Глава 11. Выжившие

Глава 11. Выжившие

Из отпуска возвращался по воздуху через Борисполь. Решил этот процесс ускорить, тем паче, что садиться в поезд мне пришлось бы в этот же день, и трястись в нём ещё почти сутки. Так что, со знанием дела заранее проанализировав метеоусловия, из двух касс, расположенных в одном здании, выбрал аэрофлотовскую, благодаря чему, к вечеру  субботы одиннадцатого ноября уже переступил порог родной казармы. В которой… было ни души! Лишь командир первого взвода Войтенко, услышав мои шаги, вышел из канцелярии.
- Чего так рано? – спросил, пожимая руку. – Крайний день отпуска сегодня, но ваше прибытие ждём к двадцати часам завтрашнего дня. Мог бы ещё сутки гулять. Ладно, располагайся, раз приехал.
Он открыл мне каптёрку и первому, чему я поразился, была огромная куча полевых сумок, с которыми мы ходили на лекции в УЛО.
- Осталось от отчисленных. Если хочешь, можешь себе что-то подобрать.
Гора была огромная. Выбрал себе офицерскую полевую сумку в более-менее приличном состоянии, подписанную как «Гагарин». Да, был у нас свой Гагарин, но, увы, его знаменитая фамилия не помогла ему пережить полёты второго курса. Рядом также валялись поясные ремни. Кучи связанных сапог, парадок с шинелями, хэбэшек и ботинок простирались вдоль стен чуть ли не до потолка. Не без труда нашёл свой шкафчик.
- Сколько же списали?
- Много. Очень много. От двух эскадрилий, летавших здесь, в Певцах, практически ничего не осталось. Местный полк до этого года занимался исключительно переучиванием четвёртого курса на Миг-23, а тут им дали второкурсников с нулевым уровнем. Вот малость и не подрассчитали. Теперь будете жить на одном этаже, поместитесь все, даже свободное место останется. Завтра на вечерней поверке всё узнаешь. Бери матрас и постельное. Ради одного тебя я здесь сидеть не буду, так что, до утра закрывайся на швабру. На довольствии уже стоите, сходи на ужин. Давай, до завтра.
В гордом одиночестве я пошёл в столовую. Там в полном составе стучали вилками первый и второй курсы и, как мне показалось, все одновременно пялились на  меня. Присутствовало какое-то такое навязчивое чувство. Наши же столы перешли в правое крыло обеденного зала. Туда, где было место старшекурсников, и теперь они рассчитаны на четырёх человек. Мой ужин, теперь уже по пожизненной реактивной норме, ждал на ближнем к раздаче столе. Утром проснулся от громкого стука в дверь, это опять пришёл Войтенко.
- Крепко спишь, - услышал я, когда выдернув шабру из ручек двери.
Весь день смотрел телевизор. С обеда казарма стала заполняться весёлыми голосами вернувшихся отпускников, и мы уже начинали оценивать наши потери, недосчитавшись множества знакомых лиц. Кстати, появились и два незнакомых, перешедшие в наши ряды из уже состоявшегося четвёртого курса. И вскоре от Коли Лысенко, живого свидетеля тех событий, мы услышим их потрясающую историю.
В Городне, будучи третьекурсниками, они, как и большинство оборзевших и самоутвердившихся в своём величии курсантов, любили похаживать в самоходы. И это всё, как правило, сходило с рук, ведь старший курс же! Практически огранённые алмазы! Но однажды ответственным по полку заступил командир первой эскадрильи. Человек весёлый, демократичный, но до ужаса принципиальный. И чтобы у него не было всяческих неприятностей по поводу любителей самоходов, он на вечерней поверке по-джентельменски всех предупредил, что, мол, придет проверять ночью лично, и чтобы ни один умник не вздумал покинуть расположение. Что и сделал. А Ткача (Ткачину) и Петренко (Петрулю) предупредить не смогли из-за того, что они эту роковую вечернюю проверку пропустили, будучи в самоходе уже с самого утра. И вот они поутру, уставшие от ночных похождений, приползли в казарму отсыпаться, где их обрадовали тем, что командир эскадрильи очень сердит, и что он давно дожидается их в штабе. Чтобы относительно достойно выглядеть в глазах начальства, зачем-то переоделись в парадную форму, авось это служебное рвение вызовет некое снисхождение. Однако диалога не случилось. Был только разгромный начальственный монолог, итогом которого стало представление обоих на Совет училища по случаю грубого дисциплинарного проступка. Но Ткач был не так уж и прост, так называемый «титулованный бубновый», коих в Чваче испокон веков была тьма. Так что, шестерёнки завертелись, нужные нитки потянулись и, в конечном итоге, Совет училища решил сделать исключение для него, и заменить отчисление оставлением на второй год. И чтобы народ не стал роптать, демократия, блин, понимаш, также решили помиловать простого смертного Петрулю, наказав его подобным же образом. Вот таким макаром наш коллектив пополнился двумя новыми членами Ткачиной и Петрулей. И, говорят, вроде как за это своё чудесное спасение Петренко ещё очень долго Ткачу проставлялся.
Ближе к вечеру появился улыбающийся в усы Бурый, и казарма оживилась приветственным гулом: как ни странно, но соскучились.
- Рота! – уже непривычно и нелепо звучит после «эскадрильи». – Становись! Равняйсь! Смирно! Слушай список вечерней поверки!
И вот они итоги завершившегося второго курса. Из ста пятидесяти шести человек, числившихся на курсе до убытия на учебные аэродромы, нас осталось восемьдесят шесть. Восемьдесят шесть!!! Почти половина не выдержала экзамена на лётную пригодность, и мы их больше не увидим. Неприятным моментом стало также то, что Клочкова и Ивкина перевели на восполнение изрядно потрёпанной третьей учебной группы. Причём, на Диму, чему он до последнего сопротивлялся, повесили лычки младшего сержанта, и поставили во главе этого учебного подразделения. После чего, возможно для пущей солидности, он отпустил забавные усы. Ну, а нас в шестой учебной группе осталось всего тринадцать. Из тридцати набранных перед первым курсом. Второгодник Ткач попал в четвертую группу, а его сотоварищ Петруля во вторую, ибо, как посчитал Бурый, двух разгильдяев подобного уровня в одно учебное подразделение ставить крайне нецелесообразно. Ну, и ещё были некоторые новшества. По-порядку.
Первая весьма оглушительная, поэтому начну с неё: нас, наконец-то, покинул комбат-душегуб Череп! Он таки получил повышение с переводом в Киев. Его сменил Слон, ранее командовавший вторым курсантским батальоном. На фоне Черепа он был нормальным командиром и человеком, в меру требовательным, в такой же степени лояльным, и был полнейшей его противоположностью. С ним можно было за рамками служебных отношений общаться не как с начальником, а как со старшим товарищем. Вторая новость менее грандиозная, но исключительно приятная: к нам умывальник провели горячую воду! Прощай, опостылевшая «карбышевка»! Теперь помывочно-постирочные мероприятия вполне успешно можно исполнять прямо в казарме, подсоединив шланги к кранам. Третья новость, собственно говоря, новостью уже и не была - отныне мы всем скопом будем жить на нашем втором этаже. Первый взвод занял западную половину казармы, и теперь в нашем распоряжении два комплекта радиоаппаратуры, что в выходные дни создавало немыслимую какофонию: наши новоявленные соседи, в подавляющем числе белорусы, увлекались тяжёлым роком, в то время как домочадцы моей половины, почему-то, исключительно попсой. Поначалу возникали некие шутливые разборки, пока не установили очёредность прослушивания своих предпочтений. Скажу откровенно, музон соседей через центральный проход для меня был более привлекательный, тем более, что в моду только-только вошёл потрясающий Manowar. Так что, тягая железяки в расположенном на их половине спортивном уголке, я был окружён соответствующей музыкой. Ну, и конечно, по вечерам после отпуска были сплошные разговоры о недавних полётах и порождённых ими занимательных историях. А каждому было что рассказать, тем более что мы не видели друг друга более девяти месяцев. Мне всегда нравились подобные вечера воспоминаний, слушал с удовольствием, стараясь запомнить эти многочисленные рассказы из первых уст, и вот в очередной раз слышу молодецкое ржание из умывальника, заодно исполняющего функции курилки. Захожу, предвкушая что-нибудь свеженькое.
- Давай,  Серёга, присоединяйся! Послушаешь, может, когда-нибудь пригодится! – невольно напророчил Саня Юдин.
- А вот ещё такой  прикол был в Добрянке, - продолжал свой рассказ Юра Сафонов, - после дождей какой-то боец то ли на АПАшке, то ли на другой спецмашине, за каким-то лядом между магистральной рулёжкой и полосой ездил по лётному полю, и оставил на грунте следы, достойные танкодрома. Сантиметров двадцать пять-тридцать глубинной они были. Не менее. А кое-где почти по колено. Потом земля подсохла, и эти надолбы хрен чем сковырнёшь. А, поскольку по тревоге самолёты предполагалось рассредоточивать на этом поле, нам, естественно, в один из выходных дней выдали лопаты и поставили задачу все эти колеи ликвидировать. Мы поковырялись минут десять, надоело, а, главное, малоэффективно. И тут кто-то вспомнил, что неподалёку у деревни видел гусеничный экскаватор. Недолго думая, отправили в ту сторону дипломатическую миссию в составе Сливы, Люси, тебя, Юдин, и, по-моему, Славика Быкова. Через некоторое время слышим: гром гремит, земля трясётся! Это со стороны Горностаевки в нашу сторону едет чудо техники – землеройный аппарат, причём, германского производства! Он моментально выровнял колеи гусеницами, даже без применения ковша. И мы стали думать, чего же ещё полезного для родного аэродрома можно сделать? И тут кому-то в голову пришла мысль - обозначить точку выравнивания, чтобы с воздуха её видно было. То есть, вырыть яму, засыпать её жёлтеньким песочком. И точка выравнивания тогда будет просматриваться чуть ли не со второго разворота. Идею одобрили, мысль, вроде, дельная и полезная. Далее, как по учебнику, на удалении пятидесяти-семидесяти метров от торца ВПП посредством экскаватора копаем яму на ширину ковша и глубиной не менее метра. И тут, как всегда, случилось непредвиденное: трактор, хоть и считался надёжной немецкой техникой, в самый разгар работы накрылся медным тазом! Запротестовал, гад, русскому разгильдяйству из-за отсутствия в движке или масла, или охлаждающей жидкости. Подумаешь, эка невидаль! И ведь, сволочь фашистская, заглох прямо на посадочном  курсе перед самым торцом полосы! Так что ситуёвина сложилась крайне опасная: завтра предварительная, послезавтра полёты, а перед ВПП яма, вкупе со сломанным экскаватором, высотой поболее трёх метров. И мы чешем свои репы, полёты-то, на грани срыва! И, соответственно, гарантированные массовые репрессии  с непонятным итогом. Вот такие пироги…
- Ну, и как ситуацию разрулили?
