41-я миля. Глава 9

Глава 9. Поля Осипова

Поля Осипова появилась в Китунькино осенью, сразу после уборочной. Шумная, крикливая, стремительная, резкая во всем: в движениях, в разговоре, в решениях и выводах – пополнила ряды «итыировцев», как звали управленцев деревенские. Откуда это странное прозвище залетело в глушь, кто его знает? Но эта, новая, была совершенно уверена, что у нее в руках не столько направление партийного органа, сколько моральный мандат изобличить и перевернуть мир отсталой и несознательной деревни. Казалось, новой итыировке ни на что не хватает времени. Но, тем не менее, она вмешивалась во все, что не только её не касалось, но и не имело к ней просто никакого отношения.

К Осиповой сразу же прилипло прозвище пуля, напрочь вытеснившее в разговорах деревенских имя Поля. И короткая стрижка-то сявеньких, жиденьких, сальных волосиков была под стать имени. Такие стрижки в народе назывались «под польку». Неопрятные волосы были повязаны на пролетарский манер кумачовой, но изрядно мятой косынкой, надвинутой для надежности по самые брови. Тонкие, прозрачные на солнце уши жалостливо торчали из-под туго затянутой косынки, расширяя кверху треугольник скуластого лица, своей лопоухостью энергично завершая общее впечатление некрасивости. И вся она была какая-то остро-колючая, колченогая. Пеллагра да и только. Правда, на деревенский манер произносили как «пилагра», сравнивая её не только с противной болезнью, но ещё и с пилой. Это прозвище, как и два других, тоже к ней прицепилось. И за глаза её называли то Полька-пилагра, то Поля-пуля, то, просто, Полька, ну, разве что только, кроме конторских совхоза.

С ней приехал сынишка непонятного возраста, лет то ли шести, то ли семи. Такой же некрасивый и неопрятный, как его мать, но, в отличие от нее, как будто замерзший, все время сжимающийся в синюшный комочек, изо всех своих силенок пытающийся удержать крохи тепла в тщедушном тельце.

Окся почти бежала в правление, широким шагом, отмахивая левой рукой, как бы в помощь этой спешке, а правой время от времени, подтягивая раскрытой ладонью косынку на место, которая, как на зло, всё время сбивалась на одну сторону и едва держалась на голове. Всё внутри неё клокотало. Волна гнева, негодования, обиды за всю ту несправедливость, которая творилась в жизни, могла бы снести всё и вся, если бы прорвалась наружу. Ну, сколько можно измываться над доярками? Сколько можно душу выматывать.

– Или я её, или она нас! Врёшь! Нас без масла не съешь! Ещё посмотрим – кто кого… – наскакивали мысли одна на другую в голове, где от отчаяния созрел вероломный план, который надо осуществить, обязательно опередив «Пулю».

А вот и правление совхоза. Молодая женщина ураганом ворвалась в кабинет директора, где начиналось утреннее заседание, ожидали только подхода председателя Женсовета и агронома. Окся рухнула грудью на стол и зарыдала. Она сама не ожидала, что вот так вдруг расплачется, тем более что в жизни она была очень скупа на слёзы. Это, наверное, все обиды, до самых краёв переполнившие её за последние годы, прорвали плотину терпения.

– Что с вами? Успокойтесь. Да, объясните же, наконец, что случилось? – директор в замешательстве пытался как-то взять ситуацию под контроль. А Окся, не поднимаясь и продолжая захлёбываться слезами, вцепилась одной рукой в край стола, а кулаком другой в истерике принялась колотить по столешнице.

– Арестуйте меня! В Сибирь отправьте! А, лучше, расстреляйте сразу! И детей, заодно, расстреляйте, чтоб сиротами не мыкались по свету! Ну, сколько можно издеваться? Сколько можно людей терзать?
– Да, объясните, вы толком, что случилось? В чём дело?
– Да, проходу нет от вашего «женсовета». Как жандарм, шныряет по коровнику. Не сегодня – завтра под Сибирь подведёт, – Окся, наконец выпрямилась и, не вытирая слёз, приняла воинственную позу.
– Как это подведёт? Да ещё под Сибирь?
– А так: у меня восемнадцать коров на дойке, и каждой надо вымя помыть, и больше двадцати вёдер молока отнести, да много ещё чего, мне по сторонам зевать некогда. Пока я в одной стороне, она с другой – сунет бутылочку с молоком в ясли под сено. И всё! И ступайте гражданка доярка в Сибирь! А разве углядишь? Ведь восемнадцать коров у меня. У кого больше? Руки отламываются, спина деревенеет. А она всё под юбки норовит залезть. Кто ей дал право обыскивать? Пусть она сначала хоть одну корову сама подоит, – энергично жестикулировала руками доярка в подтверждение своих слов.

