Париж без праздника

                ПАРИЖ БЕЗ ПРАЗДНИКА
                (несерьёзная повесть)




                ГЛАВА ПЕРВАЯ
                ПРОЩАЙ, НЕМЫТАЯ РОССИЯ!


                I

Юный охранник, походу, реально завис. Слегка приоткрывши ротик, он часто-часто моргал своими длинными белобрысыми ресницами и пожирал меня взглядом. Но я не буду лукавить: печатающая сейчас эти строки к подобной реакции лиц противоположного пола за последние годы привыкла.  Не сочтите за хвастовство, но 94 – 62 – 92 при росте 178 и почти идеальном кукольном личике – это, братцы, не жук начихал. И юный охранник был далеко не первым мужчиной, впавшим при виде меня в состояние полуобморока.  Но разбивать его сердце в мои планы в тот день не входило и я повторила максимально противным голосом:

– Молодой человек, вы мне не подскажете, как пройти к стойке номер пятнадцать?

Но – бедный юноша продолжал немотствовать, словно книжный партизан на потешном книжном допросе, из-за чего мне пришлось подключить тётю Валю.

– Мо – ло – дой  че – до – век! – произнесла моя тётя профессионально поставленным лекторским голосом. – Так вы нам всё же подскажете дорогу к означенной стойке или это государственная тайна?

– А вы летите в Париж, сударыня? – вопросом на вопрос ответил охранник и машинально поправил свой бейджик с крупной надписью «Николай».

– Нет,  в Париж улетает моя племянница, а я остаюсь у себя в Бирюлёво – ответила тётя. – Но, если мы не отыщем стойку регистрации, то останемся в Первопрестольной обе. Именно в этом и состоит ваш план?

– Ой, простите-простите, – прошептал бодигард Николай. – Стойка номер пятнадцать в конце того зала направо. А ваша… ещё раз простите… племянница… она… надолго едет во Францию?

– Увы, Коля, с концами, – хихикнула я. – Ведь у меня в Париже жених. Мой суженый – ряженый. То ли маркиз Карабас, то ли виконт де Бражелон – я их путаю.

– Ой, как жалко! – вздохнул охранник.

– Кому как, Николай. Париж стоит мессы.

Юный Коля смущённо потупился и мне его стало немножечко жалко.

– Хотите, я с вами снимусь на прощание?  – невинно предложила я.

– Да, очень хочу, – ещё больше зардевшись, прошептал Николай.

– Тётя Валя, а вы нам поможете?

Моя тётушка скуксила губки, чуя неладное, но всё-таки через силу кивнула.

– Николай, передайте, пожалуйста, Валентине Петровне свой десятый айфон, – с обязательным «please», но совершенно безапелляционным тоном приказала охраннику ваша покорная служанка.

Николай моментально выхватил из кармана свой заклеенный скотчем айфон (естественно, не десятый, а четвёртый) и всучил его тётушке. Тётя Валя, вздохнув, перевела это чудо техники восьмидесятых годов позапрошлого века в режим «фото», а я, скорчив зверскую рожицу, в самый-самый последний момент звонко чмокнула Колю в его идеально выбритую щёчку.


                II

The rest is silence.

(«Дальнейшее – молчание» (англ.) Русских слов у меня, к сожалению, нет).


                III

…Поток прощальных нотаций от тёти Вали был унылым и бесконечным. 

– Ты зря думаешь, Анечка – раздражённо зудела она, – что в Париже ты сможешь творить всё, что твоей левой ноге угодно.  Моя сестра Элла – это тебе не тётя Валя. Ведь Элеонора Петровна – она… знаешь, в детстве мы звали её «Фрау Марта» (она, как и все мы, на четверть немка, но Штольц в ней давно победил Обломова). Так вот, дорогая Анечка, у Фрау Марты не забалуешь! Подъём в шесть ноль-ноль, обливание ледяной водой и получасовая утренняя молитва. И никаких виконтов де Бражелонов!  Даже думать забудь. Элеонора – самая ревностная прихожанка эмигрантской православной церкви и за мораль борется чисто по-сталински. Это тебе не тётечку Валечку за нос водить!

– Вы что,  хотите отговорить меня от Парижа? – удивлённо спросила я.

– Да, конечно же, нет! – печально вздохнула старушка. – Париж стоит мессы, здесь ты правильно выразилась. Это ведь Наполеона слова?

– Нет, тётя, Генриха Наваррского.

– Да, этот Генрих был удивительно умным мужчиной, – легко согласилась тётя, – да королева Марго за дурака б и не вышла. Хотя…  – здесь Валентина Петровна надолго задумалась. – Хотя, может, ты, Аня, и вправду останешься? Чем тебе, Нюша, Москва не мила? Она ведь, матушка, бело… – при этих словах тётка всхлипнула и пустила слезу, – …ка – мен – на – я...  А, Анюта?

– Но… тётя! – попыталась вернуть я старушку с Небес на землю.

– Я даже позволю тебе работать в этом твоём модельном бизнесе, – добавила тётя. – А?

– Но, тётя Валя! – здесь я тоже украдкой смахнула набежавшую в угол глаза слезу. – Я вас очень… очень-очень люблю и никогда-никогда не забуду всё, что вы для меня за все эти годы сделали. Но… тётя Валя, вертеть попой на подиуме на потеху богатеньким папикам и их жирным жёнам я, тётя, не стану. У меня – как вы сами сто раз говорили – всё же есть голова на плечах, и я хочу стать великим (ну, или невеликим) учёным. А сколько платят учёным в Москве, не мне вас рассказывать. Вы ведь сами учёный.

– Да, – опять согласилась тётя, – я бывший филолог и бывший доктор наук. «Пи Айч Ди», так сказать. Защищалась у Истомина в 2005 по теме…

– «Влияние французских романтиков на творчество Бенедиктова», – моментально подхватила я. – Ну, и чего они там навлияли,  тёть Валь, эти ваши романтики? Однушку в Бирюлево? И доколе – простите, я выражусь по-бенедиктовски – доколе мне дрыхнуть на раскладушке на кухне?