- Как, как… Замяли ценой двух лётных комбезов и ящика водки. С деревни пригнали тягач, который отбуксировал этот металлом с аэродрома. Ну, а несостоявшуюся отмаркированную точку выравнивания пришлось закапывать в срочном порядке, причём, вручную.
- Да, уж, веселуха тогда была! На ящик водки мы тогда всей братвой сразу скинулись, но вот за комбезы инструкторам потом ещё два ящика пришлось покупать, по одному за каждый, – дополнил Санька Юдин. –  Толстый, а помнишь те добрянские залипухи с радиообменом? Как Варварук рулил с инструктором, перепутал кнопки СПУ и радио, рассказывая анекдот про Горбачёва?
- Конечно, помню! В самый кульминационный момент Эдик  вдруг понимает, что сидит в эфире, испуганно с криком «ОЙ!!!» резко замолкает. Но старый, видавший виды руководитель полётов выдает: «Имей совесть! Давай, рассказывай дальше, нам же тоже интересно!». Но Варварук, конечно же, постеснялся, закончил анекдот уже только в курилке после полётов.
- Ишо один случай смешной с радиообменом, помню, был, в Добрянке, - продолжил Саня Юдин. -  Кто-то из наших, не помню кто, вместо запроса на выруливание, запросил на стоянке взлет. Ну, и руководитель полётов выдаёт, мол, не вопрос, убирай колодки, да взлетай. 
– А хотите прикол в Городне с прыжком Юрки Асеева? – к нашей тёплой компании присоединился прикуривший Коля Лысенко. - Мы тогда прыгали положенную обязаловку, а Юрик, как маститый прыгун, имеющий под сотню прыжков, среди таких же долбанутых «тряпичников», пошёл «на высоту». То есть, с задержкой раскрытия купола. Не помню, то ли на пятнадцать секунд, то ли на тридцать. Мы уже приземлились, собрались у старта и снизу любуемся этими безобразиями. Вдруг, видим, что у одного из прыгунов произошло раннее открытие парашюта, да и какой-то он маленький, тот купол был, не иначе как «запаска». Ну, а дальше рассказывали очевидцы из вертушки. После отделения такой весь из себя парашютист-спортсмен Асеич, впервые отрабатывающий это упражнение, несколько подрастерялся, из-за чего сразу потерял ориентировку во времени и пространстве. От чего перепугался, что сразу стал искать спасительное кольцо парашюта, здраво рассудив, мол, ну его нахрен, эти свободные падения! Лучше спущусь на землю, как нормальный человек! И хаотичными движениями верхних конечностей, сопровождаемыми душераздирающими криками, — так что даже на земле было слышно, — дёргал за всё, что под руку попадётся, так и не найдя кольца. В какой-то момент ему повезло, но, к сожалению, это колечко оказалась от запаски. Так что с высоты трёх тысяч на запасном куполе Юрика отнесло хрен знает куда, да так, что его привезли на «санитарке» только минут через двадцать. Начпрыг училища Войцеховский лично откручивал ему голову, да ещё с такими интересными выражениями, что все кинулись на будущее их конспектировать. Ну, а Асеич в этот день больше не прыгал. Говорят, этот героический прыжок ему зачли за два.
Ну, а я подумал, хорошо, что Юрка ноги себе не переломал, ведь вертикальная скорость снижения у запасного парашюта чуть ли не в полтора раза выше, чем у основного. И таких разговоров хватило на много дней. Каждому было что поведать, вызывая смех, а иногда и сочувствие, особенно вокруг тех неприятных ситуаций, произошедших с Дроздом в Добрянке и катастрофой Ан-32 в районе Семёновки, на разборках обломках которой отдувалась наша климовская эскадрилья.
Первая неделя третьего курса началась посещением вещевого склада. Нам выдали курсантские парадки и шинели, пошитые из офицерского сукна – ещё одна прерогатива старших курсов. И изъяли солдатские шапки, теперь нам положены только офицерские. А я, окончательно оборзев, в военторге за тридцать пять рублей приобрёл хромовые сапоги. Причём, толком не разбираясь в данном вопросе, старшего и высшего офицерского состава – лакированные, абсолютно не думая о репрессиях, которые могут прилететь от ротного командования. Авось пронесёт. Они лёгкие – бегать проще, да и в курсантскую гармошку сжимаются намного эстетичнее, нежели дубовые яловые, которые я тут же отнёс в сушилку, где их до самого выпуска благополучно забуду. В результате чего от температуры они съезжаться до детского размера. А я получу от старшины нагоняй за порчу казённого имущества. Кстати, у нас, теперь, есть собственный старшина – старший прапорщик в годах, который будет исполнять ещё и функции каптёрщика.
В связи с тем, что половина нашего курса покинула первый этаж, отданного новоявленным «коржикам», канцелярию Бурого перевезли на наш второй, в комнатёнку между ружпарком и умывальником. И у нас остался всего один наряд – по роте. Все остальные, которые в масштабах училища и гарнизона, распределились между первым и вторым курсами. Так как наш курс стал лётным, в роте условно были созданы три эскадрильи, и в них вошли по две учебных группы, и мы воссоединились с четвёртой группой, в которой учился знакомый мне ещё с абитуры Вася Пономарёв. Еще две объединённые эскадрильи были созданы из первой и второй учебных групп, они же «разведчики», и из третьей с пятой. В этих же составах мы убудем в учебные полки. Занятия стали планировать с учётом этого расчёта также поэскадрильно.
Но также были крайне неприятные и тревожные моменты. Вскоре на одном из училищных разводов Кузюбердин ошарашит тем, что в течение года будет сокращено одно из лётных училищ страны. Какое – решение принимается, но на всякий случай наказал готовиться и нам. Тревогу вызывало то, что в то время на территории Украинской ССР существовало целых три лётных училища, если считать ещё и ворошиловградское штурманское. Это была очень опасная концентрация и вероятность «пойти под нож» крайне высокой. Так что, «если что», кому надо, предоставят возможность безболезненно уйти, и это, конечно, коснётся только старших курсов, которые закрыли сроки срочной службы. Ну, а остальных, только набранных и не отслуживших положенные два года, вкупе с теми, кто захочет продолжить обучение, распихают по остальным ВУЗам страны.
Но, слава авиационному богу, нашу Чвачу не тронули, пожертвовав борисоглебским, которое прекратит своё существование в сентябре будущего года. Позже Кузюбердин с юмором расскажет, что решение не трогать ЧВВАУЛ, было принято на фоне многочисленных писем в адрес Совета Министров СССР от… женского населения славного града Чернигова! И завершит это тревожное ожидание во время очередного развода словами, вызвавшими вздохи облегчения и смешки из строя:
- Теперь мы по гроб жизни обязаны местным девчонкам, грудями нас отстоявших! Курсанты, слышали? Отработать долг по-максимуму!
С Санькой Жижко наконец-то исполнили свои давние чаяния и, пробежавшись с шапкой по эскадрилье, благо желающих примкнуть к «железным братьям» на фоне нашего с ним примера, было предостаточно. Собрали кое-какую сумму, которую должно было хватить на недорогую штангу. Даже Жёрик скинулся. Спортивный снаряд из ближайшего увольнения в разобранном виде привезли на такси. В ней было всего шестьдесят килограммов, но это нас не остановило, и мы наведались в спортзал, где под честное слово, что в конце семестра вернём, у начальника кафедры физической подготовки и спорта выклянчили ещё по паре пятнадцати и двадцатикилограммовых блинов. Однако всё это мы тайно и бессовестно планируем увезти с собой на полёты, но потом, точно, вернём. А пока до самого отбоя спортуголок нашего спального помещения звенит чугуном, привлекая всё больше и  больше желающих подтянуть свою атлетическую стать в соответствии с глянцевыми плакатами качков с мировым именем, тут же на стенах расклеенных. Активно таскать железяки подрядился и высокий жизнерадостный самаритянин (в смысле, из Самары) Димка Еманов, с которым после окончания училища наши судьбы надолго переплетутся.
Прошло совсем немного времени, и мы втянулись в учёбу и службу, как будто и не было этих девяти месяцев отречения от учебной парты и строевого плаца. Кроме привычных наук военно-авиационного кластера, добавились коротенькие курсы по авиационной педагогике, психологии с медициной. И не совсем авиационными - по основам организации штабов и РХБЗ, совмещённого с защитой от оружия массового поражения, что за глаза мы называли «химдымом». Вёл ее очень позитивный круглый подполковник, с самого начала аварии загремевший в Чернобыль, и на наши скабрезные вопросы, мол, «а как теперь с этим делом?» весело парировал, что даже стало намного лучше. По завершению «химдыма» весёлый подпол всем поставил оценки не ниже четвёрок, а вот, по «штабам» я в своей зачётке обнаружил трояк, чему немало удивился, так как ничего отчётного по этому предмету у нас не было вовсе. И стало непонятно, по какому принципу эти отметки между нами были распределены. Возможно потому, что не я претендовал на красный диплом, дескать, трояка мне должно хватить за глаза - не больно-то нужная для лётчика наука. Обидно было, конечно, но пересдавать непонятную дисциплину о штабных делах мною, будущему лётчику-истребителю, принципиально не желалось.
За этот коротенький семестр мы досконально изучаем самолёты стран НАТО и их сателлитов. Всё, что касаемо тактики их боевых действий, организационных структур и тактико-технических данных. А также их сравнительных характеристик с нашей боевой матчастью, на что теперь основательный упор делал очередной курс аэродинамики. И это было довольно интересно. Особенно с практическим подходом, когда нанесённые на прозрачные целлулоидные листы-полетки графические эксплуатационные диапазоны высот и скоростей полёта нашего основного истребители МиГ-23 накладывались сверху супостатовского, и всё это дело через проектор выводилось на экран. Далее преподаватель указкой демонстрировал зоны, где по своим характеристикам мы будем иметь преимущество, ну, а также и те, где прямого контакта в ближнем воздушном бою следует избегать. Всё это заучивалось на память, и регулярно извлекалось оттуда многочисленными летучками и промежуточными зачётами. Аналогичным образом изучали авиационную технику и вооружение стран НАТО и, конечно же, подробно анализировали его с привязкой к своему собственному. Всё это запомнить наизусть было не так-то просто, но ежедневное методическое вдалбливание приносило свои плоды, что в конечном результате на долгие годы откладывалось информационными пластами в нашей молодой памяти. В какой-то момент я начал осознавать, что вражескую технику знаю намного лучше, чем свою, особенно в отношении их средств ПВО, блицзачётами по способам и приёмам преодоления которых начиналось любое занятие по тактике. Примером тому стала смешная ситуация, когда в нашем учебном эфире возник вопрос: «а как же, всё-таки, выглядит советский фронтовой бомбардировщик Су-24?», преподаватель только смог предоставить простецкий эскиз этого супер-пупер секретного самолета, на котором, кстати, в будущем мне предстоит немало лет летать. Причём, это была карандашная перерисовка с рисунка Су-24МР (разведчика), размещённого в каком-то методическом пособии по разведподготовке.