Тут в правление влетела разъярённая Осипова. Увидела Оксю, и, аж жилы на висках взбухли, а руки непроизвольно сжались в кулачки так, что костяшки побелели.
– Ах, вот ты где! Ну, сейчас мы с тобой на правлении как раз и разберёмся. Не надо будет посылать за тобой, – и, уже обращаясь к директору, продолжала: – Вы знаете, что она молоко с фермы ворует?
– Окся, вы идите отдыхайте. Идите, мы вас не задерживаем.

Когда дверь за дояркой закрылась, директор ещё с минуту сидел молча за столом с закрытыми глазами, опираясь лбом на ладонь. Выйдя из кабинета, Окся аккуратно притворила дверь, но не до конца, оставив едва заметную щелочку. Демонстративно шумно протопала к выходу и на цыпочках вернулась обратно, чтобы прильнуть ухом к развитию дальнейших событий. Осипова верещала, как стая сорок, изобличая воровство доярок и особенно наглость этой подкулачницы, которую надо отправить в Сибирь, вслед за мужем
– А восемнадцать коров вы доить будете? – не громко, но ставя акцент на каждом слове, даже не спросил, а скорее, прочеканил директор.

На этой фразе дребезжание «женсовета» оборвалось на полуслове. Но только на несколько секунд, пока Поля-пуля ловила, разбежавшиеся от неожиданности, мысли.
– Других найдём.
– Найдите сначала. Она ведь за двоих, а то и троих работает.
– Но это не даёт ей право воровать молоко и отруби. Она ведь ещё и отруби ворует. Видели, какие у неё дети щекастые.
– А вы её поймали? А что дети красивые, так порода такая.
– Я её всё равно поймаю.
– Что-то я запамятовал – вы предъявляли правлению мандат ОГПУ на право проведения обысков у населения? Мне помнится, мы видели только направление Райкома Партии на проведение культурно-просветительной деятельности в целях повышения грамотности и политической сознательности женского населения в деревне. Так?
-–Т-та-а-ак, – слегка заикаясь, повторила Осипова.
– Доложите Правлению, какие мероприятия вами организованы?
– Они несознательные…
– То есть, никакие.
– Завтра утром жду от вас план мероприятий по работе Женсовета.  кстати, и списочный состав Совета захватите тоже.
– Но-о-о…
– Иначе говоря, почти месяц вы занимались чем угодно, только не своими прямыми обязанностями. Жду вас завтра утром, – после короткой паузы решительно, с резкостью в голосе последней фразой завершил диалог Егор Кузьмич.

Тут Окся поняла, что пора исчезать и, как можно, скорее. Если «Пуля» её застанет здесь, мороки не оберёшься.
– Я всё равно её выведу на чистую воду!
– Ну, да... Ну, да…, – покачал головой из стороны в сторону директор, когда дверь с треском захлопнулась за Осиповой. Доярка едва успела схорониться за углом правления, присев на корточки за густым кустом сирени.
– На сегодня, я думаю, достаточно вопросов нарешали, или у кого-то есть желание ещё поговорить? – с усталостью в голосе подвёл итог директор, глядя в стол.

