Три кумирни. Дух-манипулятор

Готовиться к следующему спектаклю начали ещё с полудня.
Разогревались, делали растяжку, распевались, повторяли акробатические номера. С шести вечера начали гримироваться. Сидя перед мутным зеркалом, засиженным мухами, Ли Вэй смог наконец разглядеть своё лицо. Было непривычно видеть в отражении чужое лицо. Впрочем, ничего особенного в лице, которое отражалось, не было. Отражение показывало обыкновенного китайского юношу лет двадцати–двадцати четырёх. Во всяком случае, Ли Вэй не знал об этом юноше ничего. Он не знал, откуда приехал человек, в теле которого он сейчас находился, из какой провинции Китая и какая нужда заставила его бросить родных и уехать в чужую страну и чужой город. Юноша понял: человек, в теле которого он сейчас был, приехал во Владивосток не один, а с несколькими друзьями. Один из этих друзей сидел сейчас рядом с Ли Вэем и гримировался. Пока Ли Вэй формулировал в голове наводящие вопросы, друг закончил гримироваться и пошёл отрабатывать сложное упражнение акробатики. Сегодня был понедельник, и публики ожидалось мало. Впрочем, бездельники, слоняющиеся вокруг театра, всегда находились. Спектакль начался, это был не тот спектакль, во время которого Ли Вэй увидел Анну. Сегодня он играл не главного героя — гордого юношу-воина, а царя, вернее императора. Друг, который закончил гримироваться первым, подошёл к Ли Вэю, который ждал своего выхода, хлопнул его по плечу и завистливо улыбнулся.
«— Роль царя проще, чем роль героя или его антагониста», — сказал он.
Друг играл как раз сегодня отрицательного героя. Кто играл роль положительного героя, Ли Вэй пока не понял — он не очень-то разобрался пока в составе труппы. Но в любом случае роль отрицательного героя была не менее сложной, чем роль положительного героя. Спектакль начался. Высокие голоса и какофония оркестра заполнили зал, вмещающий четыреста мест. В основном были заняты дешёвые места на галёрке. Впрочем, несколько человек занимали дорогие места. Столы, где зрители могли выпить чаю и поесть, были пусты — неделя только начиналась. Роль царя, вернее императора, действительно была проще, но это не значило, что Ли Вэй мог просто сидеть на троне и ничего не делать. Время от времени, по ходу пьесы, император вскакивал, делал пассы руками и ногами, что-то говорил и пел, а потом снова садился на место. Неожиданно самым сложным оказалось представление. Каждый герой спектакля перед тем, как начать свою игру, должен был представиться, дать краткую характеристику себе и своему герою. К счастью, Ли Вэй был человеком XXI века и умел хорошо формулировать свои мысли даже не зная сути, и поэтому легко вышел из положения и даже сорвал аплодисменты. Информацию о себе он дал обтекаемую, а информацию о роли, которую он играл, ему вообще было легко сформулировать. За свою жизнь он с детства пересмотрел вероятно сотни таких представлений пекинской оперы, и поэтому дать характеристику императору ему не составило труда. Тем более, что, как он понял, сюжет спектакля строился на народном сказании о героях, злодеях и императорах. Судьба благословенно отнеслась к герою нашей книги. Если бы сегодня Ли Вэю пришлось играть главного героя или его антагониста, ему было бы тяжелее, чем вчера. Юноше казалось, что с каждым часом он всё больше вытесняет из себя жизнь и воспоминания человека, в чьё тело он без разрешения вошёл вчера. Если вчера это тело могло играть спектакль, не соотносясь с разумом Ли Вэя, то сегодня оно понемногу сдавало свои позиции. Раздался стук. Распорядитель поднял руку — этот жест означал, что игру актёров нужно поставить ненадолго на паузу, потому что в зал вошёл опоздавший зритель, и не просто зритель, а зритель с большим кошельком. Пока зритель и его семья усаживались на дорогие места, пока им приносили чай и еду, прошло минут десять. Ли Вэй перевёл взгляд на основную массу зрителей — тех, кто сидел на галёрке. Удивительно, но люди не