На этом курсе у нас появились практические занятия на очень интересном тренажёре, расположенном в подвальном помещении нового УЛО – НСТЛ-17, что означает «наземный стрелковый тренажёр лётчика» с прицелом от МиГ-17. Он представлял собой подвижное самолётное кресло с ручкой управления и педалями, через параллелограммные механизмы сопряжённое с неподвижной станиной. Справа от кресла на уровне глаз была жёстко установлена малокалиберная винтовка. Впереди на положенном месте – пристрелянный к ней коллиматорный прицел АСП-17. На фоне противоположной стены с пулеулавливателями на тросах через роликовый механизм электрическим приводом протягивались жестянки, вырезанные в виде силуэтов самолётов вероятного противника. Нашей задачей было за время их движения по силуэту определить тип самолёта и ракурс, пригодный для стрельбы (силуэты были разных вариантов проекций). После чего, управляя креслом ручкой и педалями, прицелиться и сделать один единственный выстрел, зажав боевую гашетку на ручке, сопряжённую со спусковым крючком «мелкашки». Далее ствол перезаряжался, на одного человека выделялось по три зачётных патрона. Курсантская очередь на этот любимый аттракцион была бесконечной. С учётом ещё и того, что напротив через коридор располагался буфет.
Лекции по тактике на этом курсе с нами опять проводил старый знакомый полковник Сухов (за глаза – «красноармеец Сухов»), всё также любивший рисануться перед курсантами своими спортивными достижениями. И вот один такой эпизод произошёл с моим участием. Сухов, со словами «кто также повторит, сразу ставлю пять баллов», за спинку поднял стул – как раз то, чему на втором курсе научил меня мой лётчик-инстуктор Гера. И народ, зная мои успехи на этом поприще, загудел:
- Давай, Лёлик, выходи!
Ну, и я вышел. И в отличие от Сухова, поднял стул не двумя руками, как он, а одной, причём, повторив это упражнение несколько раз подряд. Посрамлённый Сухов такого, конечно же, не ожидал, заартачился, но под всеобщее вызывающее мычание оценку «отлично» напротив моей фамилии вынужден был нарисовать. Вот такой забавный случай запомнился.
На групповых занятиях по тактике Сухова подменял полковник Коротеев и как-то раз вызвал меня к доске с докладом по самолёту-разведчику TR-1. Так получилось, что момент изучения его я каким-то образом пропустил, и не представлял даже, как он внешне выглядит. В общем, вышел к доске, стал за стол, на котором были разложены десятки моделей самолётов всего блока НАТО, а какая из них этот самый TR-1 – и знать не знаю. По плану ответа я должен сначала его выбрать из предложенного ассортимента, а затем всё что знаю о нём публике доложить. Стал вычислять этот самолёт методом исключения. Мол, вон F-16, рядом с ним двухдвигательный «Игл» F-15. А следующий, к ним притулившийся, палубный «Томкэт» F-14, который мы видели в фильме «Топган». Вон тот, здоровенный с изменяемой геометрией крыла, стало быть, бомбёр F-111 с прочими «Миражами», «Рафалями», «Ягуарами», «Торнадами» и «Лайнтингами» - это всё знакомо. Ну, и что у нас остаётся? Видимо, этот, с длиннющим прямым крылом и очень похожий на планер? Но это же, вроде знаменитый «пауэрский» U-2? Скорее всего, этот TR-1 и есть U-2!
- Вот этот? – неуверенно показываю просмеивающему Коротееву, отчётливо понимающему то, что я сейчас конкретно «плыву».
- Угадал. Рассказывай про него всё, что знаешь.
Ну, как говорится, «тут Остапа и понесло», ибо о самолёте, на котором вражина Френсис Гэри Пауэрс долетел аж за Урал, кое-что знал из массы ранее прочитанного. Ещё помог давнишний рассказ моего двоюродного брата, закончившего наш донецкий политех с военной кафедрой, специализирующейся на противовоздушной обороне. Я начал вещать с того, что этот самолёт, летая на приборной скорости двести кэмэ в час, за счёт огромной высоты в двадцать тысяч метров имел истинную скорость полёта относительно земли более восьмиста. Что, забравшись на свой потолок, за счёт компоновки планера длительное время был способен летать при работе двигателя на малом газе, и поэтому имел дальность полета более пяти тысячи километров и мог висеть в воздухе более полусуток. И, тогда, чтобы сбить вражину Пауэрса, подняли пару перехватчиков, случайно оказавшихся на военном аэродроме Свердловска. Их куда-то перегоняли без вооружения, поэтому абсолютно не готовых к боевому вылету. Кроме того, лётчики-перегонщики не имели высотно-компенсирующего снаряжения. Но, тем не менее, им поставили безумную задачу всеми возможными способами таранить самолёт-нарушитель. Хоть Су-9 по своим техническим возможностям и был способен запрыгнуть на высоту двадцати километров (динамический потолок), но из-за ошибок позднего наведении с земли была предпринята всего одна безуспешная попытка перехвата, с дальнейшим прекращением задания из-за нехватки топлива: набор высоты осуществлялся на форсажном режиме. В конечном итоге самолёт Пауэрса достали из зенитно-ракетного комплекса С-75. Но самое интересное было дальше. Обломки развалившегося U-2, хорошо светившихся на экранах радиолокаторов, приняли за поставленные помехи и решили, что самолёт всё еще целёхонек, и продолжает полёт. В этот раз на перехват подняли пару МиГ-19, при этом, не поставив в известность командование ракетных войск ПВО. И полетели наши самолётики сбивать уже не существующую воздушную цель. К сожалению, оператор, сидящий за экраном локатора зенитно-ракетного комплекса С-75, был не в курсе всего этого безобразия, и произвёл пуск ракеты по одному из «мигарей», что привело к уничтожению своего же самолёта, и гибели лётчика. Или система государственного опознавания была не включена, или в пылу боевого наведения оператор на двойную отметку, которая определяет «свою» принадлежность, внимания не обратил. Вот такая несуразная и печальная история произошла в шестидесятых в небе над Уралом. И закончил я свой рассказ доведением малоизвестных фактов, что данный самолёт имеет крайне неустойчивое на разбеге-пробеге велосипедное шасси. И чтобы усадить его, параллельно с ним по полосе мчался автомобиль с человечком, который командами по радиостанции помогал это чудо с аэродинамическими характеристиками планера приземлить на планету. То есть, другими словами, некая мотоверсия помощника руководителя полетов. Это я также помнил из былого рассказа брата-ПВОшника. У Коротеева, конечно, от всего этого глаза на лоб полезли, ибо даже он ничего подобного не слышал. Особенно про методику организации посадки. Однако не имеющий основания подвергнуть сомнению только что от меня полученные сведения, даже с учётом того, что от заданной темы я капитально отклонился, без разговоров поставил «отлично». При этом прекрасно понимая, что я вот только что перед ним, ни хрена по вопросу о самолёте-разведчике НАТО Lockheed TR-1 «Dragon Lady» не зная, ужом выкручивался из неловкой ситуации ранее упущенных знаний.
Ещё одна практически аналогичная история. В четвёртой группе, с которой нас связали путами будущей эскадрильи, учился Олег Шелепов. Как-то вызывает Коротеев его к доске. А Олег, тут уж я точных подробностей не помню, где пропустил данную лекцию (вероятнее всего, в наряде), так с разгону ему в лоб выдает: «Тащ полковник! Я не знаю, как ответить на этот вопрос, ибо пропустил данную лекцию, будучи где-то там...». На что получил резкое и нетерпящее отлагательств: «Иди к доске и выкручивайся! Ты же истребитель!» В конечном итоге при помощи наводящих вопросов со стороны преподавателя, подсказок с нашей стороны, и, конечно же, что-то нарыв в своих в собственных извилинах, он нашёлся, чем ответить. И получил заслуженные четыре балла. Коротеев двоек никогда не ставил, вместо этого иногда целую пару держал у доски очередного двоечника, заставляя его, красного и истекающего потом, выкручиваться, и до достижения положительного результата работать своей башкой. И мне тогда запомнились слова, им сказанные: «тактика - это наука изворотливых лжецов».
Полковник Коротеев был уникальной и очень уважаемой личностью в нашей училищной среде. На его кителе в несколько рядов висели наградные колодки, из них боевых была половина. А довольно редкий значок классности «Лётчик-снайпер» вызывал неподдельное восхищение. Мало того, что, как лётчик-истребитель, он налетал более трёх тысяч часов, что для данной категории лётного состава критически много, так ещё и принимал личное участие в войсковых испытаниях одной из лучших ракет ближнего боя Р-60. Да еще и львиную часть своей службы провёл в небе Афганистана, и много чего о тех событиях нам рассказывал. Но больше  запомнилось следующее.
Он тогда нёс боевое дежурство, когда пришла команда на вылет для перехвата четвёрки вертушек, вторгнувшихся в небо со стороны сопредельного Пакистана. Вертушки, являющиеся малоскоростными и низколетящими целями, обнаружил сразу, о чём и доложил для принятия решения на их уничтожение. Увы, в рамках избегания международных скандалов такие моменты необходимо было согласовывать напрямую с Москвой. Можно представить какой длины была эта бюрократическая цепочка! А вертушки, понимая, что их обнаружили, уже развернулись в сторону государственной границы, и спешно туда  перемещаются. Коротеев крутится над ними, периодически докладывая в эфир, мол, разродитесь, вы, уже, наконец-то! Цель же уходит! Но по-прежнему звучит беспрекословное «ждать!». А граница всё ближе и ближе. Видя, что до её пересечения остались считанные секунды, Коротеев на свой страх и риск открыл огонь и из четырёх успел уничтожить только три вертолёта, один успел уйти на территорию Пакистана. И уже после этого звучит долгожданное «цели уничтожить!». В общем, его представили к награде, но потом документы завернули с резюме, что одну вертушку он всё-таки упустил, и поэтому награды не достоин. А может, кто-то в штабах её на себя переоформил, и такое, по его словам, в те времена частенько случалось.