Здесь тётя уткнулась своим красным носом в мою грудь третий номер и – разревелась. Вслед за нею в четыре ручья разрыдалась и ваша покорная служанка. Короче, у нас получилось классическое русско-московское расставание: со слезами, поцелуями и бесконечными взаимными упрёками.  Фёдор Михайлович был бы доволен.



                IV

О, those Russians, Russians!

(«Ах, эти русские!» (англ).


                V

Больше часа спустя, уже сидя в салоне французского «Боинга» и уже отсморкав и напудрив свой аккуратный курносенький носик, про который подруги всегда меня спрашивали: «Где делала ринопластику?» – (спойлер: нигде, подарок Природы), итак, отревевшись, отсморкавшись и напудрившись, я наконец-то внимательно огляделась.  Салон был полупуст (что мне очень понравилось). Лишь прямо передо мною сидело патриархальное еврейское семейство: бородатенький pater famili в чёрно-белом хасидском прикиде, человек где-то пять разновозрастных женщин (кто там был мать, кто дочь, а кто тёща, с первого взгляда понять было трудно), тощий, как спица, пятнадцатилетний подросток, явно жутко стеснявшийся таких одиозных родственников, и очаровательный карапуз лет пяти с блестящими глазками-бусинками.

Если бы это были хасиды израильские, то уже к середине пути я бы гарантированно оглохла, но это (счастлив мой бог!) были евреи французские и создаваемый ими шум был почти что терпимым – т. е. не превышал среднестатистической громкости небольшого цыганского табора.

Впрочем, счастье моё продолжалось недолго, и почти за минуту до вылета в лайнер вошло тридцать восемь китайских туристов, моментально заполнивших передо мной все лакуны. Первые минут семь или шесть китайцы осваивались: ёрзали попами в мягких креслах и проверяли крепления, – а после,  когда заревели турбины и взлётная полоса понеслась назад, – все тридцать восемь граждан Срединной Империи на пару минуток ошарашенно притихли, но потом, когда лайнер набрал высоту, пробил линию облачности и пейзаж под крылом стал похож на грубо скомканную обёрточную бумагу, тридцать восемь фанатов Великого Кормчего вовсю развернулись и стали общаться друг с другом.

Ну, что я могу вам сказать, друг-читатель, по этому поводу? По сравнению с этими тридцатью восьмью представителями трёхтысячелетней китайской культуры хасиды казались людьми молчаливыми, а парочка расположившихся у меня за спиной сицилийцев – глухонемыми. И, когда я уже начинала подумывать: а не прыгнуть ли мне с парашютом? – ко всем сидевшим в самолёте лаовайям пришло неожиданное спасение в виде немолодой двадцатисемилетней стюардессы, развозившей по салону напитки.

Тридцать восемь континентальных (с гонконгскими их спутать трудно) китайцев взяли тридцать восемь джин-тоников, синхронно выпили их за три с половиной минуты, а потом – всё же есть Бог на Небе! – вынули тридцать восемь одинаковых спальных масок и тридцать восемь парных берушей и синхронно закемарили.

…А вот перед этим, в тот самый момент, когда пожилая девица с неумело наложенным макияжем подкатила свой столик к моему креслу, случился ещё один инцидент – незначительный, но показательный.  Мой сосед – невысокий и плотный мужчинка с усами a la Чарли Чаплин –  взял себе полстакана армянского бренди «Васпуракан», а я, в силу возраста, вынужденно ограничилась ориндж джусом. При этом ваша покорная служанка бросила такой алчный взгляд на поглощаемый псевдо-Чаплиным алкогольный напиток, что он сразу всё понял и спросил, интимно понизив голос:

– Тоже хочешь чуть-чуть коньяковского? Что, коза, заказать?

– Нет, не надо, – сурово отрезала я и с перепугу прикинулась спящей.


                VI

Вы только поймите меня, пожалуйста, правильно.  К алкоголю я равнодушна, но этот армянский коньяк был мечтой и соблазном моего детства. Дело в том, что к моей горячо любимой тёте ровно два раза в год приходил в гости её бывший научный руководитель академик Истомин. И важнее события в жизни тётушки не было. Накануне визита этого всемирно известного учёного в «Азбуке вкуса» покупалось настоящее венгерское салями и запекалась в духовке жилистая деревенская курица, которая вместе с салями и добрым десятком салатов и выставлялась на стол, а венчалось всё это гастрономическое великолепие не менявшейся все эти долгие годы квадратной бутылкой «Васпуракана».

Академик всегда выпивал одну-единственную рюмочку и со словами: «Нынче хорошее вино в сапожках ходит» (лишь месяц назад я узнала, что это была цитата из «Войны и мир») – лично прятал бутылку в сервант и запирал на ключ.

О, как же я с самого детства мечтала попробовать это обутое в сапожки вино, но мечта моя так до сих пор и осталась мечтанием. Да и как же ей было сбыться? Что могла я для этого сделать?

Воровать?

Но брать что-то тайком мне было противно.

Попросить налить рюмочку?

Но примерно с тем же успехом я могла попросить разрешения разок-другой дёрнуть академика за бороду.

И вдруг – здрасьте-пожалуйста! – вожделенное бренди стоит в двух шагах от меня и мне достаточно подмигнуть псевдо-Чаплину, чтобы он его передал мне! Соблазн был почти нестерпимым, но…

Но я ему всё-таки не уступила. Слишком уж был похож мой сосед на Семёна Аркадьевича Борщаговского – председателя конкурса красоты «Мисс Москва».


                VII

Причём сходство было не внешним. Семён Аркадьевич был двухметровым и седовласым мужчиной с малиново-красным лицом и ненавязчивым обаянием Жана Габена. Он, кстати, тоже любил называть меня «козочкой» и даже ласково щёлкать по носу. Мне все эти знаки внимания казались чисто отцовскими.

До поры.


                VIII

А вот после последнего тура (дефиле в открытых купальниках) он зашёл к нам в гримёрку и, дождавшись, когда мы остались одни, произнёс:

– Всё, коза, поздравляю! Верти дырку для ордена. Ты уже королева всея Москвы. 