Управленцы молча покинули помещение и быстро разошлись по своим надобностям. А Егор Кузьмич довольно долго сидел молча, погрузившись в свои размышления. Наконец, поднял телефонную трубку и попросил телефонистку соединить его с заместителем секретаря Райкома Партии по идеологической работе.
– Здравствуйте Павел Ефремович.! Вас беспокоит директор совхоза «Солнечный» Гурьянов.
– Здравствуйте Егор Кузьмич! Какая нужда заставила вас обратиться именно ко мне?
– Я по поводу товарища Осиповой…
– Какие жалобы?
– Нет! Что, вы? Очень энергичный, целеустремлённый работник.
– В чём же тогда дело?
– Да вот то-то и оно, что дела, ради которого её прислали, как раз-то и нет. Как мне кажется, цели она свои видит в другом от Женсовета направлении.
– Напишите жалобу, разберём на партактиве.
– Ни в коем случае!
– А чего вы добиваетесь?
– У меня, просто, есть предложение: может её направить на учёбу на партийные курсы какие-нибудь? Её ведь не наказывать, а подучить надо, так сказать, определить ей правильные ориентиры. От таких энергичных работников отказываться – это просто расточительство. Недостаток опыта – не преступление. Зачем же сразу наказывать?
– Ох, и хитёр ты, Егор Кузьмич! Да как же она на учёбу поедет с ребёнком?
– Ну, вопрос с ребёнком мы решим в рабочем порядке, без досмотра мальчишка не останется. А люди с образованием нам в совхозе очень нужны.
– Хорошо. Подумаем, с Обкомом созвонимся, посоветуемся. А насчёт партучёбы идея правильная. Всего доброго.
– До свидания, -– директор положил трубку на рычаг и с облегчением протяжно выдохнул.

На вечернюю дойку он решил пойти в коровник, пообщаться с доярками и позвал с собой зоотехника. Поля Осипова узнала об этом, когда пришла в правление, чтобы доказать свою правоту и тотчас же, бегом помчалась в коровник. Когда она вихрем ворвалась сквозь скрипучие ворота, мужчины что-то негромко обсуждали, а женщины: кто доили, кто мыл вымя очередной корове, кто относил молоко – в общем, всё, как обычно. Окся сидела уже у восьмой коровы, а бутылку с молоком нарочно небрежно спрятала под сено у самого края тринадцатых яслей, чтобы было легче найти. Поля-пуля ворошила сено руками, суетливо перебегая от одной коровы к другой, которые числились за Оксей. Наконец, она торжествующе подняла вверх бутылку с молоком, заткнутую, скрученным в пробочку клочком газеты, специально для этой цели оторванным Оксей в конторе. И то, правда: откуда у доярок газеты?
– Глядите все! Что я говорила? – торжествовала Поля.
– А я, что говорила? – развела руками доярка и хмыкнула с такой ехидностью на лице, что, и директор и зоотехник пришли в замешательство, да ещё эта затычка из газеты.
– Работайте женщины. Продолжайте работу. А мы, давайте-ка пройдём в правление, – взяв под локоток председателя женсовета, директор настойчиво повёл её к выходу.

О чём уж они там говорили, неведомо никому, говорили тихо, но на следующий день Поля Осипова на улице не появилась, даже с «итыировским» бидончиком не пришла в коровник за пайком. А ещё через день из райкома поступила телефонограмма об отзыве её на учёбу.
– А как же Максим? – растерялась Поля.
– Ну, мы попросим Оксю присмотреть за ним.
– Она же ненавидит меня.
– Это вы её невзлюбили почему-то, а она женщина правильная и сына вашего не обидит.

Когда доярка, за которой Гурьянов послал нарочного, появилась в правлении, коммунарка сидела на табуретке, как намокший воробей: руками вцепилась в сиденье по бокам, вся сутулилась, опустив голову, а ноги поджала, оперев их на перекладину табуретки.
– Окся, тут такое дело, товарищ Осипова направляется на учёбу. Мы просим вас позаботиться о её сыне. Пайком на это время совхоз её ребёнка обеспечит. А ты со своими детьми перебирайся пока в комнату Осиповой. За дополнительную работу ты будешь получать дополнительную плату в виде продуктового пайка. Согласна?
– А что ж не согласиться? Где двое, там и третий. Справимся, – ликовала внутренне женщина, но виду не подавала – такая выгода привалила: и в тепле, и с продуктами.
– Ну, вот и договорились. Завтра между дойками и перебирайтесь.

Окся, конечно, предполагала, что Поля-пуля не самая лучшая мать и хозяйка на свете, но то, с чем пришлось столкнуться… Однако не в её правилах было осуждать кого бы то ни было и уж никак, ни с кем не обсуждать чужую жизнь, хотя деревенские кумушки сгорали от любопытства и донимали расспросами.