роптали. Видимо, такая пауза была привычной для них. Свою роль сыграло и то, что на галёрке появились молодые юноши, почти дети — обслуга спектакля. Эти ребята, чтобы сгладить незапланированный перерыв, вручили каждому зрителю на галёрке маленький подарок. Наконец распорядитель дал знак. Спектакль, чуть усечённый, начался сначала. Это было сделано для того, чтобы пришедшие богатые зрители не потеряли нить действия. Галёрка была не против. А затем случилось что-то странное. Вдруг все застыли. Ли Вэй не сразу это понял: он о чём-то задумался. Отец семейства замер, не донеся чай до рта, его жена застыла, даже шелуха от семечек, которую она только что выплюнула на пол, тоже застыла, повиснув в воздухе. В зале воцарилась тишина — не просто отсутствие звуков, а тишина, от которой звенело в ушах. Ни один актёр не шелохнулся. Лицо главного героя, застывшего в полупоклоне, казалось теперь вырезанным из дерева. Руки музыкантов зависли над инструментами, как будто в воздухе застыли невидимые ноты. Даже запахи — пот, краска, чай — перестали двигаться, будто весь воздух превратился в застывшую смолу. Ли Вэю показалось, что за секунду до остановки времени он успел заметить нечто странное: в зале, у самого потолка, вспыхнула тонкая тень, похожая на перекрещённую паутину. Только это была не паутина, а нити. И тогда Ли Вэй понял: залом стал управлять древний дух-манипулятор. Это был не просто призрак и не просто демон-мотылёк. Это был дух-кукла, дух-марионеток, который в старину вселялся в китайских кукольных театрах, оживляя деревянные тела шёпотом и взглядом. Говорили, что в нижнем мире существует «Куйлэй» — тот, кто сам был сделан из костей, нитей и забытых имён и затем превратился в хозяина всех, кто когда-либо ступал на сцену. Сейчас он был в этом зале. Невидимый, но присутствующий. Ли Вэй ощущал, как в воздухе протянулись тонкие нити, цепляющиеся за швы костюмов, за древние кольца, за инструменты, за руки актёров и зрителей. Каждый человек в зале стал для духа куклой, чьи движения он мог запрограммировать одной мыслью. И вот, когда Ли Вэй уже хотел открыть рот, чтобы закричать, — все тела двинулись разом. Головы актёров плавно повернулись к нему. Руки, которые только что были заняты музыкальными инструментами или реквизитом, медленно поднялись вверх, как будто невидимый кукольник дёрнул за верёвки. Глаза тех, кто сидел на галёрке, замигали в одинаковом ритме. Ли Вэй почувствовал, как тяжелеет собственное тело. Внутри, где-то глубоко, в позвоночник и шею будто врезались невидимые крюки. Он ощутил, как его плечо слегка подрагивает, как будто кто-то неведомый проверяет, насколько туго натянута его нить. Губы распорядителя открылись, но голос, который вырвался из его рта, звучал чуждым хором — сразу несколькими голосами, как если бы в его груди сидело сразу несколько духов-марионеточников.
— Поднимитесь… — прошептал зал, как будто весь хором, и в этом шёпоте звучало что-то нечеловеческое, маслянисто-резонирующее. Лёгкие оперные мелодии, которые ещё недавно радовали уши, теперь превратились в странный механический звук, будто инструменты не играли музыку, а повиновались чужому разуму. Ли Вэй понял: это не спектакль, это ритуал. И он — единственный, кто ещё не до конца превратился в марионетку. Но дух-манипулятор уже тянул нити к нему.
Ли Вэй почувствовал, как липкий холод медленно проникает в сознание, словно кто-то обматывает его мозг невидимыми нитями. Тела в зале, будто вырезанные из одного куска дерева, одновременно сделали шаг вперёд, разворачиваясь к нему. Глаза — сотня глаз — уставились на него, но в них не было ни страха, ни интереса, только хладнокровное, механическое ожидание команды. Между зрителями и актёрами больше не было различия: все стали марионетками одного древнего духа-кукловода. Ли Вэй попытался отступить, но ноги не слушались. Он ощутил, как внутри грудной клетки что-то ёкнуло, как будто невидимая рука сжала сердце.