– Вы это серьёзно? – не поверила я.

– Коза,  этим не шутят. Да и когда это дядя Семэн тебе врал? 

– Значит всё это… точно?

– Точней не бывает.

Здесь я завизжала, как сумасшедшая, и, повиснув на его бычьей шее, влепила в небритую щёку дяди Семэна пару сочных безешек.

– Это дело бы надо отметить, – промурлыкал огромный Семён Аркадьевич. – А, Анна Батьковна?  И где б нам это сделать? Выбирай: в «Редиссоне», в «Лотте Отеле», или – гулять так гулять! – в «Национале»? Где мы, Анька, с тобой заночуем?

– Т. е. как «заночуем»? – недопоняла я.

– Ну, коза, ну, не строй из себя завалдайскую девственницу. Ведь ты знала, в какое дерьмо добровольно вступаешь. А дядя Семэн – это всё-таки не колымский трамвай. И не свора жидков-олигархов на яхте. Хотя, мать… постой-ка, постой, – замялся вдруг Борщаговский и озадаченно почесал свою красную пористую переносицу, – ты что, хочешь сказать, что ты… это самое?

Я сочла ниже своего достоинства отвечать на этот провокационный вопрос.

– Ну ты меня,  девочка, просто убила! – печально продолжил дядя Семэн и уселся на маленький стул, тут же жалобно затрещавший под его огромным телом. – В развратной Москве в семнадцать с копейками лет сохранить… да как это вообще возможно? Слушай, а ты мне тут, часом, не врёшь? Смотри, девка, с огнём ведь играешь, и это тебе не мальчиков на дискотеке обманывать. Хотя… нет, похоже, не врёшь. Да-а… чего не бывает! Ну тогда, ясен перец, гостиницы побоку, будем делать красиво.  Загран у тебя, Анька, есть?

– Нет, пока только делается, – ответила я, ничего, если честно, не понимая.

– Ну,  что же ты так! – покачал головой Семён Аркадьевич. – Ладно, Анечка, сделаем. Ведь для дяди Семэна невозможного мало. Так… стало быть, завтра тебя коронуют, а в понедельник… нет, в понедельник я занят… Значит, во вторник мы вылетаем с тобой на Багамы. На целых шесть дней. Ну что, коза, рада?

Но я вновь ничего не ответила.

– Онемела от счастья? – спросил Борщаговский.

– Простите,  Семён Аркадьевич, – наконец нашлась я, – но мы с вами вообще никуда не поедем. Ни на Багамы, ни в Царёвококшайск.  Вы добрый, хороший, умный, но… сами понимаете.

– «Но старый», ты хотела сказать? – прошипел этот жирный огромный еврей.

– И это тоже. Хотя самое-самое главное – это то, что я вас не люблю.

– Какая же ты идиотка! – простонал Семён Аркадьевич. – Какая же ты безнадёжная дура! Я хотел всё красиво, а ты… ведь подаришь своё сокровище какому-нибудь сопляку в подворотне за литр портвейна! Ну что ж… вольному – воля. Это, Аня, ТВОЙ выбор. Прощай!

И этот почти двухметровый, без малого стопятидесятикилограммовый  и очень обаятельный человек, оглушительно шваркнув картонной дверью, вышел.


                IX

На следующий день «королевой Москвы» стала Танька Михайлова, подписавшая прямо на подиуме рекламный контракт на семь миллионов рублей с фирмой «Фейшенз Волд Корпорейшн». Мне – и ещё трём девочкам – вручили серебряные короны вице-миссок, к которым никаких контрактов не прилагалось.




                ГЛАВА ВТОРАЯ
                ДАЛЕКО ОТ МОСКВЫ


– Товарищ генерал-лейтенант, капитан Ярошенко по вашему приказанию прибыл! – отрапортовал молодой человек в светло-сером костюме и лихо кинул ладонь к козырьку, но примерно на  половине дороги, вспомнив, что «к пустой голове не прикладывают», конфузливо вернул длань обратно.

– Седай, друже, седай, – пробурчал генерал. – Как дела? Как работа?

– Всё в порядке, товарищ генерал-лейтенант! – ответил ему Ярошенко, осторожно усаживаясь на самый кончик стула.

– Дело о коллективном изнасиловании закрыто?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

– Без чинов, – приказал старший по званию.

– Так точно, Александр Васильевич!  Трое пишут чистуху, четвёртый в отказе, но на суде никуда не денется.

– Молодчина, Сергей Николаевич, – улыбнулся начальник, – умеешь работать! – и, пододвинув поближе к капитану сине-зелёную пачку дорогих сигарет с крупной надписью « Импотенция», негромко спросил. – Курить будешь?

– Никак нет, Александр Васильевич, три года как бросил.

– И что… даже не тянет?

– Тянет,  конечно, товарищ генерал-лейтенант. Но сила воли на что?

– Понятно, – генерал раскрыл сине-зелёную пачку, вставил в рот сигаретину и продолжил. – А я вот, безвольный дурак, отравлюсь. Нарушу свой же приказ от ноль пятого ноль четвёртого.

И здесь Александр Васильевич, ловко выдоив из зажигалки красно-синий  язычок пламени, поджёг сигарету, глубоко затянулся и выпустил облако жёлтого дыма.

– Завидую я тебе, Сергей Геннадьевич, – с лёгкой усмешкой продолжил он. – Молодой, неженатый, со стальной силой воли и стопроцентной раскрываемостью. Хоть картину пиши.

– Охотно меняю свою силу воли на ваш интеллект, – моментально ответил ему капитан.

– Молодец, льстить умеешь, – хмыкнул начальник.  – А ведь без этого здесь никуда. Я имею в виду: в дурацкой нашей системе. Не прогнёшься – не возвысишься. Так и будешь до пенсии капитаном.

Последовала недлинная пауза.

– И ещё, Александр Васильевич, – наконец отозвался Сергей, – раскрываемость у меня, к сожалению, не сто процентов.

