит! Цельная, мятежная натура, гамлетовская Офелия и вероломная Кармен, бойкая гризетка и страстная Клеопатра, воздушная Офелия и неповторимая Нефертити. У каждой женщины своё амплуа. Вы блистательный Поэт, светская Дама, Поэт лирических откровений и великолепный Прозаик, флакон дорогого парфюма и цейлонская Жемчужина. Разность Ваших стилей и сюжетов сродни мощному урагану кипящих страстей. Это по плечу не многим, а Вы, способны увлечь читателей за собой. Мы проходим круги Дантова ада вместе с Вами. Вы – нить Ариадны в этом лабиринте выводящей из бездны к свету и звёздам... Недавно в Ютубе мне попалась песня польской певицы Марыли Радович: «В мир мой нагрянула осень, времени грустная веха, и мне хочется всё бросить, сесть в поезд и уехать. Вдаль пусть в окне убегают жёлто-багровые кроны, пусть обо мне все забывают и не звонят телефоны. Сядь в любой поезд, будь ты как ветер, и не заботься ты о билете. Листик зелёный зажми ты в ладони – прошлое больше тебя не догонит!» Всё в жизни забывается. И полу-встречи – тоже. Не на ту станцию вышла, и имя ей теперь – Забвение. Жду и надеюсь на встречу с тем, кто не обманет и не предаст. Еду на конечную станцию – Счастье... С теплом и искренним уважением». Это сообщение – заставило его задуматься; на глаза навернулись слёзы – они слепили и предательски наполняли сознание теми сентиментальными мыслями, от которых он стремился избавиться, чтобы снова не попасть под влияние чувства – что зарождается сначала в голове, потом проникает в сердце, а затем – овладев тобой – беспощадно убивает. Он не желал испытывать этого снова, а потому – заставил себя подавить эмоции – начинавшие «выползать» из него как черви из-под земли.
   Прочитав написанные Верой за день рецензии, он пришёл к выводу, который заставил его усомниться, будто это она «отдала приказ» убить доктора. Не могла она быть настолько хладнокровной, думал он, чтобы – убив человека – потом, как ни в чём не бывало писать такие чувственные отзывы, строившиеся на романтике, книжной философии, флирте и том скабрёзном юморе – так свойственном ей. Человек, задумавший убийство – мыслит иначе. А может, он плохо её знал…
   Часы на каминной полке пробили восемь раз. Данилов вздрогнул. Потом снова сосредоточил взгляд на экране ноутбука – сверкавшем в темноте яркими вспышками. Он вышел на страницу «Интересного Прозерленда» – то, чего он надеялся найти – по-прежнему не было. Он вышел на страницу Эвы Шервуд, которая пока была открытой – хитрая лиса продолжала «пасти» его. Страница Салбиной была закрыта; ничего нового не появлялось и у графини де Морье; Вероника молчала; Мария Майнер, Лилия Данакова, Лера Карповна вкупе с Фросей и Гомером – так же пока игнорировали «своего любимца». Генерал… «Тоскуя» внезапным исчезновением жены – он продолжал флиртовать с Верой. Мысли о генерале напомнили ему о страницах дневника, что лежали на столе. Необходимо во что бы то ни стало дочитать их, думал Данилов, постукивая пальцам по кромке стола; сопоставить факты и, проявляя интуицию и проницательность, шаг за шагом подкрасться к истине… К чему он и приступил: выключив ноутбук, он собрал листы, прихватил сигареты, бутылку и, включив свет – пошёл к кровати. Устроившись поудобнее, он нашёл страницу, на которой остановился и углубился в чтение, время от времени прерываясь, чтобы закурить сигарету или наполнить бокал.