«Это он… — мелькнуло в голове. — Дух-манипулятор. Тот, кто хочет моё тело… или то, что я ношу на теле.» В этот момент что-то вспомнилось — давно забытая просьба, глухое предупреждение, почти шёпот, услышанный в детстве от старого костюмера, когда он играл в детском спектакле:
«Если когда-нибудь почувствуешь, что тебя тянут за невидимые нити, не дай им коснуться тебя…». Ли Вэй с трудом сдвинулся — всего на полшага, но этого хватило, чтобы его пальцы нащупали медальон под одеждой. Он висел у него на шее с тех пор, как он вошёл в это тело — тяжёлый, вырезанный из тёмного металла, с гравировкой, которую Ли Вэй так и не сумел до конца разобрать. Глубокие черты образовывали фигуру человека в доспехах, с опущенным мечом, но глаза были вырезаны так, что казались живыми. «Именно этот медальон ему нужен… — подумал Ли Вэй». Дух-манипулятор это почувствовал. Воздух в зале сгустился, как если бы сотни невидимых кукольников одновременно потянули за нити. Ли Вэя резко дёрнуло вперёд, но он вцепился рукой в медальон, прижав его к груди. Жёсткий край врезался в кожу, и боль вернула ему на мгновение контроль.
— Отдай… — раздался голос, не один, но и не хор, а единый шёпот, вырванный из всех ртов сразу. Ли Вэй почувствовал, как нити натягиваются сильнее. В голове полыхнули чужие образы: деревянные куклы, висящие в заброшенном театре; толпы людей, стоящие в одинаковой позе, с одинаковыми, пустыми лицами; древний кукольник, сидящий в темноте и тянущий за невидимые верёвки. «Он хочет медальон… хочет силу, что в нём заключена…». Собрав волю в кулак, Ли Вэй рванул в сторону кулис, к гримёрке. Ноги цеплялись одна за другую, но каждый шаг давал новую дрожь в теле, словно он вырывал себя из водоворота. Нити впивались в кожу, рвались, тянули, но медальон жёг грудь, как раскалённый кусок стали. Зрители-марионетки двинулись следом, но не сразу, будто сам дух-манипулятор должен был подумать, как лучше их направить. Их движения стали резче, механическими, с едва заметным скрипом суставов, будто внутри каждого тела кто-то вдруг включил крошечные шестерёнки. Ли Вэй добрался до гримёрки не столько бегом, сколько ползком, сбивая с костюмной вешалки одежду, хватаясь за стены, за стол. В зеркале он увидел своё лицо, но на долю секунды показалось, что в отражении стоит другой — с тяжёлым взглядом, в доспехах, с мечом. Затем Ли Вэй услышал сверху звук дыхания. Где-то в темноте, над сценой, повисло чужое дыхание — тихое, но огромное, как если бы в зале затаился гигантский кукольный мастер. «Ты не уйдёшь», — пронеслось в воздухе, неслышно, но отчётливо ощутимо. Ли Вэй рванул вешалку с костюмами. Ему нужен был особенный костюм, костюм, который одевали редко, лишь на праздник бога Ганди. Среди масок и шёлковых халатов он заметил знакомые фрагменты — тяжёлый шлем, накладную бороду, красный плащ с золотым шитьём. Костюм Гуан-ди. Бога войны, защитника от демонов, покровителя клятв и праведности. Легенды гласили, что в подобных облачениях люди могли часами играть роли, не понимая, как именно они так долго выдерживают роли воинов-богов. Ли Вэй, не разбирая, какая из частей костюма как надевается, натянул всё на себя как попало. Шлем лёг криво, волосы и парик сбились набок, накидка сползала с одного плеча, борода висела криво. Но в момент, когда он сорвал кистень-ленту с груди и рванул к себе, что-то щёлкнуло в медальоне. Тонкий луч тёплого света, почти не видимый глазу, пронзил воздух, коснувшись костюма. Металл на груди вспыхнул, а затем потеплел, будто впитывая в себя самое дыхание костюма Гуан-ди. «Не просто ритуальный костюм… — осознал Ли Вэй. — Здесь много раз