Предполётный семестр третьего курса был характерен не только зубрёжкой нового материала и повторением ранее освоенного, но также наличием курсовых работ. Аэродинамический преподаватель Васенин щедро нарезал каждому индивидуальные варианты, да ещё и таким образом, чтобы они не повторялись, то есть, списать или оформить что-то по подобию, не представится возможным. Мне выпало задание рассчитать манёвр захода в заднюю полусферу французу Mirage F1, причём, я относительно него буду находиться на встречном курсе с принижением в полторы тысячи метров. Нам выдали методические пособия по исполнению данной курсовой работы и указания дополнительно приобрести сорокавосьмилистовую общую тетрадь, ибо, кроме расчёта маневра, там до фига чего надо будет оформить. В общем, предстояла довольно-таки объёмная и кропотливая работа, которую необходимо было начать со сведений об организации объединённого командования ВВС и ПВО НАТО в Европе. Затем исполнить описание вооруженных сил самой Франции, историю развития военной авиации этой страны, участие её в мировых конфликтах, победы и поражения, сильные и слабые стороны. Немалое место было отведено графическому художеству – изобразить этот самолёт карандашами, причём, в нескольких ракурсах. Затем провести подробнейший анализ сравнительных характеристик с МиГ-23, на котором мне предстоит его условно уничтожить, исполнив манёвр по типу боевого разворота с выходом в его заднюю полусферу. Ну, и «вишенка на торте», венчающая этот военно-творческий опус – посекундный аэродинамический расчёт манёвра. То есть, если боевой разворот выполняется за тридцать-тридцать пять секунд, то у меня в тетрадке должно быть отражено решение тридцати-тридцати пяти непростых физических задач. С указанием расчётных величин скорости, крена, перегрузки и высоты в каждой точке манёвра. На всё это дело нам выделили месяц, безапелляционно заявив, что эта курсовая работа будет пропуском на семестровый экзамен. Мол, без неё можете даже и не приходить. Общую писанину оформил быстро, хотя немало приложил усилий, касаемых рисунков самолёта в различных ракурсах. Ну не художник я! Но зато, благодаря этим художественным изысканиям, эти самые ракурсы навечно впечатал в подкорку мозга. Собственно говоря, для чего все эти курсовые работы и предназначены. И очень долго пришлось повозиться с расчётом маневра, так как мне никак не удавалось его сформировать, чтобы выйти в заднюю полусферу моему «Миражу» с заданными параметрами. Если бы эти величины линейно зависели от параметров ввода, то вопросов не было. Но так как я выполняю криволинейный манёвр, то, по определению, взаимосвязь параметров будет «кривая». Пробовал и так, и сяк, ничего не выходило. На конечном этапе манёвра я либо не успевал прицелиться - время для этого тоже было определено условиями задачи, либо проскакивал мимо цели с большим радиусом, так как перегрузка на манёвре тоже строго лимитировалась. Пробовал уменьшать скорость, чтобы уменьшить радиус, но в результате не обеспечивал заданную скорость сближения. Опять увеличивал скорость, но вновь не вписывался в траекторию, ломая самолёт перегрузкой более допустимой. В результате этих неудачных физико-математических мытарств, решил попробовать «плясать» от цели. То бишь, начальными условиями назначил оптимальные конечные параметры для стрельбы, а конечными – условия ввода в манёвр. С расчётом тридцатипятисекундного манёвра методом пропорций вычислил ежесекундное изменение скорости. Потом рассчитал соответствующие этим скоростям потребные перегрузки - это было несложно. Зато здорово пришлось повозиться с расчётом высоты в каждой точке манёвра с учётом постоянно меняющегося тангажа и скорости. И таким образом, спускаясь с  конца в начало, определил значения оптимальных условий для ввода в манёвр. В конечном итоге успешно защитился перед Васениным, за что получил железобетонное «отлично», конечно же, умолчав о своём не вполне честном методе решения задачи, ибо победителей не судят. Тем более что логика прицельных систем, собственно говоря, по такому же принципу и работает, и в основе формирования своих «прогноз-дорожек», использует параметры полёта цели. Так что, мой хитрый ход имел вполне логичное техническое обоснование.
Ещё одна довольно-таки сложная и объёмная, но крайне интересная курсовая работа была назначена кафедрой тактики. В рамках её нам предстояло попробовать себя в качестве командира эскадрильи, задачей которой было преодолеть ПВО противника, выполнить перехваты воздушных целей над территорией противника в ближайшей оперативной глубине. Нам выдали листы карт-пятикилометровок, карандаши и фломастеры, причём, всего двух цветов – красного и синего. Мы, конечно же, «красные». Ну, и начальные условия определили индивидуально для каждого, опять же, из-за соображения обеспечения консервативности работ. Начальные условия заключались в расположении на карте линий боевого соприкосновения, комплексов ПВО противника, и почему-то это были только «ХОКи», аэродромов и районов выполнения перехвата цели с последующим воздушным боем. И каждый для себя готовил боевые карты командира эскадрильи. Которые в соответствии с боевым уставом ещё предстоит подписать тушью как внутри – это «решение на боевые действия командира эскадрильи курсанта Пупкина П.П.», так и снаружи её, сложенной в гармошку, но уже как «рабочая карта» того же Пупкина. Помимо всего этого нам необходимо будет исполнить инженерно-штурманский расчёт полёта, штурманский план полёта, план связи, пояснительную записку и, наконец, венец всего этого – письменно сформировать приказ командира эскадрильи на боевые действия, состоящий из целых восьми пунктов. Это тот, в котором в шестом пункте после слова «приказываю» всем экипажам, парам, звеньям нарезаются индивидуальные задачи. Хоть и трудоёмкие, но интересные дела вполне решаемы, так что единственной загвоздкой стало… красиво подписать карту плакатным пером! Мало кто этим искусством из нас владел, так что мы принялись искать человечка на стороне, который нам в этом деле окажет гуманитарную помощь. К тому же преподаватели заявили, что оформление документации также будет оцениваться, ибо это есть «штабная культура». Неожиданно выручил Жёрик, приведшего к нам на этаж какого-то высоколобого черноволосого первокурсника.
- Это Антоха, мой зёма с Балаклавы. Он умеет писать пером.
Так я познакомился с Антоном Шкаплеровым. Да, да, с тем самым, который в будущем четыре раза сгоняет в космос, а в своей крайней четвёртой экспедиции повезёт на орбиту актрису Пересильд с оператором для съёмок фильма «Вызов». Ну, заодно и сам активно попользует себя на актёрском поприще, скорее всего не бесплатно. Ну, а пока его первым гонораром служили наши с Жёриком шоколадки. По одной за карту.
Теоретический семестр третьего курса протекал размеренно, регулярно сдабриваемый утренними физическими зарядками и воскресными кроссами (когда же они, блин, закончатся?), к тому же максимально задранной планкой нормативов по физической подготовке. Из спецупражнений батут стал необязательным, но на свою голову я решил повторить своё вымученное прошлогоднее достижение – исполнить сальто. Но благополучно вылетел за границы этого спортивного снаряда. И только благодаря тому, что обязательная страховка, как неотъемлемый элемент при подобных упражнениях, исправно присутствовала, шею себе не сломал. И сползая со спасительного мата с матом (опять каламбурчик) торжественно поклялся, что больше в жизни на эту дурацкую сетку не залезу. Клятву сдержал. А вот обязательная подготовка на лопинге для привития правильной координации усложнилась ещё одним интересным упражнением. Оно обуславливалось совокупностью выверенных телодвижений выполнять заданное вращение вдоль вертикальной оси рамки. Лопинг расчековывался, после чего становился способным вращаться в двух плоскостях. Упражнение заключалось в следующем: при нахождении рамки в верхней точке необходимо вокруг её оси выполнить оборот на триста шестьдесят градусов. Для зачета определялось пять витков, и оценка формировалась по простейшей формуле: пять оборотов лопинга с пятью оборотами рамки в верхней точке – это оценка «пять». Четыре оборота – оценка «четыре», ну и так далее. Как выше писал, данный вид подготовки входил в перечень обязательных спецупражнений. И, если по нему получаешь «банан», в соответствии с наставлением по физической подготовке общая оценка за весь сданный комплекс нормативов не будет превышать этот самый «банан», да будь ты, хоть самим Карлом Льюисом.
В общем, жизнь в пятом теоретическом семестре проходила размерено. Вновь стали привычными ежедневные разводы на занятия под оркестр при полном присутствии всех четырёх курсов. Опять везде и всюду перемещаемся в составе строя, а после развода ещё и с песней. Как будто вовсе не было этих восьми месяцев полётов с сопутствующей им служебной расслабухой. Да что там говорить? Мы тогда даже от сапог отвыкли, всё это время трамбуя бетон аэродрома облегчёнными лётными ботинками. Да и восприятие офицерских званий за пройденный период аэродромной жизни как-то стало намного проще, можно сказать, без особого пиетета, ибо их обладатели для нас были больше товарищами-наставниками, нежели военнослужащими, старшими по званию. И вот это всё возвратилось на круги своя, ну, а мы  нетерпеливо считаем недели, оставшиеся до отъезда в учебные полки.
И вот, как-то раз, когда мы с Жёриком мирно смотрели «ящик», к нам подошёл дневальный:
- Там звонил какой-то капитан, фамилию я не запомнил. Ждёт вас у входа в офицерскую общагу.
- Кто это? - недоумеваю я, хотя, кое-какая догадка в голове формируется.
- Хрен его знает, - как всегда чётко и конкретно выражает свои мысли Жёрик.
Быстро напяливаем сапоги, скинув прикроватные тапочки, шапку на голову и без шинелей, что тут идти-то до общаги? Только перебежать крохотный плац. Точно! Возле входа, подсвеченная огоньком сигареты, маячит угадываемая сутуловатая фигура! Но только не в привычной лётной куртке с вечно поднятым воротником, а в шинели. Конечно же, это был Гера! Радостно здороваемся, но зачем он здесь? Медкомиссия? Так у них в Конотопе, вроде, свой госпиталь есть.
- В лётно-методический отдел на подведение итогов вызвали. Из-за вас, двоечников, - улыбается Гера, по привычке протягивая Жёрику сигарету.