  … Тогда, на вопрос Алексея: «хочу ли я оставить ребёнка» – я не знала что ответить. То есть, я давно решила, что хочу его оставить, но, боялась ему признаться – это означало, что он должен был взять ответственность за воспитание чужого ребёнка на себя, если бы я осталась в его доме (ведь пойти мне было некуда, и он знал это). Словно поняв мою нерешительность, он, всё так же хмуря брови с видом человека, который давно принял решение и теперь собирался высказать его, произнёс: «Если ты решишь оставить ребёнка, я готов принять его. Оставайся со мной. Я стану ему отцом…»
   Когда эти слова коснулись моего слуха и дошли до сознания, я не могла сдержать слёз; они хлынули горячим потоком; они слепили мне глаза, обжигали щёки и заливали грудь. Я бросилась на пол, припала к ногам Алексея и разрыдалась. Но это были слёзы радости, а не горя – впервые в жизни кто-то пошёл мне навстречу, протянул руку с единственным желанием – помочь, поддержать, стать опорой (называйте, как хотите)… Внезапно я ощутила его твёрдую, мужскую ладонь у себя на голове; он осторожно гладил мои волосы, но ничего при этом не говорил – его уста были сомкнуты (он понимал моё состояние), а в глазах стояли слёзы – скупые мужские слёзы. Мужчинам не пристало выказывать свои эмоции, в отличие от нас – женщин. Я увидела его глаза, когда подняла голову, и тихо, одними губами прошептала: «Спасибо», тогда и заметила – его глаза так же были переполнены влагой. И в это мгновение, я почувствовала себя счастливой вдвойне!..
   Так, я осталась жить в доме Алексея. Через шесть месяцев родился малыш. Мы назвали его – Глеб. Не знаю, почему Алексей предложил это имя. Но я не стала спорить. Невозможно выразить словами, что я чувствовала, понимая, что он не оставит меня. Он дал ему свою фамилию и окружил нас заботой и вниманием. Он был добр и ласков со мной, а к малышу относился так, словно это был его родной ребёнок. Невозможно описать и тех эмоций, что переполняли меня, когда я видела, как склонившись над кроваткой, Алексей звенит побрякушками, строит смешные рожицы, а малыш – болтая ножками, тянет к нему свои маленькие ручонки и улыбается, звонко повизгивая… Я не могла смотреть на это без слёз и часто выбегала из детской; я закрывалась в нашей спальне, или выходила на крыльцо и… рыдала, как девочка, которой сообщили, что самый красивый мальчик их школы – страстно влюблён в неё. Впрочем, нет, это определение не подходит к тем чувствам, что я испытывала – это было что-то иное, чего я не в состоянии объяснить… Я плакала, но, то были слёзы радости, слёзы счастья! Никогда ещё я не была так счастлива, как в те годы, пока рос наш малыш. Иногда мне казалось – я не заслуживаю этого так неожиданно свалившегося на меня счастья, но утешала себя тем, что Всемогущий Господь, внемля моим страданиям, что мне довелось пережить, сжалился надо мной и послал этот Подарок, которым был – уютный дом, любящий муж и наш ребёнок.
   Вскоре мы с Алексеем поженились и переехали в этот город. Часто спрашиваю себя: почему он решил увезти меня? Боялся что мой отец (однажды он встретился с ним) станет преследовать нас и разрушит наше счастье? Возможно. Но теперь я не хочу об этом вспоминать. Отец отрёкся от меня, и я нисколько не жалею. Наконец-то я обрела другую жизнь в другой семье, в другом городе, с другим мужчиной, который стал моим мужем и отцом моему ребёнку.
   Уже здесь родился наш второй ребёнок, но уже от Алексея. Мы назвали его Сергеем – в честь отца Алексея. Я не могу передать, как он радовался, когда я сказала ему, что он станет отцом. Казалось, его счастью нет предела, ещё мгновение, и он взорвётся от переполнявших его чувств. Он буквально носил меня на руках, и делал всё, чтобы мы ни в чём не нуждались. И я снова вспомнила тот день, когда сидела на полу, обхватив руками его колени и рыдала… Нет, к старшему он не изменил отношения. Он был так же внимателен и добр к нему, как и прежде. Дети не чувствовали различия – он любил их одинаково – как если бы они оба были его. Это была ещё одна положительная черта в характере Алексея.
   Дом, жена, дети! Ведь, в конце концов, ради них и живёт человек – живой человек, а не праздный мечтатель. Очаровательная, нежная женщина – друг и товарищ, готовый в любую минуту придти на помощь, а если надо, – то и утешить. А рядом с ней маленькие головки, я слышу их тоненькие голоса, вопрошающие о тайнах жизни. И я несу за всех за них ответственность, и жизнь моя наполнена смыслом. О чём ещё можно мечтать? На что ещё можно надеяться? Все наши грёзы и честолюбивые помыслы –  всего лишь призрачные фантомы, плавающие в утреннем тумане и тающие в лучах восходящего солнца…
   Но постепенно наши отношения стали портится. Видимо истёк тот срок – те пять лет, – в течение которых, и длится любовь. Как это случилось и с чего началось? – задаю себе эти вопросы и не нахожу ответа. Почему он замкнулся в себе, стал нелюдим, молчалив. По вечерам он уходил на вечернюю пробежку и подолгу отсутствовал, потом приходил, переодевался, принимал душ и закрывался в кабинете, никого туда не пуская, а если я пыталась задавать вопросы – он сердился, а однажды даже накричал на меня.
   Казалось, к нам в дом вползла какая-то гадкая, жестокая тварь и встала между нами. С тех пор мы словно не видели друг друга, мне казалось, что один смотрит в глаза другого, а на самом деле на него злобно смотрит жуткий призрак. Во мне крепла уверенность в реальности существования этой гадины, и мне казалось, что я могу очертить в воздухе её контуры, что я ощущаю холодок, когда она пробегает мимо. Эта гадина таилась в наших комнатах, готовая в любой момент просунуть свою злорадно ухмыляющуюся морду между нами. Вот она подползает ко мне и что-то вкрадчиво нашептывает на ухо; а вот она подлетает к Алексею, затыкает ему рот и рявкает – вроде бы его голосом, а вроде бы и не его. Иногда я слышала, как эта тварь, забившись куда-нибудь под шкаф, гнусно хихикает. И по сей день, я вижу, как она бесшумно крадётся за мужчиной и женщиной, шагающими по жизни рука об руку; терпеливо выжидая мгновение, когда можно будет просунуть…