Молоком были наполнены все имеющиеся в незатейливом хозяйстве ёмкости. Мальчик не успевал выпивать. Мать его, видать, хозяйка была никудышняя, готовить совсем не умела и что делать с получаемым пайком, не знала. Не выпитое, старое молоко, какое скисло, а какое стухло до такой степени, что по запаху было похоже больше на коровяк. Затемно, чтобы никто не увидел и, не дай бог, не пошли бы разговоры, Окся совсем пропавшее молоко слила в ямку, которую колупнула лопатой под большой берёзой, сзади общежития ИТР, в нехоженом месте, и быстренько прикопала землёй. Остальное скисшее, но не до срамоты, молоко она перекипятила и откинула на творог. На сыворотке завела квашню на блины. У этой, коммунарки в красной косынке, было целое богатство: и крупы, и мука, и яички, и масла постного целая трёхчётка, и мыло, причём, не только хозяйственное, но и душистое, розовое. Как можно было довести ребёнка до обморочного состояния при таком изобилии?

Первым делом она сварила пшенную молочную кашу. Максимка, обжигаясь, заглатывал непривычную для него снедь, как изголодавшийся волчонок. И никакие уговоры, есть помедленнее, не доходили до его сознания. Насытившись, он как-то сразу обмяк и уснул прямо за столом. Пока дети ели, Окся успела собрать и замылить в цинковом корыте все нехитрые пожитки нерадивой хозяйки, даже рубашечку с Максимки сняла. Когда детская трапеза закончилась, она перенесла мальчишку на незапрвленную кровать, а сама принялась за уборку. Старший Феденька ей во всём помогал, а младший Коленька сидел в ногах у Максимки и просто наблюдал за происходящим. До вечерней дойки Окся почти с наслаждением потому, что настоящим мылом, а не щёлоком, перестирала всё в хозяйстве Поли, перемыла и посуду, и полы. Управились быстро, хозяйство-то не велико. Когда зашкворчали блины на сковороде, Максик, как звала его мать, проснулся. От аппетиного запаха глаза его засветились счастливой надеждой. Но он успел полакомиться только парой блинков, как был посажен в корыто с горячей водой. Окся, хоть и торопилась к вечерней смене, но вымыла мальчишку самым тщательным образом. Таким чистым он никогда в своей жизни не был. А когда его переодели в свежее, успевшее высохнуть у печки, бельё, малый почувствовал себя просто счастливым. А она едва успела выплеснуть воду из корыта, подтереть полы и допечь блины. В коровник пришлось уже бежать, но всё равно чуть не опоздала, была последней. Сегодня дойка далась тяжеловато. Устала.

– Но, ничего, дальше будет легче. Хавоз-то весь вывезла. А с продуктами, да в тёплой комнате жить легко, – и от этих мыслей как будто новые силы появились.

Максимка теперь ходил чистенький, опрятный, даже плечи как-то расправил, и всегда в компании с Федей и Коленькой. И сопли исчезли – это Окся их камушками выкатала. Когда-то давно она нашла их один на реке, другой на дороге, округлые такие, небольшие, как яички от кур молодок. Камушки нагревались, сколько кожа может вытерпеть, и их катали по больному месту. Сейчас они всё время лежали на печке тёплые. По нескольку раз в день, поначалу Окся, а теперь уже Максик и сам, без напоминаний, брал горячие камушки и катал их по щекам возле носа. Это занятие даже доставляло ему наслаждение, и он продолжал развлекаться с камушками даже, когда простуда исчезла.

Через полтора месяца, когда Поля Осипова вернулась с учёбы, её сына нельзя было узнать: опрятный, румяный, весёлый, сытый. Но не благодарность, а злобная ревность захлестнула мутную душу коммунарки. И почему это у какой-то доярки всё так ловко выходит? И надо же было им столкнуться прямо в правлении, куда Окся зашла получить крупу за досмотр Максима.

– Ну что, отъелись на дармовщинку?
– Почему на дармовщину? Я честно отработала каждую крупинку. Или ты решила, что кто-то бесплатно должен на тебя работать? А вот лектор из города приезжал и говорил, что бесплатно никто не должен работать и каждому надо платить по труду.
– Но ты-то себя не обидела. С лихвой поживилась на моём пайке.
– Знаешь, что, если поглядеть на твоего сына, какой был и какой стал, то с тебя ещё и причитается. Хоть бы спасибо сказала, что от соплей избавила мальчишку.

Вся контора развлекалась перепалкой. На шум вышел директор.
– Осипова, прекратите немедленно! Не позорьтесь перед людьми и не позорьте звание коммуниста. Быстренько отчитайтесь у бухгалтера и зайдите ко мне в кабинет.