играл тот, кто верил… кто сам был куклой, но не Spirit’s puppets, а его защитник…». Нити, тянувшиеся к нему, резко дёрнулись, как если бы дух-марионетка вдруг понял, что его охота перешла в зону запретного. Против него выступил дух, который в этих краях и на этой сцене имел свой собственный статус — не театральный герой, а воин-хранитель. Пол в гримёрке задрожал, как будто кто-то невидимый ударил по древнему барабану. Ли Вэй почувствовал, как что-то вспыхнуло над ним — тень в форме всадника, с развевающейся бородой, с поднятым мечом, прорезающим воздух. «Гуан-ди…» — выдохнул он, не зная, обращается ли он к самому богу или к образу, который впитался в костюм и теперь откликался на медальон. Дух-манипулятор вскрикнул, как будто его ударили по нитям. Зал всколыхнулся: все марионетки одновременно запнулись, словно некто вырвал у духа из рук пульт управления. Кто-то упал, кто-то дёрнулся, как в запоздалом спазме, но главное — движение прекратилось. Ли Вэй почувствовал, как нити, впившиеся в его плечи и шею, вдруг ослабли, как если бы их резко разрезали чьим-то невидимым клинком. Боль отпустила, оставив после себя жгучее, но живое ощущение кожи. Он встал, пошатываясь, сжимая медальон в кулаке. Над сценой клубился тусклый туман, похожий на обрывки перепутанных нитей, медленно развеивающихся в воздухе. Где-то в его глубине мелькнуло лицо — не человека, не лисы, не зверя, а маски, сделанной из слишком тонкого дерева, с трещинами, из которых сочилось тёмное.
— Ты не участвовал… в ритуале… — донёсся уже слабый, хриплый шёпот. — Но ты… носил… меч… На этот раз победа твоя, но мы вернёмся!
Медальон на груди вспыхнул ещё раз, уже ярче, как бы отвечая сам за себя. Ли Вэй почувствовал, как его тело вдруг становится тяжелее, устойчивее, словно он стоит не на полу театральной гримёрки, а на пороге древнего храма. Дух-манипулятор не исчез мгновенно. Он попытался вспомнить, кто раньше управлял этим театром, какими именами его звали, каких кукол он однажды заставил плясать. Но костюм Гуан-ди, хотя и сидел на Ли Вэе криво, будто вырванный из старого спектакля, отсекал пути возврата. Медальон на груди отражал то, что в китайских преданиях называли силой праведного имени, и духу-марионетке больше не было здесь места. Сначала он отпустил зрителей: их тела как будто выдохнули одновременно, сминаясь, кто-то падал обратно на сиденья, кто-то хватался за голову, не понимая, что только что произошло. Потом отпустил музыкантов: их инструменты зарыдали, как будто освободившись от чужой силы, и вспомнили собственный голос, а потом стали свободными актёры. Наконец, с последним хриплым шелестом, дух-манипулятор ушёл — не в сторону дверей, не в землю, а вверх, в тёмные балки над сценой, где когда-то висели куклы, где ещё хранится пыль старых театральных спектаклей. Ли Вэй тяжело опустился на стул у зеркала. В отражении он всё ещё видел себя в костюме Гуан-ди, но теперь лицо выглядело знакомым ему лицом, а не маской. Медальон остыл, но не остыл совсем — он продолжал быть слегка тёплым, как будто напоминая, что связь не оборвалась полностью. «Ты был нужен… а не только мой талант…» — тихо произнёс Ли Вэй, дотронувшись до металлического края. За дверью гримёрки зал всколыхнулся: люди начали оживать, оглядываться, переговариваться, не понимая, почему они вдруг уснули или застыли. Спектакль был прерван, но не разрушен. А дух-манипулятор, потерпевший поражение от человека, который вдруг стал защитником, а не марионеткой, остался в темноте где-то в глубине старых сцен, ждать новой, более хитро спланированной игры. И следующий раз он может уже не ошибиться с выбором.