   Переворачивая лист, он не смог удержать ухмылки. «Откуда она набралась этой философской мути», – подумал он и приступил к пятому листу.
               
… между ними свою гадкую морду. Я читаю любовный роман и знаю, что эта тварь читает вместе со мной: я чувствую её у себя за спиной и слышу подленький смех. Герои романа объясняются в любви, но до меня не доносятся их страстные признания – в неверном свете вечерних сумерек я вижу всё ту же притаившуюся гадину. Вот герои, взявшись за руки, идут по залитой лунным светом дорожке, и она тут же устремляется им вслед. А имя этого призрачного чудовища – Тень Угасшей Любви. Что же делать? Бежать, или всё же вступить в его пределы? В долине, где его обитель, страшно – крутом мрак, пути не видно. Но надо помнить: это испытание водой и огнём, которое посылает нам Любовь, и если ты веришь – оно тебе не страшно. Горят и тонут лишь маловеры и отступники. А в конце тёмного ущелья – солнечная долина, где вы со своим любимым вновь обретаете друг друга. Иногда я так думала, и мне до боли в груди хотелось верить в это. Но, увы, то было сильнее меня, и я, как и любой слабый человек, впитавший с детства столько зла, сколько впитала я – бессилен перед той реальностью, которую нам посылает жестокая Судьба, карающая нас своим холодным мечом.
   Так наши с Алексеем отношения переросли в иное русло – мы стали отдаляться друг от друга всё дальше и дальше; он будто ушёл в себя как в панцирь, и мне становилось всё труднее находить с ним общий язык. С утра – поднявшись ни свет, ни заря – он совершал пробежку, принимал душ, завтракал, а после запирался у себя в кабинете, где проводил почти весь день, иной раз не выходил даже к обеду, и лишь вечером – за ужином – я снова могла видеть его – бледного, осунувшегося, с уставшими, воспалёнными глазами. Он словно держал в голове какую-то мысль которой не хотел делиться со мной или не мог, опасаясь, что я не пойму его, хотя все эти годы я старалась поддержать его, понять и не спорить с ним (сказывалось моё воспитание в семье), чтобы он не чувствовал себя как те мужчины, что женятся на женщинах со  вздорным характером. Я же старалась стать ему не просто хорошей женой, а верным, преданным другом...
   Временами мне казалось, что он болен – ведь ему уже было почти семьдесят. Не знаю, как я решилась, но однажды задала ему этот вопрос; он лишь махнул рукой и снова заперся в кабинете, оставив меня и дальше пребывать в неведении.
   Несмотря на это, с детьми он по-прежнему был ласков и внимателен, с годами всё больше привязываясь к ним; он играл с ними, выводил на прогулку, часто они вместе выезжали за город, он задаривал их подарками и они ни в чём не нуждались. А когда старший пошёл в школу, Алексей и здесь проявил себя как истинный отец – на это я не могла жаловаться. Переменился он лишь ко мне… Часто мне в голову закрадывалась мысль: наверное, сказывался его возраст: зная что далеко не молод (наша разница в возрасте почти тридцать с лишним лет), он, вероятно, чувствовал, что перестал удовлетворять меня как женщину, хотя до сих пор, был бодр и активен, но, наверное, ему казалось, что он слишком стар для меня и уже не в состоянии дать мне то, что мог дать мужчина более молодой. И не только в плане секса… Не знаю… Если бы знать, что дело в этом, я бы конечно успокоила его. Хотя секс здесь тоже играет не последнюю роль – как для женщины, так и для мужчины. Может, дело в его половой активности… Естественно, заговорить об этом я никогда бы не решилась – у меня не хватило бы духу затронуть  т а к у ю  тему. И не только в силу моей застенчивости и «пуританского воспитания». Нет, я могла бы оскорбить его, как мужчину, приди я к решению затронуть этот вопрос…