– Ты имеешь в виду этот труп в парке Горького? Можешь смело его не учитывать. Аб-со-лют-ный глухарь. Аб-со-лют-ный. Даже этот… как там фамилия этого гениального сыщика, популярного у молодёжи?

– Фандорин, Александр Васильевич.

– Даже ваш молодёжный Фандорин этот висяк ни за что б не раскрыл. Аб-со-лют-ный висяк. Аб-со-лют-ный. Так что можешь не мучиться. И я зачем тебя вызвал, Серёжа.

Генерал затушил сигарету в огромной пепельнице и начал неспешно расхаживать по кабинету.

– Хочу я, Серёжа, – почесав подбородок, продолжил он, – поручить тебе одно деликатное дельце. Официальные материалы вот здесь, – генерал раскрыл папку, в которой лежало буквально несколько листиков, – но самое главное я тебе сообщу изустно. Фамилия Алексеев тебе что-нибудь говорит?

– Вы имеете в виду знаменитого вора-карманника?

– Нет, Сергей, не карманника. И, между прочим, вообще не вора. Имя Алексеева Виктора Викторовича в наших краях когда-то было известно каждой дворняге. Всю первую половину восьмидесятых  он возглавлял нашу, мягко говоря, немаленькую область и, процарствуй Андропов чуть-чуть подольше, быть ему членом Политбюро. Но… не срослось. Выше области так и не прыгнул, а при Горбатом был изгнан на пенсию.

– И сколько ж тогда ему лет?

– Лет ему малость за восемьдесят, но старец был в полном порядке и, если б ему вчера вечером не перерезали горло, он бы и нас с тобой пережил.

– И  где  это случилось? – деловито спросил капитан.

– На его даче под Малой Каховкой. Часов в восемь вечера.  Дело взято под личный контроль губернатором и, как мне намекнули, кое-кем и повыше. Так что ты уж, Сергей Геннадьевич, постарайся. Кроме тебя, поручить мне настолько громкое дело некому. Не справишься, пришлют следаков из Москвы, а нам это надо?

– Какой наиболее вероятный мотив? Наследство?

– Я тебя умоляю! – замахал генерал. – Алексеев за жизнь и рубля не украл, какое уж там наследство. Вот его биография: с 1982 по 1988 годы был первым секретарём нашей четырежды проклятой области. Потом целых пять лет – с 1988 по 1993 – жил чисто на пенсию и – как люди рассказывали – почти голодал. В конце 1993 избрался в Госдуму от КПРФ, но в 1995 поругался с Зюгановым и ушёл из политики. С 1997 и по 2005 был председателем совета директоров «Россельхозинвеста».  Слыхал о таком?

– Никак нет, Александр Васильевич! – вытянул руки по швам капитан. 

– Да, сиди ты, сиди! – приказал генерал, а после, грустно вздохнув, окунулся в волну возрастной ностальгии. – Эх, молодо-зелено! В конце девяностых этот самый «Инвест» подмял под себя половину Сибири. Страшней его зверя не было. Но сам Алексеев был чучелом честности и жил на одну зарплату. Так что виллы в Майами не нажил. Только дачу в пяти километрах от города. На которой его и зарезали. И кому этот пенсионер всесоюзного значения мог помешать, я решительно не понимаю. Хотя… хотя слушай сюда, капитан: там есть одна ниточка, потянув за которую, можно распутать весь этот клубок.  У старика был племянник. Верней, не племянник, а муж его внучки. Некто Тютюнин Пётр Петрович. Ну, хоть это-то имя с фамилией тебе что-нибудь говорят?

– Это… «Тютюнин и компаньоны»? – переспросил Сергей.

– Он самый, Серёжа, он самый. Капитан или, лучше сказать, генералиссимус всего здешнего бизнеса, дотянувшийся своими загребущими лапами аж до самой Первопрестольной. И вот этот, Серёжа, генералиссимус с Алексеевым был на ножах. Ревновал его к внучке, в которую оба любили безумно, причём миллиардер презирал Алексеева как совка, а дед испытывал к бизнюку священную пролетарскую ненависть и мечтал переженить свою любимицу на ком-нибудь более социально близком. И был, как ни странно, достаточно близок к успеху.

– Это как? – удивлённо наморщил лоб капитан.

– Подловил чувака на горячем. Нанял частного детектива и тот сумел записать на видео четырёхчасовую встречу Тютюнина с… – как там шутит Верховный? – «с девицей пониженной социальной ответственности». И Алексеев, скорее всего, собирался передать эту видеокассету…

– Кассету?!

– Да, старик был кремень и всех этих ваших компьютеров-шампьютеров не признавал. Так вот, Виктор Викторович, похоже, хотел показать это видео внучке. Но – не успел.

– Да… интересно девки пляшут, – вздохнул Ярошенко, – удивительно интересно. Но откуда у вас, Александр Васильевич, такая уверенность в том, что на этой кассете была именно встреча с проституткой?

– Потому что я её видел. И ничего там, кстати, нет особенно интересного. Весь главный интим происходит в душе, где запись, увы, не велась.

– Вы видели? Как?!!

– Просто снял с антресолей свой старый видак и позырил, – усмехнулся генерал-лейтенант. – Ладно-ладно, чтобы ты прямо здесь от любопытства не помер, расставлю все точки над «ё»:  детектив, пасший в Первопрестольной Тютюнина, – наш бывший сотрудник и связей с родным УВД не теряет.  Так что он подогнал одну копию мне. На, Серёга, держи. Сам теперь можешь позырить.   

И генерал-лейтенант протянул капитану несоразмерно огромную и не виденную капитаном с раннего детства видеокассету.

– Позырить? На чём? – недоумённо пробормотал капитан.

– Эх, молодо-зелено! – усмехнулся начальник. – Ничего вы без нас, ветеранов, не можете. На, держи DVD. Его и посмотришь. А кассету приобщи к вещдокам.


                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                У ЖАНА БЫЛО ВОСЕМЬ ЯБЛОК…

                I

– У Жана было восемь яблок, – произнёс месье Пьер, всё своим видом показывая, насколько противно ему говорить по-английски. – Два из них он отдал своей сестре Джейн, после чего яблок у Жана стало вдвое больше, чем у сестры. Вопрос: сколько яблок было у Джейн до обмена?