Пока председатель Женсовета улаживала дела в конторе, Окся метнулась в общежитие ИТР, которое было с другого крыльца здания, собрала нехитрый скарб, который уместился в пару узлов. Старший сын оделся сам и помог младшему. Видя, что мать сердита, вопросов не задавали, а делали всё молча. Когда они вышли на улицу, чтобы отправиться в барак, в общежитие доярок, вслед за ними выскочил раздетый Максим, вцепился в подол юбки и заревел.

– Не уходи! Я с тобой… Не уходи!
Окся подхватила его на руки, бросив узлы в снег, заботливо укутала полами тулупа и обняла. Он обхватил её руками за шею, изо всех сил прижался и заплакал тихи-тихо и, как-то, обречённо. Ей самой было впору разреветься, так жалко вдруг стало это неприкаянное дитя. Конторские, сначала счетовод, а затем и все остальные подошли к окнам, привлечённые сценой прощания. Когда Поля вышла от директора, тут же присоединилась к любопытствующим. Но увиденное заставило её вылететь на улицу быстрее ветра. Она выхватила сына из объятий Окси, но не удержала на руках, и тот чуть не упал в снег, в последний момент только успела резко притянуть его к себе. Поля-пуля в яростной ненависти сузила глаза.
– Ты что сына против матери настраиваешь? Присосалась к дармовой кормушке! Надеешься через слёзы Максика разжалобить меня? Не выйдет! Я паразитов пролетариата за версту чую.
– Это ты-то пролетариат? Это мы, доярки – пролетариат. А ты, самый, что ни наесть, настоящий паразит на наших руках. Кровопийца! Впилась, как клещ в доярок и сосёшь из нас кровь. Сына домой заведи, раздетый ведь! Простудишь мальчишку, опять соплями захлебнётся. Ничему путному тебя, видать, на курсах не научили. Как пилагрой уехала, так пилагрой и приехала, – Окся развернулась и в сопровождении сыновей зашагала в сторону конюшни-общежития царственной походкой, высоко подняв голову и покачивая бёдрами в такт узлам.

Осипова несколько мгновений ошарашено молчала от такого наглого и хлёсткого отпора, а потом принялась визгливо выкрикивать угрозы. Но они разбивались о выпрямленную спину доярки, как о ледяную стену, не достигая, ни её сознания, ни её души. Под усмешки конторских служащих разъярённая Поля, наконец, увела озябшего сына в квартиру.

К удивлению, дома её ожидали горячая ароматная каша, румяные оладьи, уютная, опрятная комната и чистая постель. Первым желанием было швырнуть обед вслед ненавистной доярке, но голод взял своё, и она с аппетитом прямо из кастрюли начала есть, потом опомнилась и наложила каши сыну в миску. Затем они вместе попили ещё не остывшее молоко с оладушками. Сомлевшая от сытного и такого вкусного обеда Поля повалилась на кровать, которая удивила её ароматом морозной чистоты. Даже в гостинице, когда она была на курсах, бельё не пахло такой свежестью. Она и не заметила, как провалилась в сладостный сон. А Максимка, как нахохлившийся птенец, сидел на табуретке за столом и тоскливым взглядом без мыслей всё смотрел на сереющие сумерки за окном.

Обежитие для доярок обустроили в бывшей каменной конюшне Пичаева. Не у всех дома были такие добротные, как эта конюшня. Правда крыша от времени прохудилась, но её срочно утеплили соломой. Каждое стойло переоборудовали под жилой закуток, куда размещали доярок с детьми, а бездетных заселяли по двое. В широченном проходе между «квартирками», по самой середине, вдобавок к уже имеющейся, выложили ещё две небольшие кирпичные печки: одну на входе, одну в конце. К началу декабря, когда навалило уже довольно много снега и трудно стало добираться в коровник, особенно к утренней дойке, многие доярки решили перебраться в общежитие на всю зиму, тем более что и школа была рядом, в Нагорке, во втором отделении совхоза.

Когда Окся с детьми вошли в конюшню, товарки-доярки судачили о перебранке с «пилагрой». Сарафанное радио работает быстрее телеграфа.
– Ну, что, отблагодарила тебя «итыировка»?
– Отблагодарила. Полную пазуху красных углей насыпала.
– Обожглась, небось?
– Не успела. Я их ей сразу вернула, прямо в топку, да ещё и своих добавила. Так, что язычок-то ей хорошенечко подпалила, небось, до волдырей.
– Ну, ты это можешь.
– И кто только тебя этому научил?
– Жизнь. Самый, что ни наесть, хороший учитель.