   Переворачивая лист, Данилов снова усмехнулся.

   Так мы подошли к восьмилетнему рубежу нашего брака. Дети подросли. На будущий год Серёжа пойдёт в школу. Чувствуя свою ответственность, я продолжала быть любящей женой и заботливой матерью. Я была верна Алексею и несла бремя повседневных забот как то и надлежит верной, преданной своему мужу и детям жене и матери. Делала ли я это в знак благодарности ему, или же по своей собственной воле – трудно сказать. Последнее время я и сама не знала, чего я хочу, а потому всецело посвящала себя заботой о детях, хотя эта роль часто мне надоедала, но я старалась не показывать виду, что чем-то озабочена и продолжала играть свою роль до конца. Внезапную перемену ко мне Алексея я стала воспринимать просто, словно это было явление временное, которое должно было вскоре пройти. Это как простуда – неделя и ты снова здоров, надо лишь принимать лекарства и соблюдать режим. Моим же лекарством – было моё терпение…
   Всё это время, пока длился наш брак, мы вели уединённый образ жизни; у нас в доме никогда не было гостей, не считая тех немногих приятелей Алексея, которые время от времени посещали нас. Когда Алексей не встречался с друзьями и не проводил время с нами (со мной и детьми), он запирался в кабинете, сочинял стихи и небольшие рассказы, в которых большей частью описывал всё, что переживал в молодые годы: служба в армии, работа в части, где служил, когда демобилизовался; описывал свою спортивную карьеру и, разные смешные, юмористические вещи, которые, признаться, мне очень нравились. Бывало, он читал мне вслух, а я, сидя на диване, поджав под себя ноги, с интересом слушала его, мило посмеиваясь, отчего он хмурился, и, не скрывая возмущения, спрашивал: «чего я нахожу смешного в таких, казалось бы серьёзных вещах?» Вообще, по моему мнению – он довольно-таки талантливый прозаик, насколько я могу судить, сама не владея литературным слогом. Вот, возможно здесь и скрывался ответ: он переживал, что не сумел реализовать себя как писатель; прошли годы, он состарился, а никто так и не оценил его талант. Может поэтому, он и стал выставлять свои произведения на том литературном сайте, которым пользуются другие жители нашего города. В том числе, и  т а  женщина.

   Последнее слово заставило его замереть. «Т а  ж е н щ и н а» – кого она имела в виду? А может, я ошибся и это не… – мысль, как тонкая нить – внезапно оборвалась, и, словно что-то таинственное – сверхъестественное – зародившееся внутри – вынудило его читать дальше.

   Как я говорила: я давно свыклась с тем, что Алексей перестал обращать на меня внимание, как на женщину; я стала для него чем-то само собой разумеющимся – чем-то, к чему он давно привык – как к вещи: она ему не нужна, но он не торопится выбросить её, потому что привык к ней. Это стало для меня естественным (я знаю, многие женщины сталкиваются с этим). Но один случай, в буквальном смысле перевернул всю мою жизнь…
   В прошлом году умер брат Алексея. Кирилл старше Алексея на семь лет. Он жил в другом городе, и я знала о нём только из рассказов мужа. Сам он никогда не был у нас, да и Алексей, предпочитавший замкнутый образ жизни, давно не навещал его. Кирилл оставил ему «кое-какое наследство» – как выразился Алексей, ставя меня в известность, что теперь у нас появятся «лишние деньги», которые он собирался вложить в обустройство нашего дома; сменить сантехнику, подвести трубы, кое-что перестроить, короче, всё это меня не особо волновало, а потому я не вникала. Муж принял решение – моё же дело – следовать ему…
   Осенью, на время ремонта мы перебрались в отель…

   Он чуть было не выронил лист; та мысль, что неожиданно подкралась к нему несколько минут назад – снова овладела им. Он принялся читать дальше.