Огромные глазенапы услышавшего этот вопрос афрофранцуза Исы подёрнулись чуть желтоватой плёнкой, а пухлые губы слегка приоткрылись. Эта задачка для первого класса (считавшаяся во Франции непростой) была явно ему не по силам. Ещё минута-другая такого молчания и терпение месье Пьера истощится и ворота нашего факультета истории искусствоведения с преподаванием ряда предметов на английском языке перед Исою закроются безвозвратно.

Что будет очень и очень печально.

Ибо, во-первых, Иса очень прикольный.

Во-вторых, влюблён в меня по уши.

А в-третьих… впрочем, хватит и двух первых пунктов.

Вся наша компания, крепко-крепко сдружившаяся во время вступительных: и слегка склонная к полноте арабская красавица Земфира, и платиновая блондинка Валерия, которую я поначалу считала «типичной француженкой», но потом неожиданно выяснила, что она родилась возле Нарвских ворот, ну, и аз грешная, чью внешность и сущность вы, будем надеяться, уже и так представляете, – все мы, затаивши дыхание, скрестили свои тридцать пальцев, но подсказывать негритёнку не решались (во Франции это не принято).

– Так-так-так, – поторопил мсье Пьер нашего бедного афрофранцузика.

Но Иса продолжал немотствовать, а месье Пьер – прожигать его взглядом.

– Месье Камавинга, – не отставал профессор, – вы можете мне ответить сколько яблок было у Джейн перед началом обмена?

– One apple, monsieur, – на отличном английском наконец-то ответил Иса.

Мы все облегчённо выдохнули, а месье Жан, усмехнувшись, что-то быстро пометил в лежавшем у него на столе листке.


                II

Своё зачисление на факультет наша банда решила отпраздновать в небольшом и уютном кафе «Le petite nid de colibri» («Гнёздышко колибри»), располагавшемся в паре сотне шагов от деканата.

Причём, как положено, при кавалере на этом party из всей нашей девичьей троицы была лишь Земфира. Её высокий и тощий Жюлю, немного похожий на Паганеля в исполнении Николая Черкасова и немного – на юного Пьера Ришара, был настолько типичным французом, что в этом кафе в этой части огромного города выглядел несколько чужеродно, ну… я не знаю… примерно так же, как смотрелся бы голубоглазый есенинский отрок в холщовых портах где-нибудь на Кутузовском.

Итак, как положено, при мужике, была только наша Шехерезада, а платиновая петербурженка Валерия, давно все уши нам прожужжавшая о своём Майкле, отговаривалась тем, что её супер-Майкл де задерживается и будет с минуты де на минуту, ну, а мы Иисусом завалились в «Le petite nid» бобылями, правда, по диаметрально противоположным причинам: я – по причине сугубой недавности своего пребывания в городе-герое Париже, а Иса – из-за своей слишком пылкой и явной влюблённости в вашу покорную служанку, недавно приведшей к разрыву с ревнивой гёрлфренд.

– Ну что, не будем терять драгоценное время? – спросила по-аглицки у всей нашей old gang («старой банды» (англ.)  пишущая эти строки, а потом, развернувшись к Лерусику, добавила по-русски. – Ну, я надеюсь, что у тебя ксива с собой?

Лерусик тут же панически обшмонал свою сумочку и откровенно сбледнул с лица.

 – Что, Ленинград, – прошипела я, – про..ал свою ксиву?

– Ага, дома забыла, – потупилась Лерка.

– Ну вот и отлично! Сходили за хлебушком. Поклон тебе, Лер, до земли.

– What are you talking about? – поинтересовалась Земфира.

(«О чём вы беседуете?» (англ.)

– We've got a serious trouble, – ответила я. – We awfully need an adult person having its passport to buy for us alcohol.

(«У нас проблемы. Нам срочно нужен кто-нибудь взрослый – при паспорте – для покупки алкоголя» (англ.)

– Don't worry, Anne!  We've got one, – улыбнулась наша склонная к полноте красавица и что-то шепнула по-местному на ушко своему бойфренду.

(«Ань, успокойся! Такой чел у нас есть» (англ.)

Носатый Жюль моментально вскочил и со всех ног побежал к барной стойке, откуда вернулся через пару минут с двумя бутылками каберне и огромной тарелкой с ветчинно-сырной нарезкой.

(При этом наш паганель уже настолько втюрился в свою шехерезаду, что даже полностью оплатил весь заказ, что во Франции, скажем мягко, не принято).

– All is well that ends well, – облегчённо вздохнула Валерия и, опередив Жюля, ловко открыла обе бутылки и расплескала их по бокалам. – За что будем пить?

(«Всё хорошо, что хорошо кончается» (англ.)

– За наши будущие достижения! – на своём безупречном (не в пример нашему) английском ответил Иса и, немного подумав, добавил. – И за то, чтоб Успех и Любовь всегда шли рука об руку!

– И за то, – хохотнула Валерия, – чтоб у Жана и Джейн всегда было поровну и фруктов, и всего остального, а не как в этой твоей сексистской задачке».

– Right you are! Right you are! – загудела вся наша компашка и, звонко чокнувшись, опорожнила бокалы.

(«Твои бы слова да Богу в уши!» (англ.)

– Чего-то Майклуха реально запаздывает, – шепнула мне на ухо Лера, – что на него, ну, совсем не похоже. – Господа, а вы знаете, – уже в полную силу сказала она, перейдя на язык межнационального общения, – что мы с моим Майклом уже нынешним вечером выезжаем в Бретань и проведём там целую медовую недельку в пятиместном шале на берегу океана?

– А кто будет соседями? – с интересом спросила Земфира.

– Представляешь, никто! – гордо вскинула носик Валерия. – Мой Майкл выкупил все билеты и обеспечил нам полную приватность.

– Он у тебя щедрый? – спросила наша восточная красавица и грозно зыркнула в сторону своего паганеля.