За разговорами Окся прибирала и обустраивала свой закуток, готовясь пораньше отойти ко сну, чтобы не проспать к утренней дойке. В хлопотах она гнала от себя мысли о Максимке. Ну почему она должна о нём беспокоиться? У него есть мать. Но жалость к этому ребёнку теснилась в груди, давила на душу. Кто бы её детей пожалел? Правда, нечего Бога гневить, Спасибо Гурьянову, что доверил именно ей Максимку, ведь понимал, что ей с детьми, да без мужа труднее всех. Продукты, которые она получила от правления, в качестве платы за досмотр чужого ребёнка, пока не истратила вовсе, копила на голодную весну. Полиного пайка хватало на всех, а за полтора месяца у Окси с детьми образовался хоть и понемногу, но неплохой запас и крупы, и постного масло, и даже муки.

За пребранку перед правлением директор сделал Осиповой устный выговор и решительно потребовал, чтобы она прекратила ронять авторитет руководства перед деревенскими и, наконец-то, занялась своими прямыми обязанностями, о которых он ей говорил перед отъездом на учёбу, а именно: ликвидацией безграмотности и улучшением условий жизни и работы женщин, заботой о их детях, особенно тех, которые живут с матерями в общежитии. А ещё он напомнил, что она напрочь забыла о самом первом поручении, обустроить Красный уголок и, что помещение долгое время напрасно пустует без дела. А это непорядок.

На какое-то время председатель Женсовета отстала от доярок, особенно, к радости Окси, от неё. Другие заботы целиком поглотили время и активность партийной радетельницы. Красный уголок должен стать и классом ликбеза, и клубом, и чтобы лекторы здесь могли выступать. Пора уже школу целиком оставить детям, там и без того тесно.

Не мудрствуя лукаво, Поля решила использовать один из вариантов, показанных во время учёбы. На стене, против входа разместили чёрную школьную доску. На этой же стороне стояли небольшой, узкий стол, стул и трибуна, вернее, трибунка. По периметру, от входной двери, по трём сторонам сколотили скамейки. Перед скамейками смастерили, не то парты, не то столы, но шириной не более, чем в локоть, только, чтобы было на чём писать. Середину оставили свободной для занятий художественной самодеятельностью и, может быть, для танцев. А если какая лекция или собрание, можно принести из конторы скамейки, табуретки и стулья.

И первое мероприятие в новом Красном уголке было посвящено Международному Женскому дню с награждением особо отличившихся тружениц совхоза. Но когда директор предложил отметить ударный труд доярки Францевой, Осипова аж вспыхнула от негодования.
– Она же подкулачница! Отец с братом выселены в Сибирь, муж арестован и тоже сослан в Сибирь. Это политически неправильная позиция!
– А у кого правильная позиция? Кто меньше молока сдаёт стране? Вот я тут подсчитал, как-то, от любопытства и получилось, что за год через её руки проходит молока, которым можно наполнить целый железнодорожный эшелон от тридцати до тридцати двух цистерн. Я уже как-то вам замечал, что эта доярка стоит двух, а то и трёх работниц.

Неожиданно для Осиповой, директора поддержал инструктор райкома партии. Вот так Окся стала победителем социалистического соревнования и ей принародно вручили маленькое жолтенько-розоватое удостоверение со свинкой на обложке, как лучшей доярке – этакую складную картонку в коленкоровом переплёте. Но самое главное, она получила премию, на зависть кумушкам, в виде отреза серо-зелёного ситца с мелким непонятным рисунком. Вот кстати-то: мальчишкам на рубашки к Пасхе.

В рабочей круговерти Поля совсем забросила сына. Как-то заскочила домой пообедать и удивилась, не обнаружив там сына. Кинулась в правление – не видел ли кто, куда мог пойти Максик?

– Так он с бидончиком и узелком пошёл в сторону конюшни.

Нехорошие мысли со злобой стали подниматься из тёмных глубин души.
– Неужели этот паршивец отправился до Окси? Вот позорище-то! Опять срам сплошной, – и она заспешила к общежитию доярок, пока те заняты на вечерней дойке.

Максим сидел там, где и предполагалось его обнаружить, в закутке с Федей и Коленькой и жадно заглатывал оладушки из отрубей. Все вместе запивали еду молоком, разлитым по плошкам из принесённого бидончика. Из неумело завязанного узелка свисал конец рукавчика от рубашки.