- Почему из-за нас?
- Наша лётная группа по итогам полётов, - Гера щелчком отправил окурок в точно урну, - заняла верхнюю строчку какого-то рейтинга. Вот меня и пригласили выяснить, каким же образом это получилось.
- Награждать, что ли, будут?
- Ага, наградят они. Я же говорил вам, что лучшая награда в авиации – это когда о тебе не лишний раз не вспоминают.
- Да, помним...
- Да, кстати, как на счёт моего предложения? – это было адресовано уже мне.
- Остаться в училище инструкторском? Я согласен, - немного поколебавшись, ответил я, хотя, если честно, в пылу учёбы об этом давно забыл. Может, оно и правильнее будет остаться здесь шкрабом, тем более что в стране уже давно появилась какая-то неясная и тревожная стагнация. И что дальше будет - не очень-то понятно.
- Вот и замечательно. Как раз в ЛМО завтра этот вопрос с Мурзой и перетру. Уверен, он возражать не будет.
- В следующем году мы опять к вам?  - спрашиваем с надеждой.
- К сожалению, нет. Нам опять нам дают второй курс.
- Жаль… И вам, и нам было бы проще…
- И не говори. Но это же авиация. Здесь даже постоянное постоянным не бывает. Ладно, дуйте в казарму. Надеюсь, еще увидимся.
Крепко пожимаем руки на прощание. В следующий раз военного пенсионера майора запаса Герасименко я встречу только через двадцать два года, когда приеду в Чернигов на двадцатилетие нашего выпуска. И то случайно. Он, на своей машине, направляясь в гараж, увидит меня и остановится. Не забыл.
Новоявленный комбат по кличке «Слон» нами, практически, не занимался, полностью посвятив себя воспитанию младших курсов. Свою концепцию взаимоотношения с нами он объяснил чётко и сразу: мы ничего не делаем ему, и он ничего не делает нам. В своё время Слон окончил Курганское авиационное политическое училище и, благодаря своему замполитскому образованию, мог часами говорить на обширный круг тематики. Ну, а в раж своих выступлений активно кивал головой, снабжённую огромным, как хобот тапира, носом. Собственно говоря, за что и отхватил от курсантов свою кликуху. Ведь мы ещё то поколение, которое помнит замечательное от Агнии Барто: «головой кивает слон, он слонихе шлёт поклон». Замечательный человек.
Да и Бурый, конечно же, к нам стал относиться намного лояльнее. Нет, он также пресекал малейшие случаи разгильдяйства, щедро сыпля налево-направо своей стандартной «нарядной пятёркой», но в его отношении к нам всё больше и больше стала проявляться какая-то теплота. Ну, а мы осознавать то, что он всех нас в определённом смысле считает своими сыновьями. Которых доведёт до выхода в большую жизнь, и мы навсегда останемся в его памяти, как члены большой семьи, сформировавшейся за годы службы в училище. Усов и Войтенко также стали вести себя более либеральнее, с ними уже можно было и пошутить, и обратиться не по уставу, по имени-отчеству, не опасаясь, что тебе за это перепадёт. Так что, после второго курса, девизом на котором было «приказано выжить», курсантская жизнь у нас, у выживших, в лучшую сторону претерпела колоссальные изменения.
Новый девяностый год встретили без особой помпы, можно сказать, по-семейному тихо посидев в казарме с неизменно присутствующим за общим столом Бурым. Наш третий курс, имея уже особые преференции свободы, большей своей массой убыл в увольнения до вечера следующих суток, причём, отпустили не только местных, но и всех желающих: ко многим приехали родители или будущие супруги. Так что перед новогодним телевизором сидели не более полутора десятка невостребованных сиротинок, да обязательный наряд по роте, с великодушного разрешения Бурого покинувшего тумбочку дневального. Необходимости в организации увеселительных мероприятий на третьем году обучения не возникало, что в училище традиционно было прерогативой младших курсов. И, конечно же, больше направленных на обзаведение знакомствами с младым женским населением Чернигова, коего, по имеющейся информации, было аж в семь раз больше мужского. Ну, а если учитывать то, что в этой наличной мужеской части всего-то не более полутысячи будущих лётчиков, то становится понятен  весь это девичий ажиотаж, периодически возникающий у парадного входа в училищный Дом офицеров. Ну, а так как старшие курсы, в категорию которых перешли и мы, уже давно обзавелись подругами как здесь, так и у себя на родине, а некоторые успели даже ожениться, эти увеселительные новогодние действа мало волновали. И по этому поводу запомнился один забавный случай, когда мы – я, Жёрик, Зия и Олег Шелепов, возвращались в училище с проспекта Рокоссовского на троллейбусе девятого маршрута. Ближайшая к училищному КПП остановка находилась сразу за дамбой, запруживающую реку Стрижень. Как обычно в это час салоны городского транспорта были переполнены, и к выходу, решительно расталкивая нерасторопных пассажиров, пробивалась какая-то бальзаковская мадам с двумя размалёванными девицами, по всей видимости, ещё школьницами. Что было вполне обосновано: сегодня праздничный новогодний сабантуй у первого курса. Эту троицу мы, конечно же, галантно вперёди себя на выход пропускаем, но матрона с девицами по обе руки игриво косится на нас, ожидая, когда на снег остановки сойдём и мы.
- Здравствуйте, мальчики! – воркует она. – Мы слышали,  что у вас сегодня дискотека. Не соблаговолите ли вы моих девочек туда сопроводить? А то мы не знаем, как в ваше училище пройти!
«Заодно и познакомитесь» - про себя я договорил её мысль. - «Ага, конечно же, не знают они, где находится училище. Смешно…»
- Идите вот по этой улице вперёд метров триста, а там самолёт на стеле уже будет виден.
- Ой, мы же заблудимся! А на улице так темно! Будьте же любезны, господа будущие офицеры! Не откажите дамам! – не унимается тётка.
Куда деваться, соглашаемся.
- Ну, тогда я вам своих девочек оставляю, - заговорщицки подмигивает мадам, и запрыгивает в только что подруливший троллейбус.
Пропускаем смущающихся и пытающихся что-то лепетать девчонок через КПП, подводим к ярко горящему входу в Дом офицеров. И легоньким, вполне таким братским шлепком по мягкому месту направляем в гостеприимно распахнутые двери. Возле них на морозе, исходя паром, толпятся едва ли обросшие первокурсники в одних рубашках с погонами и без галстуков — охлаждаются после танцев.
- Вам туда. А мы для вас уже староватые.
Короткие новогодние праздники - тогда ещё Рождество государством официально не отмечалось, пролетели мгновенно. И вновь было полное погружение в учёбу. Но пока мы грызем гранит науки в небольшом промежутке между полётами второго и третьего курсов, с каждым прожитым днём понимаем, что в стране, в нашем могучем Союзе, происходят необратимые политические процессы. И, что самое главное, без особой конечной цели, но зато с чётко оформленной концепцией – развал и разрушение. Самое неприятное ещё заключалось в том, что мы не знали, где в будущем будет наше место, и что произойдёт с Вооружёнными Силами на фоне бесконечного братания Горбачёва с руководителями тех стран, которые на кафедре тактики определены как вероятные противники. И мы ничем своей стране помочь не можем, и только остаётся с тихим ужасом узнавать по теленовостям о бесконечно возникающих гнойниках в виде беспорядках в Кишинёве, нападения на Цхинвали объявившей себя независимой Грузии, вооружённом бардаке в Нахичевани. Падение Берлинской стены, вроде бы, являло собой вполне позитивный процесс, объединивший разобщённый народ, да только всё было шито белыми нитками – это начало экспансии НАТО на восток. Потом был вспыхнувший Карабахский конфликт, для подавления которого слишком поздно была введена регулярная армия. А дальше было ещё хуже: Армянская ССР объявила войну Азербайджанской ССР, и Баку превратился в арену полноценных боевых действий. Итоги конфликта - сто тридцать погибших. Потом был февраль с массовыми беспорядками в Душанбе. И опять десятки погибших и раненых. Ну, а в марте отчебучила Литва, объявив о восстановлении своей независимости. И наши ротные прибалты демонстративно между собой стали общаться на родных языках. Что, конечно же, вызывало некоторую оторопь и недоумение, не говоря уже о том, что подобное в порядочном обществе считается крайне неприличным. Но более подробно хочу остановиться на одной истории, ославившей Чернигов на всю страну. Было это шестого января девяностого года. В городе на углу улиц Рокоссовского и Доценко вечером произошло дорожно-транспортное происшествие, причём, отличился наш училищный прапор, сразу же ставший знаменитостью. Можно сказать, катализатором последующих событий. Его «Жигуль» начал движение на разрешающий зелёный сигнал светофора, а в это время из-за поворота на красный свет светофора вылетела облисполкомовская «Волга», в салоне которой восседали крупные чиновники от городской власти. Ну и, конечно же, с последующим с прапорщицким автомобилем столкновением. Водитель «Волги» пытался свалить с места происшествия, но не смог, потому что его сзади подпёр троллейбус. От удара у «Волги» раскрылся багажник, и обалдевшие уличные зеваки обнаружили в нём копченую колбасу, окорока, коньяк и другие продукты, которые в то время были деликатесами и страшным дефицитом. Горожане, которым за продуктами приходилось часами стоять в очередях, возмущенные несправедливостью, начали громить автомобиль, затем использовали его как трибуну для стихийно образовавшегося митинга. Милиция не особо вмешивалась, скорее всего, будучи не готовой к возникновению подобных ситуаций. Их робкая попытка остановить возмущённый народ только разожгла протестующих, которых в то время собралось уже около тысячи. Стихийный марш протеста стих далеко за полночь уже на Красной площади, куда протестующие приволокли уже достаточно изуродованный обкомовский автомобиль. После ночных событий был ещё ряд митингов, один из которых, самый многочисленный - около десяти тысяч человек, возник у здания обкома на следующий день седьмого января. Первый секретарь вынужден был выйти перед народом и отчитаться в том, что вчерашнего высокопоставленного  фигуранта дорожно-транспортного происшествия он лично исключил из партии, и что данный злыдень понесёт самое наисуровейшее наказание. Ага, можно подумать, что спецпайки в этом обкоме получал только он! И, как обычно в таких случаях бывает, залил елеем уши народа, наобещав с три короба всех благ и дальнейшей прозрачности городских управленческих процессов. В общем, исторически это была самая первая в Союзе акция публичного негодования плебса, ну и вынужденного популизма власти перед ним. И на всю страну он прославился плакатом одного из участников этих событий - «Кто съел моё мясо?», долгое время красочной картинкой фигурировавшего по всем новостным каналам, возможно даже зарубежным. Ну, а вышеописанные события получили название «колбасная революция». Конечно же, эти черниговские волнения вызвали неслабый резонанс по всей стране. Они широко освещались в прессе, на телевидении, радио и ещё долгое время были предметом обсуждений на высшем уровне. Вслед за Черниговом подобные акции протеста прошли в ряде других городов. Что оказалось в сухом остатке. Ничего существенного не произошло, кроме угробленной «Волги», восстановленного за свой счёт прапорщицкого «Жигуля», да снятого и заново назначенного руководства города и области. Но именно эти события показали, что позиции партийной верхушки уже не является непоколебимыми, и есть другие силы, которые могут влиять на общественную жизнь. Заодно стало понятно, что эпоха революций, направленных на смену политических строёв, пошла на новый исторический виток. Ну, а у нас в это смутный эпизод, конечно же, были минимизированы увольнения и максимально усилены наряды. Говорили, что и гарнизонные патрули, охватывавшие улицы города, были кратно увеличены и ходили в брониках. Но без оружия, от греха и искушения подальше.