– Ну… – самодовольно улыбнулась Лера, – что есть, то есть. Даже не скажешь, что англичанин.   

– А вот у моего придурка, – прошептала шехерезада и, конспирации ради, перешла на язык, считавшийся на берегах Сены русским. – А вот у мой дурачка зимоу…  как это по-русски? … la neige не выклянчишь. Такое жадное! Вот этот le vin,  – она тыкнула пальцем в бутылки, – он первое, что заплатиль не пополям.

– Нет, мой Мик не такой, – презрительно буркнула Лерка по-русски, а потом вновь перешла на язык Трампа и О'Генри. – He's paid for our vacation sixteen – it's the naked truth – SIXTEEN THOUSAND euros. Как с куста!

(«Он заплатил за наш отдых – сгореть мне в аду, если вру – ШЕСТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ евро» (англ.)

– Good evening, Valeria! – вдруг раздался с порога чей-то уверенный мужской голос. Голос принадлежал довольно смазливому пареньку лет двадцати пяти, за спиной у которого стояла по-английски невзрачная девушка тех же примерно лет (реально невзрачная – лишь немногим покраше принцессы Камиллы).

 – Hello, Mike! – радостно взвизгнула Лерка и, бросившись гостю навстречу, попыталась поцеловать его в губы, без большого, впрочем, успеха (бойфренд отстранился).

– Понимаешь, my darling, – после маленькой паузы продолжил Майкл, – понимаешь, Джессика, – он ткнул большим пальцем в стоявшую у него за спиной плоскодонку, – я тебе про неё очень много рассказывал… так вот, Лера, она… она решила порвать с тем подонком и возвратиться ко мне. Да, ко мне. И меня к тебе просьба, возьми свою долю – вот эти вот восемь тысяч евро, – он протянул довольно толстую скибку двухсотевровых купюр, – чтобы Джессика смогла поехать на Cote de Granit Rose («Берег Розовых Гранитов» (франц.) вместо… тебя. Хорошо?

 – Нет, милый, не хорошо, – прошипела Валерия. – И мы лучше сделаем так, – она резко – как саблю в немирном ауле – выхватила свой восьмой айфон, пошаманила пальчиком где-то в настройках, после чего мобила в кармане у Майкла всхлипнула, а Лерка продолжила, – давай лучше я тебе, милый, верну ТВОИ восемь тысяч, и мы поедем на Розовый Берег вместе с друзьями, а ты, – здесь пошёл чистый русский, – а ты со своею бл…ю пойдешь на хутор бабочек  ловить. Understand?


                III

– Слышишь, Лерусь,  – шепнула я на ухо нашей зарёванной петербурженке минут сорок спустя, когда Майкл с подругой, наконец, удалились и достоевский скандал, наконец, поутих, – насчёт бабок не парься. Мы ведь всё-таки люди, а не сволочи, и каждый из нас перешлёт тебе свою часть. Господа!  – продолжила я по-аглицки. – Мы ведь, как честные люди, заплатим мадемуазель Валерии за наш отдых в шале? Шестнадцать тысяч на пять… а ну-ка, счетовод Вотруба, – эти два любимых словца моей тёти я, повернувшись к Исе, произнесла по-русски, – подели-ка шестнадцать тысяч на пять. Сколько будет на каждого?

– Три тысячи двести, – помедлив самую малость, ответил афрофранцуз.

– Молодца! – похвалила я обожатели. – Так что, господа, мы потянем?

Ответом мне было долгое и напряжённое молчание.

– Жюль с Земфирой, вы как?

– Да, мы сможем, – после ещё одной паузы наконец-то кивнули шехерезада с паганелем.

– Сразу?

– Да, сразу, – ещё раз кивнул Жюль и, со вздохом достав свой «Самсунг», перевёл на счёт Леры все шесть тысяч четыреста.

– And what about you, Isa ibn Marjam?

(«A ты как, Иса ибн Марьям?» (англ.)

– Я тоже, наверно, смогу, – прошептал мой поклонник, – но… в два приёма: полторы штуки сейчас – здесь он с ловкостью фокусника достал непонятно откуда три потёртых бумажки по пятьсот евро, – и ещё тыща семьсот – через две недели, когда мама получит на всех нас пособие.

– Я, естественно, тоже в доле, – кивнула я и, доставши айфоню, почти обнулила свой банковский счёт. – А теперь, братцы, к делу: срочно бронируем пять билетов до Сен-Бриё и в половине четвёртого встречаемся на вокзале Монпарнас. За работу, товарищи! – добавила я по-русски и подумала про себя с невыразимой грустью, – Ну, а мне ещё – не мытьём, так катаньем – придётся как-то уламывать Фрау Марту.   
 

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
ЧЕЛОВЕК, ПОХОЖИЙ НА ТЮТЮНИНА               
                I
Итак, Ярошенко вставил в узкую щель компакт-диск и включил свой компьютер. На плоском экране Человек, похожий на Тютюнина (далее – ЧПНТ), сидел в мягком кресле посередине огромной спальной многокомнатного люксового номера и, одновременно листая какой-то журнал, курил сигарету. Курил он её томительно долго и только минут через пять раздался стук дверь и в люксовой спальной появилась полуобнаженная девушка модельной внешности.

ДЕВУШКА
Здравствуйте… гм… как мне можно к вам обращаться?

ЧПНТ
Зови меня «Петей». И, кстати – учитывая пикантность момента – мы можем с тобой перейти на «ты». А тебя как зовут?

ДЕВУШКА
Татьяна.

ЧПНТ
Заливаешь, небось?

ДЕВУШКА
Нет, Петя, у нас всё по-честному.

ЧПНТ
Ну, что же, поверим. Поверим. Чего-нибудь выпьешь?

ДЕВУШКА
I'm off alcohol.

(«Я не употребляю алкоголя» (англ.)

ЧПНТ
Совсем?

КАТЯ
Да, Петя, совсем. Я – упёртая зожница.

ЧПНТ
А запах от вечно поддатых клиентов?

ДЕВУШКА
Привыкла.
 