 – …тот, что недавно был построен на деньги муниципалитета. Надо сказать: нам повезло с мэром; наш город разительно отличается от других, где всё брошено на самотёк, а люди живут предоставленные самим себе, в особенности старики – как хочешь, так и выживай, – насколько я могу судить, как женщина. Хотя политика не…

   Отбросив и этот лист, он взял следующий – это был уже шестой.

… мой конёк, но я часто прислушивалась к словам мужа, ни разу, не отозвавшегося плохо, ни о мэре, ни о его работе. Только фамилия у него довольно странная – Вороватый. Звучит, как насмешка, и совсем не подходит человеку, делавшему всё, чтобы жители Прозерленда ни в чём не нуждались. Иногда задаюсь вопросом: где он берёт средства на всё  э т о…
   Итак, мы поселились в отеле, в шикарном номере со всеми удобствами. Сколько Алексей заплатил за всю эту роскошь – я не спрашивала – он не любил когда я заводила речь о наших расходах; скуп он не был, но деньги берёг, хотя и баловал детей. Заселились мы в середине октября. Обслуживание было превосходным; о соседях я тоже не могу сказать ничего плохого. Царившие там – тишина и покой – действовали на меня успокаивающе, и я постепенно стала приходить в себя (волнение за Алексея сильно сказывалось на моём физическом состоянии). Когда муж не занимался делами, связанными с ремонтом, он подолгу засиживался в столовой с другими постояльцами, и в номер поднимался, когда я была уже в своей постели. Мы давно не спали вместе. Алексей считал, что в его возрасте спать с женщиной младше его на 33 года – равносильно извращению. Это был его бзик, но я и здесь не спорила с ним. Со своего места, когда он входил в номер, я видела, как он садился за стол, включал лампу и склонялся над тетрадью, которая служила ему черновиком – в неё он и записывал свои стихи и рассказы. Я мечтала, как утром он разбудит меня, присядет на край кровати и начнёт читать то, что написал ночью – как Владимир Высоцкий читал Марине Влади свои стихи – которые так же писал ночью. Но этой моей мечте так и не суждено было осуществиться…
   Дети, когда были не в школе – резвились на площадке близ отеля – или бегали по зданию – «изучая» его, а потом (уже в номере) делились своими впечатлениями. Часто я слышала доносившийся из соседнего номера – что находился напротив нас – непонятный шум; казалось, там что-то бьют или бросают; я слышала громкие голоса, крики, а иногда до моего слуха доносился стон. Если бы тогда знать, что тот номер сыграет в моей жизни такую значительную роль.
   Так, я встретила того мальчика. Это он жил в номере по соседству, и ругался со своей девушкой, а после – буянил – об этом я узнала чуть позже…

   «Со своей девушкой». Если она имеет в виду Веру, – пронеслось у него в голове, – значит, она знает её. И она вовсе не Вера… Я ошибся?» Сжимая стопку листов во влажной ладони, он медленно опустил глаза вниз; в голове мелькнула мысль: «Как же дорого моя ошибка обошлась доктору».