Тем не менее, за рамками тех событий с увольнениями в город для нас, старшекурсников, стало намного проще. Записывались в книгу в пятницу, к субботе утра увольнительные записки были уже оформлены и находились у дежурного по роте. Их было достаточно просто взять. Уже не было тех первокурсных «подходов-отходов» перед грозно зыркающим на тебя Бурым, держащим в руках вожделенную бумажку и всем своим видом выражающим полное нежелание тебе её вручить. Можно было даже два раза подряд сгонять в увал, если, конечно, не будешь привлечен к несению службы в наряде. Ну, а в городе наш досуг оставался однобоким – кино, кафе, баня. Хотя, в училище фильмы крутили регулярно, и они было бесплатными, но исключительно советско-патриотической тематики. Так что, собой популярностью среди старших курсов зрительный зал Дома офицеров не пользовался. Конечно же, за исключением младших: их на сеансы отправляли принудительно и строем. К тому же фильмы, почему-то, почти всегда были на украинском языке, что вызывало некоторые трудности перевода: владеющим им на курсе были единицы. Так что, в зале образовывалось несколько импровизированных переводчиков, адаптировавших мову под русский язык. Было забавно, особенно, когда в одном из редчайших случаев в Доме офицеров прокрутили голливудскую картину «Полёт навигатора» именно с украинской озвучкой. И мы весь сеанс ржали, но только не над абсурдным сюжетом фильма, а над тем, как здоровенный негр в скафандре розмовлял украинской: «Хлопчику, приготуйся! Зараз ми розженемося до надсвітлової швидкості!».
А вот в городе с этим было проще, фильмы крутили только с русским переводом. Оно и понятно, кто же в русскоязычном населённом пункте захочет платить за язык, который в школах изучался факультативно? Кстати, неплохой кинозал с видеозалом, составивший конкуренцию кинотеатру «Щорс», был во многоэтажке у одноимённого центрального универмага «Дружба», что на пересечении улицы Ленина и Киевской улицы. Почему-то в те времена видеозалы были популярнее широкоформатного экрана, и население более охотно тратилось на шестидесятисантиметровый экран блеклого телевизора, говорящего голосом Володарского. Здесь же на втором этаже южного крыла ЦУМа работало кафе «Шоколадница», где подавали одноимённые замечательные пирожные и постоянно крутили мультик «Том и Джерри». Ещё одним пунктом нашего паломничества, своеобразной курсантской «меккой», была только что открывшаяся на пересечении улиц Ленина и Шевченко модная и диковинная пиццерия. Если смотреть с центра Красной площади, то южнее её в здании горсовета. Вроде как существует до сих пор. Очередь отведать импортную снедь была всегда, и подчас начиналась на улице. Ещё одна злачная точка, пользовавшаяся особой популярностью у курсаков – пивной бар «Колос». Располагался в непосредственной пешеходной близости к Чваче, на пересечении улиц Ленина и 50-тилетия ВЛКСМ. Но на этом курсе мы туда ходить опасались, за небольшим исключением местных, которых отпускали в увольнение на сутки. Дома они переодевались в гражданку и терялись среди толпы пропахшим солодом завсегдатаев, ибо в форме появляться там было крайне нецелесообразно. Кроме раздражающего для местного населения фактора, в пивбар с целью контроля периодически заходил гарнизонный патруль. Заведение среди курсантов было настолько популярным и легендарным, что наш училищный фотограф Байнетов, обладающий нормальным чувством юмора, в обязательном порядке включал его вместе с училищной баней «карбышевкой» в выпускные фотоколлажи. И на коллективных фото среди овалов с физиономиями выпускников красовались эти самые памятные для отпрыска Чвачи места.
Ну, а я, наконец-то, осуществил свой давний план и посетил Антониевы пещеры, что находятся в толще Болдиной горы. Преподобный старец Антоний, имевший конфликт с каким-то киевским князем, и, после того, как основал Киево-Печерский монастырь, решил продолжить аналогичную деятельность в Чернигове. Еще одной причиной принятия такого решения стало познание им отшельнического образа жизни в пещере греческого Афона. В результате чего по возвращению оттуда он очень захотел уединиться вдали от столичного шума матери городов русских. В Болдиной горе, испещрённой курганами древних воинских захоронений, Антоний вырыл для себя небольшую пещеру, где и укрылся от грешного мира. Но долго упиваться одиночеством не получилось: от желающих получить его благословение или последовать его примеру отбоя не было. Рядом селились посторонние иноки, выкапывали себе личные кельи, а вскоре один из предприимчивых даже отстроил пивоварню с кузницей и конюшней. Ну, какое теперь может быть уединение? Стало чуть не самым оживлённым местом Чернигова, да ещё сдобренное монашеским пивком. Здесь вовсю работала кузница, из железяк изготавливались боевые и гражданские изделия, подковывались лошади. И расстроенный Антоний, плюнув на всё, опять решил вернуться в родной град Киев, где вновь обрёл пристанище в Печерском монастыре, до конца своих дней наслаждаясь долгожданным одиночеством. Ну, а в Чернигове на месте им зачинённых пещер вскоре образовался Богородичный монастырь. А через сто лет над изрядно расширенной пещерой возвели церковь святого Ильи. В течение последующих семи веков строительство продолжилось, и в конечном итоге разнопланово строившийся религиозный комплекс переименовали в Троицко-Ильинский монастырь, а Ильинская церковь вошла в его ансамбль. Ну, а сам монастырь периодически менял свое предназначение. К примеру, в восемнадцатом веке был превращен в архиерейский дом, где разместился местный архиепископ с обслуживающим персоналом, хотя милостивым велением Екатерины Великой здесь должен быть открыт университет. Чего не случилось из-за того, что местным епископом был осуществлён самый настоящий рейдерский захват. Так что, преступность и коррупция на Руси существовала всегда, и ей были присущи не только высокопоставленные госчиновники, но и личности самых высоких духовных санов. Кстати, именно его охотничьи угодья располагались на месте современного городского парка культуры и отдыха. Монастырь, кстати, был не из бедных, и владел десятком тысяч крестьян, немалым количеством мельниц, несколькими заводами и даже рудниками. Но история копания пещер на старце Антонии не закончилась, и возобновилась в двадцатом веке, причём, уже при советской власти. К существующим пещерам подвизался преподобный Лаврентий, в будущем архимандрит Лаврентий Черниговский, который продолжил строить новый каскад подземных ходов и создал что-то вроде тайного храма, где, скрываясь от власти, устраивал тайные службы. Лаврентий известен своими пророчествами о будущем России, и всю свою жизнь будет гоним властью, чудом спасшись от ГУЛАГа. И только в девяносто третьем году двадцатого века его причислят к лику святых и перезахоронят в Троицком соборе здесь же, на Болдиной горе. Интересно узнать было то, что после оккупации Чернигова немецкими фашистами в сорок первом году посредством этого же Лаврентия здесь был открыт женский монастырь, который  действовал до шестидесятых годов. На настоящий момент этот религиозный комплекс, хоть и приобрёл статус музея, но продолжает осуществлять службы и некие другие духовные функции: здесь развернуто епархиальное духовное управление и школа певцов-псаломщиков. Ну, а о самих пещерах нет смысла рассказывать, там нужно только бывать. Эти узкие белые проходы-галереи-лазы верхних и нижних пещер, подземные церкви высотой сводов до восьми метров, костницы монахов, убитых во время захвата Чернигова татарскими монголами. И, конечно же, крест животворящий в тупиковой келье, к которому привязывали  одержимых бесом (шизофреников). На несколько дней оставляли в полнейшей темноте без пищи, давая одну лишь воду, чтобы только не умер. Говорят, излечиться помогало, если преждевременно не отбрасывал коньки. Вот краткий пересказ экскурсии от строгой экскурсоводши в очках. Точнее, то, что я помню. Кстати, обещанного приведения монаха, якобы обитавшего в самой отдалённой и маленькой келье, я так и не увидел.
Ещё один исторический объект, который я давно планировал осчастливить своим визитом и, конечно же, осуществил – это Пятницкая церковь. Та, которая находится сразу за драмтеатром на Красной площади. Про неё знал давно, ещё со школьного курса истории древней Руси. Именно то, что эта была единственная сохранившаяся однокупольная церковь на левобережье Днепра домоногольского периода, выжившая после соответствующего нашествия. Примечательно, что всю историю в граде Чернигове разрушались крепостные стены, исчезали целые кварталы старых домов, перепланировались улицы, а Пятницкая церковь, как и прежде, находится в административном центре города. Как и тогда. Храм назван в честь Святой Параскевы Пятницы, покровительницы торговли и купцов, однако церковь не всегда была путевой звездой местных торгашей, и в восемнадцатом веке здесь был основан женский монастырь. Но и монастырь просуществовал недолго. И уже в конце этого же века указом Екатерины Второй, проводившей реформу по уничтожению монастырских вотчин, свободных от уплат податей в государственную казну и снижавших её доход, был расформирован, а прихрамовые пожароопасные деревянные постройки разобраны. Во время Великой Отечественной войны храм практически полностью разрушен попаданием авиационной бомбы. Но, что удивительно, алтарная часть будто бы по божией воле осталась невредимой. После освобождения города местная власть хотела снести остатки церкви для расширения центральной городской площади, ссылаясь на её, якобы «незначительную историческую ценность». И только после прибытия в город для вынесения экспертного заключения одного из известных советских зодчих, оказалось, что сооружение принадлежит не к постройкам семнадцатого века, как считалось ранее, а к эпохе Киевской Руси. Под слоем штукатурки в стене нашли крест, вымощенный кирпичом, и датируемый двенадцатым веком, что свидетельствует о принадлежности сооружения архитектурному стилю, сформированному на Руси именно во времена «Слово о полку Игореве». Отсюда и возникала версия, что эту церковь возвёл сам князь, а не как было принято считать ранее, что её построили на средства местного торгового люда. Короче говоря, церковь отстояли, восстановили, и до сих пор она служит украшением центра древнего Чернигова. Конечно же, вокруг неё вьётся масса легенд, и вот одна из них. Когда в тринадцатом веке монгольские татары захватили и разрушили Чернигов, осталась нерушимой лишь только эта Пятницкая церковь. Монахи, женщины и дети заперлись в ней и до последнего держали оборону. Когда закончились запасы воды и хлеба, они поднялись в верхнюю часть храма и выбросились на копья кочевников.