ЧПНТ
(пожимая плечами)
Что ж, вольному – воля. А я вот немножечко выпью. Твоё,   Тань, здоровье!
Наливает себе полстакана чего-то крепкого и выпивает.
(после паузы)
И, кстати, Танюша, вы часом меня не разводите? Ты действительно «Мисс Москва»?

ДЕВУШКА
Смысл врать в цифровую эпоху?  Набери «Мисс Москва 2013» и сразу увидишь и имя победительницы, и миллион её фоток. Так что я – это я, и все эти дикие бабки с тебя, Петя, содрали не зря.  Будет что рассказать мужикам у себя в Замкадье. 

ЧПНТ
В Замкадье, говоришь? Ну-ну.
После паузы.
Да, мы, замкадыши, люди тщеславные. Хлебом нас не корми, дай разочек уестествить коренную москвичку. Ладно, самый последний вопрос перед тем, как мы, Тань, с тобою займемся этим… гм-гм… грязным делом. А нафига ты пошла в секс-работницы?  Ведь ты явно не голодаешь и какой-никакой, но рекламный контракт к твоему званию не мог не прилагаться.
После маленькой паузы.
Только не надо обычных ваших историй про лекарство для смертельно больной мамочки и прочей лабуды. 

ДЕВУШКА
(усмехнувшись)
А ты, Петюнь, умный!

ЧПНТ
(пожимая плечами)
Ну, а как же иначе! Бизнесмен из Замкадья – это давно не браток с автоматом, что бы вы, москвичи, о нас там не думали.

ДЕВУШКА
Да, ты, Петь, угадал: лекарств моей маме не надо. Она не только здорова, но недавно в четвёртый раз вышла замуж, папа год как на кладбище и ни сестёр, ни братьев у меня, слава богу, нет. И да, в этом ты тоже прав: к полученному мною титулу действительно прилагался семимиллионный рекламный контракт, но это были, увы, семь лимонов деревянными, а в Нерезиновой это не деньги. Так что единственный способ реально монетизировать потешное звание «Мисс Москва» – это эскорт. Чем я и занимаюсь.

ЧПНТ
(после паузы)
Танюш, а тебе сколько лет?

ДЕВУШКА
Восемнадцать с половиной.

ЧПНТ
(покачивая головой)
Да уж… подросло поколеньице. Я человек, прямо скажем, грешный и видел многое, но на твоём, Таня, фоне кажусь себе эдаким кальсонным интеллигентом и чудаком не от мира сего. Ладно, пошли, детка, в душ. Чистота – залог здоровья.

На ходу раздеваясь, уходят в душ. Из-за полуоткрытой двери доносится шум воды, а потом крики и стоны эскортницы. Сначала – явно притворные, а в самом конце – почти искренние. Минут через десять-пятнадцать мокрые и обнаженные ЧПНТ и Девица выходят из душа и рушатся на огромную четырёхспальную кровать, размером с Марсово поле. Голая Девушка выглядит, как и оно положено победительнице конкурса красоты, – ослепительно, а Человек, Похожий На Тютюнина, – не позорно.

ДЕВУШКА
(гладя его пальчиком по лицу)
Петь, а тебе сколько лет?

ЧПНТ
Старый я уже, Танька, мне сорок восемь.

ДЕВУШКА
Ну, для мужчины это не возраст.

ЧПНТ
(вздыхая)
Но и не юность.

Длинная пауза.

ДЕВУШКА
Петь, ты – женат?

ЧПНТ
Да.

ДЕВУШКА
Жену любишь?

ЧПНТ
Да, Таня, безумно.

ДЕВУШКА
А изменяешь тогда почему? Нет, я понимаю: все мужики изменяют, но ты ведь… не все?

ЧПНТ
(после очень длинной паузы)
Почему? А действительно, почему? Погоди, Тань, сейчас объясню – и тебе, и себе: наши с ней отношения – это кромешный ад, без которого ни я, ни она с одной стороны –  уже не можем, но с другой – и   смертельно от них устаём и время от времени ищем чего-нибудь понятного и простого. Она ведь мне тоже, скорее всего, не верна. Да что там «скорее всего», наверняка не верна, но мне не хочется об этом задумываться. А у тебя есть парень?

ДЕВУШКА
Был. Но я его выгнала.

ЧПНТ
Чтоб не мешал?

ДЕВУШКА
Нет, не из-за этого. Я его прогнала ещё до того, как связалась с эскортом, и я даже подумать тогда не могла, что когда-нибудь буду доступна каждому, у кого есть много денег . Мы со Славкой расстались полгода назад во время конкурса «Мисс Москва». Но тебе ведь, наверное, хочется рассказывать о своих проблемах, а не грузиться чужими? Ты ж не за это деньги платил?  Я права?

ЧПНТ
Да нет, почему, говори. Мне интересно.

ДЕВУШКА
Ну смотри, Петь, смотри. Если вдруг надоест, то сразу дай знак, не стесняйся. Не надоело ещё?

ЧПНТ
Го-во-ри! Говори.

ДЕВУШКА
Короче, когда столичный наш конкурс уже завершался, я на попе сидела достаточно ровно и ни на что не рассчитывала: первый приз не светил, а второй – это так… что-то вроде почётной грамоты. Несерьёзно. И вот перед самым подведением итогов мы с моим парнем сидели в одном очень-очень уютном азербайджанском кафе неподалёку от демонстрационного зала. Называется «Старый Баку». Слыхал о таком?

ЧПНТ
Нет, Тань, не слыхал.

ДЕВУШКА
Если окажешься вдруг на Пречистенке, рекомендую. Ну, так вот, сидели мы в этом кафе с моим парнем и строили планы на будущее. Наполеоновские планы. Не надоела ещё?

ЧПНТ
Нет, Таня, не надоело. Ещё разок спросишь, останешься без чаевых.