– Ты чего удумал? – привычно заорала было Поля, но, вдруг, что-то внутри неё оборвало этот крик. Она даже удивилась этой неожиданной перемене и замолчала на какое-то время.
–Я буду тут жить. Я хочу горячую кашу с молоком и оладушков, – оправдываясь, чуть не плача, лепетал Максимка.
– Поел? Пошли домой, – без обычной стервозности, но решительно приказала мать.

Когда подхватила узелок сына, ощутила что-то грузное в нём. Развязала и, к своему удивлению, обнаружила килограммовый кулёк с крупой. Дальше произошло уж совсем невероятное. Осипова положила на высокую, короткую скамейку, заменяющую столик, крупу, разлила по плошкам остатки молока и отдала пустой бидончик сыну, сунула себе в рот одну оладью, другую ему, из остатка узелка сделала небольшой свёрток, взяла мальчика за руку и повела домой. Когда вернулись к себе, она Максика не ругала, а о чём-то всё время напряжённо размышляла. С того дня все стали замечать, что председательша как-то степеннее стала, что ли, даже во взгляде у неё что-то изменилось, как бы, стрелы притупились.

К концу марта началась резкая оттепель. Снег на соломенной крыше хорошо держал тепло в холода, но теперь он потоками талой воды устремился вовнутрь общежития. Сырость царила везде, а в широком трехметровом проходе, который был на пару ладоней ниже пола жилых клетушек, превратился в широкую канаву с водой. Доярки, что могли, набросали в проход всякую всячину и передвигались, где прыжками, где, как получится. Но холод и сырость делали невозможным дальнейшее пребывание здесь, особенно с детьми. И никакие печи не прогревали больше это помещение, и вещи не успевали сушиться. Доярки роптали меж собой, но никто, ни на что не решался.

– Ах! Двум смертям не бывать! Что махнул – то ударил! – решительно направилась Окся к выходу.
– Ты куда?
– К директору.
– А в Сибирь не боишься загреметь?
– В Сибирь дорога длинная. Люди везде выживают. Может и мне повезёт. А вот тут мы точно до лета не доживём, все от чахотки околеем.

Окся почти бежала в правление, простоволосая, забыв покрыть голову, на ходу размахивая платком в такт диалогу с неизвестным собеседником, которому она энергично что-то негромко доказывала.

– Францева, куда вы так торопитесь? – остановил доярку директор, шедший ей навстречу.
– Да, к вам, Егор Кузьмич и тороплюсь.
– И что же на этот раз приключилось?
– Да, вот, хочу лодку у вас в правлении выписывать, а вас на вёсла определим, будете доярок между стойлами развозить.
– Это, что ещё за шуточки? – нахмурил брови директор.
– А вы приходите к нам на конюшню, вместе и посмеёмся.
– Пошли, – директор нахмурил брови и устремился за дояркой, которая резко развернулась и почти бегом заспешила в сторону конюшен.

До общежития они шли молча. И прежде, чем Окся успела что-либо сказать у входа, он резко распахнул дверь и решительно первым шагнул внутрь. Брызги взметнулись и смачно хлюпнулись в воду. Хорошо ещё, что он был в кирзовых сапогах. Полумрак, промозглость, унылые водяные всплески от падающих крупных капель с соломенной крыши… Но самое ужасающее – это во всю длину помещения канава с водой.

– Ар-р-рмагеддон! – в сердцах возмутился Гурьянов и поспешил в правление.
– Немедленно ко мне завхоза и председателя Женсовета, – проходя в свой кабинет, произнёс он в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. Не прошло и десяти минут, как Егор Кузьмич, ссутулившись и, опираясь кулаками о край стола, грозно смотрел в глаза вызванным, переводя взор с одного на другого.
– Вы, что удумали? Это что, вредительство? Подрыв основ Советской Власти? Завтра ферма лишится почти всей рабочей силы. Кто будет выполнять госзаказ? Вы, вдвоём? – он понимал, что перегибает палку, но ему, почему-то, так захотелось хорошенько напугать этих деятелей.
– А в чём, собственно говоря, дело? Опять Окся воду мутит? Мне тут уже докладывали…
– Замолчите! Не мутит воду, а пытается догрести по воде от входа до своего закутка. Я вам, что говорил про заботу о жилищных условиях тружениц? Вы, оба, за мной! – и директор быстрым шагом, выйдя из правления, устремился к общежитию доярок.