Заодно эрудированный экскурсовод поведал нам об истории соседствующей с церковью Красной площади, имевшей особый ценный статус для Чвачи: здесь уже многие десятилетия подряд проводились торжественные выпуски офицеров-лётчиков. Место современного расположения площади практически с самых первых упоминаний о Чернигове служило главной торговой точкой города. Тогда это называлось Пятницким полем, потом Базарной, а потом современной её версией – Красной. В историческом промежутке советской власти на некоторое время её переименуют в Куйбышевскую, но уже при нас ей вернут её прежнее название - Красная. Торговые ряды находились здесь до тридцатых годов двадцатого века, потом были ликвидированы, а площадь умощена красным и жёлтым клинкерным кирпичом. На площади, как на всех подобных объектах советского периода, какое-то время стоял памятник Сталину, который после его смерти был завален цветами. Но вскоре всего за одну ночь его демонтируют и на этом месте разобьют клумбу. В конце пятидесятых площадь украсил драматический театр, где мы на первом курсе в составе хора исполняли патриотические песни. А напротив театра в сквере имени Попудренко находится древнее урочище, место упокоения княжны Предславы Чёрной, дочери князя Игоря Черного, чей курган расположен несколькими кварталами северо-западнее. Во время набега древлян, понимая, что подведомственная рать сражение проигрывает, невероятной красоты княжна покончила с собой, лишь бы только не достаться вражескому князю. Который, как говорят историки, в целях её заполучить всю эту военную миссию и затеял. Но, как заявил экскурсовод, это не претендует на достоверность и является только одной из гипотез. Говорят, что курган княжны был раза в четыре больше княжеского, но проверить это не представляется возможным, его разровняли в ноль в середине девятнадцатого века и построили на этом месте фонтан. Так что, сквер, граничащий с Красной площадью, своей мемориальной функции древнего урочища до сих пор не утратил. До сих пор это самое настоящее кладбище. Все стоящие на нём памятники – это могильные надгробия. В общем, теоретический семестр третьего курса провёл не зря и с пользой, приобретая новые знания по профессии, развиваясь культурно, заодно устраняя пробелы школьного образования по истории.
После нового года нас провели через испытание медицинского характера, которому лётный состав подвергается раз в жизни, и было оно приурочено к предстоящему переучиванию на сверхзвуковой боевой самолёт. Заключалось в подъёме в барокамере на высоту десять тысяч метров без высотного снаряжения, за исключением  кислородных масок. Наш курс разделили на так называемые «подъёмы» по шесть человек – ровно столько за раз может разместиться в барокамере. Барокамера работала от подъёма до отбоя, и вскоре очередь дошла до нашей замыкающей курс учебной группы. Занятия после обеда для нас отменили. В лазарете мы надели шлемофоны с масками, и перед тем, как занять место в барокамере, целый час дышали чистым кислородом - обязательное условие по медицинским требованиям.
- Внимание, товарищи курсанты, - перед нами, заложив руки за спину, в белом халате расхаживал строгий дедок, он же начальник комплекса лётно-физиологических испытаний, - после того, как вы пробудете в кислородном оборудовании необходимое время, по моей команде делаете глубокий вдох, задерживаете дыхание, отсоединяете кислородную маску, надеюсь, третий курс это уже умеет делать. Затем быстро, но без суеты, перемещаетесь в барокамеру, где подключаете шланги масок к аналогичным устройствам. Вот только тогда вы опять можете дышать. Шланги свисают с потолка напротив каждого рабочего места. Если кто-то умудрится сделать хотя бы один вдох забортного воздуха, испытание придётся отменить, и начать подготовку к нему с самого сначала. Имейте это в виду. Довожу программу подъёма. Набор высоты осуществляется с вертикальной скоростью двадцать метров в секунду. Первая десятиминутная площадка будет на высоте пять тысяч метров. Следующая – на высоте восемь тысяч. На высоте десяти тысяч метров продержим вас тридцать минут. Далее в обратном порядке с этой же вертикальной скоростью начнём спускать с аналогичными площадками на восьми и пяти тысячах. Основной мерой безопасности будет только одно условие: маски ни в коем случае не снимать! Практически мгновенная потеря сознания из-за острой гипоксии! А дальше что? Правильно, лётчик, потерявший сознание, перестаёт им быть. Ну, ещё и плюсом экстренное снижение, что очень неприятно, и может вызвать неприемлемый дискомфорт у остальных испытуемых. Ещё раз повторяю! Маску снимать не надо! Всем понятно? Не слышу!
- Всем! Что мы дураки какие-то?! – возмущённо мычим из-под до отказа притянутых кислородных масок.
- Надеюсь, что нет. Но, тем не менее, за мою тридцатилетнюю работу на этом посту случаи дураков-экспериментаторов были неоднократно. Идём дальше. У двери есть красная кнопка. Если что-то пойдёт не так, или кому-то станет плохо – жмём её, и испытание немедленно прекращается. Если станет слишком холодно или жарко, говорите,  поправим, все вы будете подсоединены к переговорному устройству. Также каждого подключат к кардиологическому аппарату, пусть это вас не смущает. Успокою сразу: после этого испытания кардинальных выводов по медицине не будет, хотя, это может в дальнейшем повлиять на решение о допуске к высотным полётам. При испытании разрешается избавляться от кишечных газов, не стесняйтесь, в маске ничего не почувствуете. Заодно предупреждаю: внутренним давлением вас будет довольно ощутимо раздувать, это нормально. Так что, поясные ремни долой, брючные тоже и ширинки брюк расстегните. Вопросы? Тэк-с, сидим ещё пять минут.
Пытаемся общаться между собой, но плотные амбушюры кислородных масок глушат нашу речь в неразборчивое бухтение, что вызывает смех и замечания от строгого дедка в белом халате:
- Отставить смех! А то ещё час под аппаратом продержу!
Пять оставшихся минут быстро истекли. А во рту уже всё пересохло и было мерзко-кисло. Подошедшая медсестра каждому измерила давление и нацепила напульсники кардиологического аппарата.
- Внимание! Делаем максимально глубокий вдох! Отсоединяем маску и быстро без суеты перемещаемся в барокамеру!
Цепочкой забегаем в узкую овальную дверь, рассаживаемся вдоль правого борта, сразу же подсоединяем шланги своих кислородных масок штатным байонетным замком к свисающим шлангам с ответной частью.
-  Не дышим, пока я не проверю! Всё можете дышать.
Медсестра подключила напульсники на наших руках к проводам кардиологических аппаратов. Мы подсоединили шлемофоны к фишкам переговорных устройств также свисающих с потолка. Строгий дедок в белом халате вышел из камеры, закрыл овальную дверь и снаружи закрутил ригельное колесо. Через несколько секунд стены камеры задрожали, а через шлемофон стал слышен глухой гул – это стал работать обратный насос. Или, как его ещё называют, «вакуумный». Вмонтированный в приборный щиток вариометр тут же показал набор высоты, а стрелка высотомера начала свой быстрый бег по часовому кругу. Набирали высоту долго, да ещё с учётом «площадок» на пяти и восьми тысячах метров. Набор высоты всегда легче переносится, нежели снижение, поэтому, находясь на десятикилометровой площадке, мы откровенно скучали. И убивая скуку, проводили свои собственные научные эксперименты: включали вентилятор, который абсолютно не дул. Махали газетой, подобно вееру, но эффект был точно такой же. Кто-то перед посадкой в барокамеру изловил муху и на высоте десяти тысяч выпустил её полетать. Она бешено била крылышками, но взлететь так и не смогла. Из-за разреженности атмосферы руки-ноги превратились в брёвна, пальцы в сардельки, а пуговицы натянувшейся как барабан формы, пришлось расстегнуть. Дышать было затруднено, так как в маске после девяти тысяч стало ощущаться поддавливание кислорода, а на десяти он уже настойчиво рвался в лёгкие, что ему приходилось сопротивляться,  напрягая экспираторные мышцы – исправное кислородное оборудование работает по заданной высотной программе. И, следуя рекомендациям дедка в белом халате, медленно вдыхали через нос, а выдыхали резким «ха!» через рот. Как на кроссе. В общем, ощущения были не из приятных, и скорее всего, не без последствий для здоровья. Зачем же ты, родная медицина, нас гробишь? Именно поэтому данное испытание проводится раз в жизни, когда ты ещё курсант, а не состоявшийся лётчик - не так жалко. То есть, самая настоящая экономическая причина. Наконец-то зашипел входящий в камеру воздух, и стрелка вариометра, вздрогнув, пошла вниз, замерев напротив отметки «20». Начинается самое болезненное – спуск. Хотя, конечно, во время интенсивных полётов второго курса мы привыкли к этому ощущению, причину которого в авиационной медицине называют просто и лаконично – «баротравма». Из-за чего у лётчиков, регулярно принимающих участия в полётах, она развивается очень быстро, в результате чего в ушных барабанных перепонках появляются незаживающие микротрещины. Но в этом есть положительный профессиональный момент: барический дискомфорт при перепадах высот практически исчезает, ведь наши ушки-то стали дырявыми! Кстати, в американских ВВС с лётным составом не церемонятся и перед началом полётов делают микрооперацию на ушах: в барабанных перепонках лазером прожигают небольшие отверстия. То есть, баротравму заранее создают искусственным путём. Это тоже я познал из краткого курса авиационной медицины.