ДЕВУШКА
Понятно. И вдруг к нам за столик подсаживается… ну, назовём его Валентином Исаковичем – самый, короче, влиятельный чел во всех бьюти делах. И вся бьюти тусовка знала, что этот самый влиятельный чел неровно дышит к Аньке Абрамовой – ещё одной финалистке конкурса, и всем нам было ясно, что в королевы пролезет именно она, а все остальные будут лишь свитой. И вдруг этот Исаакович мне  говорит: «Всё, коза, верти дырку для ордена. Завтра утром тебя коронуем». «А как же Анька Абрамова?» – я его спрашиваю, прикидываясь полной дурой. «А эта Абрамова – форменная идиотка – белея от злости, бормочет он. – Ни рожи, ни кожи, ни роста, ни голоса, а фанаберии невпроворот. Так что завтра я, Танечка, лично надену золотую корону на твою белокурую головку. А теперь выбирай, где мы с тобой это дело сегодня  отпразднуем: в «Редиссоне», «Лотте Отеле» или – гулять так гулять! – в «Национале»? Чего тебе больше нравится? А?!  «Наверное, Редиссон», – я ему отвечаю, – мы ведь там до утра будем праздновать?». «Ясен пень, до утра, – кивает Валентин. – А молодой человек, – вопрошает он Славика, – нам сумеет составить компанию?». «К сожалению, нет, – дисциплинированно отвечает Славик, – у  меня завтра утром очень важный экзамен». Но вот, собственно, и всё. Sapienti sat.

(«Мудрому достаточно» (лат).

ЧПНТ
Я, видимо, Тань, недостаточно sapienti и хотел бы услышать какие-нибудь разъяснения.

ДЕВУШКА
Ну… на следующее утро я и действительно стала «мисс Москва», перед этим влиятельный чел меня трахал всю ночь во все дыры. Ну, а Славку я бросила. 

ЧПНТ
За что?

ДЕВУШКА
За избыток догадливости. И за то, что он не мужик.


ЧПНТ
Понятно-понятно. Ну, если по правде, то заслужил. А эта ваша… как там её? Людка…  Абрамова?

ДЕВУШКА
Анька.

ЧПНТ
Хорошо, Анька, что с нею стало?

ДЕВУШКА
Она взяла серебро и недавно уехала во Францию.

ЧПНТ
Поучительная история! Ну что, Тань, ещё разик?

ДЕВУШКА
Как скажешь, начальник.
Тихонько кусает его за мочку уха.
Come on, Captain Jack!



                II

На этом – самом, так сказать, патетическом – месте видеоролик прервался и экран залила чернота. Капитан Ярошенко обескураженно хмыкнул и начал в раздумьях расхаживать из угла в угол. А где-то минуте на третьей эти раздумья прервал громкий телефонный звонок.

– Слышь, капитан, – прозвучал из трубки служебного телефона густой баритон генерал-лейтенанта, – у меня для тебя не самые добрые новости. Ты стоишь?

– Да, стою, – сообщил капитан.

– Тогда лучше сядь. Тютюнин сбежал заграницу.

– Куда?

– Да во Францию. Мы его объявили в розыск, но, сам понимаешь, что на лягушатников надежда плохая. Он объявит себя жертвой политических репрессий и хрен кто его выдаст. Такой вот расклад.


                ГЛАВА ПЯТАЯ
                ДАЛЕКО ОТ ПАРИЖА


                I

Вид на Плуманский маяк был и вправду потрясающе живописный. Собственно, именно этот маяк да ещё – слегка розоватые циклопические валуны и составляли главную фишку Гранитного Берега и проглотили, наверное, добрую половину из отстёгнутых нами шестнадцати тысяч. Жаловаться, впрочем, было не на что, ибо местечко было действительно обалденное и немного напоминало окрестности Выборга, где с тётей провели почти весь июнь в 2011 (за, конечно, куда как более скромную сумму).

– А интересно, отсюда днём Англию видно? – спросил меня Жюль, который, кстати, вновь – со своею сугубо нормандской внешностью – среди коренастых и низколобых бретонцев смотрелся абсолютным чужаком.

 – Да какая здесь может быть Англия? – прошипела Земфира, ревновавшая своего паганеля к любому столбу (а уж тем паче – ко мне). – Ведь это тебе не Па-де-Кале. Здесь до Британии двести с лишним километров.

И вот что, товарищи, странно: все мы устали с дороги, как цуцики. Ноги отваливались, а бошки гудели. Хотелось всем одного: спать-спать и спать. Но, начав перед сном чаёвничать, мы мало-помалу разговорились и болтали до часу ночи.

Первым начал Иса. Вернее, включенный на новостную программу телевизор. Он сообщил (уже стёршую из моей памяти) очередную новость нескончаемой тысячелетней войны израильских колонистов с остатками местного населения, что подтолкнуло нашего правоверного мусульманина к такой людоедской тираде:

– Вот послушай-ка, Аня, – произнёс, по-московски хлебнувши вприкуску по-русски горячего и по-русски же крепко заваренного чайку,  наш Иса ибн Марьям, – вот этих евреев Гитлер резал-резал и недорезал. Не дали. А как бы мы сейчас жили спокойно, если б этих евреев вообще бы на свете не было!

Услышав такое мы, как пишут в романах, «проглотили языки» и лишь секунд через сорок наша Валерия нашлась что ответить.

(Да, для справки: Валерия – это странный коктейль из убеждённой антисионистки и антиантисемитки. Она, походу, считает сионизм и антисемитизм сторонами одной и той же медали и одинаково ненавидит обе стороны).

 – Понимаешь, Иса,  – наконец произнесла наша брошенка, причём обычный наш broken English в устах у Валерии вдруг сменился почти безупречным английским, походу все эти мысли она выстрадала, выносила и отшлифовала до блеска, – то, что ты сказал – это гадость. И, если бы тебя вдруг услыхали крайне правые в Израиле, –  обычный наш они бы аплодировали тебе стоя. Потому что именно так – в их мечтах – окружающий мир и должен относится к евреям, и они делают всё, чтоб мечты стали явью. А у меня к тебя, милый, есть только один вопрос: евреев в Израиле – семь миллионов, а вас, мусульман, полтора миллиарда и, если б вы дружно бы плюнули, они бы утопли. Но дружно вы не умеете. И в этом тоже Гитлер виноват?



                (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