   Признаться, вначале он мне не понравился – читал он дальше, – молодой, холёный, вечно пьяный, держится особняком, а какие взгляды он пускал на постоялиц; создавалось впечатление: он либо бабник, либо страшно неуверенный в себе мальчик, за сумбурной внешностью которого и повадками Дон Жуана, скрывалась добрая, ранимая душа.
   Впервые я обратила на него внимание в ту ночь – первого января. Тогда весь город собрался на  площади напротив здания городской мэрии. Началась грандиозная гулянка с различного рода представлениями, был накрыт большой стол с разнообразными закусками и спиртным. Признаться, я была шокирована таким изобилием. Вот тут я его и увидела; он шёл со стороны канала и поднялся к нам – в самую гущу событий. В руке он держал полупустую бутылку и был сильно пьян. Сначала я обратила внимание, как он был одет: узкие джинсы, белый полушубок, намотанный на шею шарф, чёрные сапоги на высоком каблуке (не знаю, где он откопал такие). Копна чёрных волос, лежавших пробором – развевалась на ветру. Я пригляделась к нему: высокий, с тонкой талией, узкими бёдрами, приятными чертами лица – мне он показался довольно-таки симпатичным милым мальчиком (иного определения я не нахожу). Но больше всего мне запомнились его глаза – они горели огнём, как у безумца – большие, воспалённые глаза безумца. Именно – безумца! Позже, я поняла, что не ошиблась – он действительно был безумен. На влажных губах застыла холодная ухмылка; движения были неровные, резкие, он едва передвигал ноги; в левой руке он держал бутылку, а правой делал непонятные жесты; он словно подражал какому-то артисту – какому, я не берусь сказать. Мне показалось, он «играет на публику», с единственным желанием, чтобы на него обратили внимание. Вероятно, в детстве он слишком мало его получал, как со стороны родителей, так и со стороны сверстников, и вот теперь старается восполнить этот пробел. А впрочем, я могу ошибаться.
   Мы с Алексеем сидели за столом в самом конце, дети были на площади – смотрели представление, а мы наблюдали за ним из-за стола: медведи, карлики, акробаты и даже цыгане – представали перед нашими взорами, открывая нам свой волшебный мир. Антон Иванович не поскупился и на этот раз… Я заметила, как все присутствующие на площади неожиданно замерли; в следующее мгновение, я увидела высокую женщину в шубе и платке, на ногах у неё были надеты валенки (мне это показалось довольно странным). Позади этой женщины расположилась группа молодых цыган с гитарами наперевес. Я обратила внимание на того молодого человека; он смотрел на женщину так, словно давно знал её, но… забыл, и теперь пытался вспомнить – именно таким был его взгляд. Вообще, он казался каким-то несобранным, я бы даже сказала – растерянным; он будто оказался в незнакомом месте и не знал, как выбраться из него. Потом он назвал её имя. Я до сих пор помню его: «Вера». Но произнёс его так, словно спрашивал: «Вера?». Мне показалось это странным. Он то ли обознался, то ли… Не знаю, всё это очень нелепо и покрыто мраком тайны, которую, он (мне так думается) и пытается разгадать, оттого такой рассеянный… Женщина что-то сказала ему, потом подала знак стоявшим позади неё музыкантам и они заиграли, а она запела – пронзительно, с выражением – так, что я ощутила холодок, пронёсшийся по всему телу. Этот холод (и я берусь это утверждать) исходил от неё самой, она будто была пропитана им насквозь, как Снежная Королева. Пока она пела, молодой человек не отрывал от неё своего безумного взгляда. Песня длилась минут пять – не больше. Когда она кончила петь, его окликнули – голос доносился со стороны стола. Он обернулся. Я тоже посмотрела в ту сторону, куда смотрел он, а когда мы с ним, почти одновременно снова перевели глаза в сторону женщины – ни её, ни цыган – уже не было…
   Молодого человека окликнул какой-то старичок – я его не знаю. С тем же растерянным видом он подошёл к столу и занял свободное место напротив старичка. Они стали о чём-то разговаривать, но я не слышала – мы с Алексеем сидели слишком далеко… Потом здание мэрии осветилось огнями и на балконе показался Антон Иванович в сопровождении своего заместителя. Он поздравил жителей города с новым годом и поделился планами, которые собирался реализовать в наступившем году. Потом, кто-то из присутствующих встал из-за стола и попросил «дать слово» какому-то Дельгадо. Как оказалось – это и был тот молодой человек.
   Подставили лестницу, он взобрался по ней на балкон и встал рядом с нашим мэром и высоким мужчиной – если я не ошибаюсь – это был его заместитель. И тут началось… Я не берусь повторить слова, что посыпались из его пьяных уст, когда он… «обличал» мэра в преступлениях, о которых никто из нас даже подумать не смел. Мне сразу стало ясно: он в городе недавно, и не знает, что мэр делает всё, чтобы жители города ни в чём не нуждались. Бедный…

   На губах Данилова опять возникла усмешка, когда он переворачивал лист, но дальше читать не стал – теперь ему всё стало ясно: он ошибся – это не Вера; чем дальше он продвигался, тем отчётливее осознавал это. Слова: «Океан», «Космос», «Вселенная» – которые так часто повторяла Вера – не выходили у него из головы. Именно эти слова и ввели его в заблуждение. Если бы он не поспешил с выводами – доктор теперь был бы жив, и эта нелепая смерть сейчас не лежала бы в его душе тяжёлым грузом вины.
   Внезапно овладевшая им усталость, заставила его прервать чтение; лист выпал из рук и через минуту он погрузился в сон.