Ну, теперь опять вернёмся в нашу барокамеру. К сожалению, закон Мёрфи вездесущ и непреложен. И вот во время нашего снижения, а точнее, обратного нагнетания в барокамеру откачанного воздуха, в лазарете обрубилось электричество. Стрелка вариометра упёрлась в нижний ограничитель, а высотомер, будто вентилятор, начал бешено отматывать высоту назад. Уши заломило,  глаза сдавило какой-то непривычной мерзкой болью. Дружно и негодующе орём в переговорное устройство и в полной темноте через иллюминаторы беспомощно наблюдаем, как дедок в белом халате метнулся к какому-то вентилю и лихорадочно его завинчивает. Несколько мгновений спустя вариометр остановился на нуле, а стрелка высотомера-анероида на четырёх тысячах. И это с восьми!  За несколько секунд! Эх, ухи, мои, ухи… Интересно, что сейчас в них творится? И вот строгий дедок в белом халате вновь отвернул вентиль до возникновения вертикальной скорости десять метров в секунду. Видимо, из-за сложившейся аварийной ситуации положенной «двадцаткой» решил нас не терзать. Вскоре после обнуления высоты снаружи послышался скрип вращаемого ригельного колеса, и в камеру ворвался дневной свет. И тут, по закону того же несносного Мёрфи, электричество появилось. Что вызвало у заслуженного строго деда в белом халате такой трёхэтажный ямб, что мы даже прониклись к нему уважением.
- Снимайте маски, шлемофоны. Уже можно. И проходим в кабинет лора на осмотр.
Захожу, дождавшись своей очереди. За столом с лобным зеркальным рефлектором сидит наша неизменная пожилая отоларинголог, впервые принявшая меня два с половиной года назад при поступлении в этом же кабинете. Перед ней на столе в стерильном биксе блестит набор шпателей и ушных воронок. Я, чувствуя холод вводимых в уши и горло инструментов, всё ещё нахожусь в оглохшем состоянии, однако всё же слышу:
- Барофункции ушей норма. Следующий!
Быстро проходим врача, после чего Бурый ведет нас в казарму. Остаточные ощущения не очень приятные, но больше всего хотелось спать и пить - пересохшее горло неистово требовало воды. К тому же, все стали говорить с заметной хрипотцой и с небольшими намёками на фальцет - чистый кислород сильно обжигает слизистые. И каждый раз, с трудом выталкивая из себя слова, от рези в гортани морщились.
- До ужина разрешаю лечь спать, - пробурчал Бурый. - Но только на разосланных койках.
Вот такое неординарное медицинское приключение нам пришлось пережить на третьем курсе.
В феврале грянула очередная экзаменационная сессия. Сдавали кучу промежуточных зачётов, таких, как авиационная педагогика, авиационная медицина, и ещё множество промежуточных дисциплин, уложившихся всего в несколько часов учебного времени. Полноценные экзамены по основным предметам - аэродинамика, тактика, конструкция самолёта, двигателя и самолётовождение. Зачёты с оценками по радио и авиационному оборудованию, метеорологии, вооружению, средствам спасения и документам, регламентирующим лётную работу. В феврале также прошли очередную годовую медкомиссию, причём, довольно дотошную, и сразу стало понятно, почему через «десятитысячную» барокамеру нас прогнали перед ней, а не после. Но, вроде, все освидетельствовались нормально, о возникновении каких-либо проблем у кого-то из нас я не слышал.
Наконец-то нам довели, где наша объединённая с четвёртой группой эскадрилья будет летать в этом году. В Городне. В 703-м учебном авиационном полку, войсковой части 78733. Саня Ткач, узнав, что мы попали в первую эскадрилью к подполковнику Деркачу, стал бледным как мел: именно Федор Иванович, так звали Деркача, в прошлом году за самоход его вместе с Петрулей отправил на Совет училища. Который мнение заслуженного командира эскадрильи проигнорировал, вместо отчисления оставив злостных нарушителей дисциплины на второй год. Вполне возможно, что Федор Иванович какую-нибудь обиду на Ткача, но всё-таки затаил. Кому же будет приятно, если твоё решение под влиянием какого-то стороннего адмиресурса игнорируют? И вот, он опять едет в его тёплые руки. Саня, пока ещё не было поздно, ринулся в канцелярию к Бурому, дабы он в масштабах роты провёл соответствующие организационно-штатные мероприятия, переведя его в другую учебную группу, но был безжалостно выставлен вон. Ну, ты, даёшь, Ткачина! Разве ж с Бурым о подобном можно договориться? Так что, придётся тебе на полную катушку включать дипломатию и присущий врождённый шарм «своего парня», и выкручиваться, сниская снисхождение. Авось Деркач тебя и простит. Но Санёк вскоре успокоился. Было у него очень хорошее качество долго не переживать, и он уже консультирует нас на счёт особенностей пребывания в Городне. И всем настоятельно рекомендует из отпусков привезти «гражданку», так как там старший курс принято отпускать в увольнения исключительно в цивильном прикиде. Командованию полка так спокойнее: меньше глаза будут мозолить местным жителям, которые, конечно же, особым дружелюбием к военным не располагают. Ну, и если нерадивый курсак куда-то влетит по своей глупости, так он будет не в военной форме, то бишь, хотя бы на первоначальном этапе не посрамит честь мундира. Рекомендации Ткача на счёт «гражданки», конечно же, к сведению приняли.
Тренажёрной подготовки на третьем курсе не было. Тем более что мы едем летать в Городню, а там есть свой собственный. Так что два существующих тренажёрных корпуса с кабинами «элок» полностью были отданы готовящимся к своим первым полётам второму курсу. И мы появлялись там только в плане визита вежливости, чтобы проведать своих бывших наземных инструкторов. Но больше, конечно, для того, чтобы явить себя, как оправдавших их чаяния.
Начало зимнего отпуска было назначено на девятое февраля. Сессия после одного из самых коротких семестров  - чуть более двух с половиной месяцев, как и прежние, была беспощадна. И опять наш курс не обошёлся без ПЗОшников, в срочном порядке подчищавших свои хвосты. Перед отпуском в большой аудитории нового УЛО нас собрал начальник лётно-методического отдела училища полковник Мурза. Интересно, решил Гера с ним вопрос относительно меня?
- Садись. Товарищи курсанты, имею удовольствие сообщить вам, что с этого года вы начнёте летать по совершенно новому экспериментальному курсу учебно-летной подготовки - КУЛП УС ИА 90. Скажу более, если вы покажете целесообразность и реальность лётного обучения курсантов по максимально-усложнённому варианту, то на эту программу переведут все остальные лётные училища страны. Так что, вы являетесь участниками самого настоящего эксперимента. Остановлюсь на том, что проделана огромная работа по разработке этого Курса, но ещё большая – по его протаскиванию через двери нашей бюрократической машины. Надеюсь, вы не подведёте главного её разработчика полковника Соболева, заслугой которого также является продвижение данной программы в управлении ВУЗ ВВС. Теперь коротко введу вас в суть ваших перспектив.
Мурза довольно долго говорил. Прежде всего о том, что вывозная программа, которая для уже летавших курсов стала называться «программой ввода в строй», сокращена с двадцати пяти до шестнадцати полётов. Интересным моментом стало то, что согласно новому Курсу допуска по сложным видам подготовки теперь могут давать лётчики-инструктора. А не так как было в предыдущем – минимум командир звена. И вот что нас ожидает. Во-первых, подготовка по программе высшего пилотажа и пилотажа в наклонной плоскости, если по-простому – «косой пилотаж». Во-вторых, отработка боевого маневрирования в составе пары с элементами сложного и косого пилотажа, плавно переходящей в аналогичный по форме и содержанию воздушный бой. Причём, на чём особо заострил наше внимание Мурза, для высшего пилотажа и воздушных боёв будет установлено всего два ограничения: по высоте - не ниже полутора тысяч метров, ни по перегрузке - не более семи. Нет, мы не ослышались! Семи!!! И, пилотируя в переделах установленной семикратной перегрузки, объективному контролю мы будем совершенно безразличны. Что ещё касается воздушных боёв, то порядок выполнения манёвров заранее не определяется, и отдан на усмотрение атакуемого самолёта. То есть, реальный воздушный бой, где цель будет стараться от нас оторваться и зайти к нам в хвост. Ну, а мы, соответственно, учиться сохранять своё тактическое преимущество на протяжении всей этой воздушной карусели в намерении цель условно уничтожить. Ну, а далее была анонсированная очень обширная подготовка в сложных условиях, причём, в составе пары. Маловысотная подготовка с апогеем её - полётами на атаки наземных целей с пуском боевых неуправляемых ракет со сложных видов манёвра в составе пары. Ночная подготовка, включающая в себя полёты от малой высоты до перехвата воздушной цели. А это уже, как сказал Мурза, уровень военного лётчика второго класса. На четвёртом же курсе нас начнут готовить к полётам на перехват в составе звена, боевому маневрированию в составе звена и последующим воздушным боям пары на пару с отработкой оборонительно-наступательных манёвров типа «узел один», «узел два», «крюк», «винт, «вилка», «угол», «лассо», «ракушка». Отдельной задачей стоит сложный пилотаж в составе пары и, как апогей курсантской подготовки – посадка парой. Причём, конечно же, параллельно всему этому будет проходить ночная подготовка, причём, в том числе в сложных метеорологических условиях. А дневная подготовка четвёртого курса завершится допуском к полётам в СМУ при  установленном минимуме погоды с нижним краем облачности двести метров и видимости два километра. А это всё, Мурза опять сделал акцент, уже задел на уровень подготовки военного лётчика первого класса. Ну, и закончил перед нами, ошарашенными, своё феерическое выступление положенным в этом случае тезисом: мол, вся страна смотрит на вас, не подведите, сынки, оправдайте надежды. Ну, а я думаю: может, оно и к лучшему, раз нас лишили возможности окончить училище на боевых самолётах, зато взамен предоставили вот такую роскошную лётную подготовку на учебном Л-39? Причём, по полноценному уровню второго класса и даже с заделом на первый! Ведь МиГ-21, на котором училище в этом году делает крайний выпуск, в войсках уже нет, и этих выпускников однозначно ждёт переучивание. Так что будем считать это достойной компенсацией.
Вечером в четверг восьмого февраля я получил свой отпускной билет и ранним утром пятницы через аэропорт Шестовица убыл в свой очередной зимний отпуск. С погодой повезло, но, если честно, в текущем февральском погодном расколбасе до конца сомневался, и уже просчитывал резервный вариант посредством железнодорожного транспорта. Но, как гласит народная мудрость - «новичкам и дуракам везёт». Но, позвольте же, я, ведь, уже и не новичок? Тогда…  Это мы пропустим!


Продолжение следует...