Распорядитель объявил антракт — его голос прозвучал чуть дрожаще, будто он сам не понимал, почему только что зал застыл, а теперь снова стал живым. Слова «антракт… пять минут…» будто несли в себе отзвук чего-то непередаваемого, как если бы он пытался назвать именем обычный, привычный перерыв, который на самом деле был разрывом во времени. В гримёрку вбежал друг, в разорванном костюме отрицательного героя и с мокрым от пота лицом. Он остановился у порога, переводя взгляд с Ли Вэя на костюм императора, лежащий на полу, а затем на криво надетый костюм Гуан-ди.
— Что за фокусы?! — выкрикнул он, едва не срываясь на крик оперного персонажа. — Почему ты ушёл со сцены?! Мы все застыли, понимаешь?! А ты — раз и в никуда! Ты вообще видел, что творится в зале?!
Ли Вэй поднял на него глаза. Он ещё не мог говорить спокойно — в груди вспыхивало то жаркое, то холодное, как если бы внутри до сих пор ощущались вибрации разрезанных нитей.
— Я… не ушёл, — хрипло ответил он. — Меня… заставили. Друг фыркнул, но в его голосе было не только раздражение.
— Заставили? Кто? Гуан-ди? — он с сарказмом кивнул на костюм Гуан-ди. — О, боги, почему ты сбросил костюм императора и натянул костюм Гуан-ди? Ты вообще понимаешь, что это святое для режиссёра? Костюм Гуан-ди — не просто костюм, это почти реликвия, его даже дублёру главного героя не доверяют!
Ли Вэй медленно прикоснулся к медальону под тканью костюма. Металл был тёплым, но не жгучим, как будто успокоенным.
— Потому что он… — Ли Вэй замялся, подбирая слова, — …он не даёт тем, кто живёт в нитях, касаться тех, кто его носит.
Друг посмотрел на него, как на человека, который только что вышел на сцену и говорит не по сценарию.
— Ты что, с ума сошёл? — почти шёпотом спросил он. — Ты видел, что было в зале? Люди как будто… подёргивались, как куклы… глаза… у всех были одинаковые.
— Потому что это был дух-манипулятор, — тихо, но чётко произнёс Ли Вэй. — Он хотел не меня. Он хотел это. Он указал на медальон.
Друг побледнел, как тот, кто впервые услышал на сцене то, чего не было в либретто.
— Ты… серьёзно?
— Да. И он почти… Ли Вэй не договорил. Из зала наконец донёсся шум — громкий и живой: люди смеялись, спорили, пили чай, кто-то кашлял, кто-то смеялся. Что-то в их голосах было не так, как раньше, но это было живое, непослушное, не отрепетированное. Друг, всё ещё держа руки на бёдрах, тяжело выдохнул.
— Теперь ты ещё и шаман? — попытался он пошутить, но смех получился жалким.
Ли Вэй поправил шлем Гуан-ди, который сидел на его голове криво.
— Нет, — спокойно сказал он. — Просто… я вчера влез в чужое тело без разрешения. А сегодня я впервые понял, что это тело мне не только не принадлежит, но и не даётся в подарок.
Он сделал паузу, глядя в зеркало.
— И, похоже, кто-то в этом театре давно знает, кто я такой.
Друг растерялся, не зная, шутит Ли Вэй или говорит серьёзно.
— …Меня уже ждут на сцене, — Ли Вэй встал, чуть шатаясь. — Скажи распорядителю, что я вернусь… но не как император.
— Но как?! — почти простонал друг. — Костюм Гуан-ди — это другая пьеса! Ты не можешь так просто…
Ли Вэй улыбнулся странной, усталой, но решительной улыбкой.
— Могу. Если дух-манипулятор ещё не ушёл, он вернётся к моему парадному выходу на сцену. А я теперь тот, кто его не боится.
Друг замер с полуоткрытым ртом, окончательно перестав понимать Ли Вэя. А в зале, за тонкой дверью, тихий шум зрителей постепенно превращался в шёпот, в котором уже не было ни синхронных шагов, ни одинаковых взглядов — только смешанные, живые, неуправляемые голоса.