По дороге он заметил, что Осипова в новомодных ботиночках, привезённых из города, выбирает места потвёрже и посуше, как бы поаккуратнее пройти, а завхоз в валенках с галошами, но тоже осторожничает. Подойдя к конюшням, Егор Кузьмич распахнул дверь и пропустил своих попутчиков перед собой в полумрак помещения. Раздался двукратный всхлип воды и тут же женский взвизг. Леденящий холод обжёг ноги в ботиночках, да и валенки в полностью утопленных галошах стали быстро напитываться влагой.

– Кому, что ещё непонятно? Какие-нибудь нужны ещё разъяснения? А женщины тут живут с детьми. А сейчас бегом по домам, благо, близко обоим, переобуться и немедленно приступить к ликвидации последствий вашей вредительской деятельности, вернее, бездеятельности. Когда оба горе-помошника исчезли, директор обратился к женщинам:
– Милые мои, простите меня великодушно за недогляд. Собирайте свои вещи. Кому не очень далеко до фермы, может быть, вернётесь домой? Остальных временно разместим в новом клубе, ещё, может, потесним кого в общежитии ИТР, не хватит места, освободим комнату в правлении.

Женщины долго уговаривать себя не заставили. Да они почти все уже сидели на узлах. Временное размещение доярок прошло быстро и без возражений, никто не решился перечить директору. Неожиданно для всех, Поля Осипова предложила Оксе с детьми поселиться у неё в комнате. Максимка так искренне обрадовался, что ей пришлось усилием воли подавить в себе мутную волну, предательски подкатившую к самому горлу.

Утром на правление завхоз пришёл в полной растерянности, с посеревшим лицом, и от страха, и от бессонницы. Он просто не понимал, что можно сделать? Но, к удивлению всех собравшихся, Гурьянов даже не вспомнил про вчерашние угрозы, а разговор завёл совсем о другом.
– Я сегодня полночи не спал, мысли всякие лезли в голову. И вот я хочу, чтобы мы все вместе подумали, обсудили, может, кто, что-нибудь интересное подскажет. Мы этим летом собирались новую школу строить, уже кирпича немного припасли, железо на крышу прикупили. Дальше: проект – это деньги, материалы – деньги, строители – опять деньги.  А если без проекта? Теперь давайте посмотрим на Крупениские конюшни другими глазами. Кирпич найдёновский, стены толстые – пятьсот лет простоят. Фундамент основательный, крепкий, на века. Внутри всё перепланируем: сделаем узкий коридор, классы попросторнее, аккуратненько выдолбим кирпич, где будут окна, кирпич потом тоже используем, перегородки внутри сделаем частично из кирпича, частично – из бревен, но на каменном фундаменте, настелим полы, надстроим бревенчатый второй этаж. Железо на крышу докупим. Пристроим котельную, проведём паровое отопление, как в городе. Такую школу мы своими силами поднимем, а обойдётся раза в три дешевле. А в старой школе организуем детский сад в одной половине, а в другой – общежитие доярок. Ну, как вам мои размышления? В кабинете воцарилось молчание, а потом, неожиданно друг для друга, все почти одновременно зааплодировали. Решение казалось настолько очевидным, что было просто непонятно, как же оно всем-то в голову не пришло.

Что же касается «всемирного потопа» в конюшнях, так об этом никто из доярок даже и вспоминать не хотел, тем более что их устраивало переселение в сухие и тёплые помещения. Оксю за глаза стали называть «депутатшей». А Полю теперь даже устраивало совместное проживание с бывшим врагом номер один. В комнате, хоть и тесно, но всегда чисто, всё настирано, вкусно приготовленная горячая еда. Максимка как-то даже в теле набрал, да и сама Осипова стала выглядеть опрятно. Кумушки, конечно, промеж себя судачили, но при ней или при Оксе язычки-то прикусывали: как никак, одна начальство, а с другой схлестнуться языками – себе дороже.

Неожиданно Полину Анатольевну Осипову отозвали из совхоза, причём, на повышение и сразу в область. А Окся с детьми пока осталась в её комнате. До приезда нового председателя Женсовета даже подселять никого не стали. Доярки стали возвращаться в свои дома до следующей зимы. Да и скоро уж пора придёт огородами заниматься