Осколок драмы. Глава четвёртая

        Выдавать Буранову того, что нас с нашим новым редакционным директором много чего связывает, – целая жизнь связывает! – я не стал. И почему? Геннадий Станиславович же край, как не терпит кумовство. Но у него и выбора-то, так или иначе, не было другого, если бы узнал о наших с Ириной давних связей: центральный штаб это вам не васильки на лугу; не ослушаешься приказа. Но самое главное вовсе не это – не выдал наше прошлое ещё и оттого, что где-то далеко-далеко во мне, совсем маленьким и беззвучным огоньком, искоркой, забрезжило чувство, которое вместе с желанием, оказалось, что ждало и лелеяло хоть одной встречи все эти годы... Даже сам я не понимал, откуда это чувство появилось; и все вопросы с мыслями отскочили с лязгом словно косы, нашедшей на камень, от которого отлетели искры. Среди них, наверно, одна искра и попала в мою грудь вместе с этим саднящим и одновременно желанным чувством, которому и противостоять хочется, и достать его, чтобы высказаться.
        Но не сейчас. И ни в коем случае не здесь.
        Не помню, какой нашёл повод для Буранова, чтобы выйти из кабинета, – кажется, ответственность бросил на недоработанные заголовки и новые статьи, вспомнив о сроках, которые подгоняли всю редакцию; – но всё же теперь я спускался вниз по лестнице. Буранов умный, пронзительный и хитрый человек; опытный следователь в прошлом, а служил в разведке: нет ничего из того, что проскользнуло бы мимо его обострённого качества проникновения вглубь всего того, что он видит. – Начальник отдела кадров понял мгновенно, что я нарочно выдумал повод, чтобы уйти; и он отпустил – потому что для него, пусть хоть и ложь, важно в первую очередь, чтобы даже она обязана быть убедительной, под которую не подкопаешься сразу, пока не раскроешь по факту. И кроме этого факта появился ещё один: мысли Комара о том, что неспроста же я сорвался с места – очевидно, что из-за Ирины. И сейчас, направляясь к выходу из редакции, я стал перебирать, вспоминая, каждую нашу с ним встречу: не нагрубил ли ему, не перешёл ли я ему когда-то дорогу. Даже если и было что-то подобное, то меня это никогда не волновало: чёрт бы с ним, перетопчется и переживёт; – но мне вовсе не хотелось, чтобы посторонний, а тем более такой, как Буранов, ковырялся в моём прошлом, в моём личном; да ещё и использовал вдруг эту историю как рычаги воздействия. Да и в принципе не хотелось, чтобы наша с Ирой история вообще находилась у кого-то постороннего, как за пазухой пятое колесо, мол, пусть будет на всякий непредвиденный...
        Выйдя из редакции, закурил. С зажжённой сигаретой и двинулся – снова подвернулся важный и убедительный повод для этого: в пачке не осталось сигарет, последнюю достал.
        Шёл я к магазинчику, который находился через два квартала от нас. Сосны вдоль улицы стояли молча, будто бы общаясь с Солнцем, которое, согревая, давало всему на свете аромат весны, точно так же, как наш, родной русский язык даёт всему на свете имя; нет повторимого другого в природе языка, как и нет повторимой майской весны. Этот запах эфирных масел майских сосен! – свежий, смолистый, слегка древесный аромат; зелёные акценты этого запаха приглашают дышать и дышать!

        Здание магазинчика и зданием-то было не назвать – домик как домик, с палисадником в мини-оградке: маленький, деревянный, уютный, окрашенный в ярко-синий цвет, а резные наличники окон в белый. Разве что такая же белая вывеска, закрывающая окно чердака, оповещала большими синими буквами о том, что здесь располагается торговая точка. Ею владел один из наших жителей, а продавщицей работала его же супруга, которая бо'льшую часть времени проводила возле своих цветов. Раньше на этом участке стоял гараж владельца; но жена уговорила его убрать и построить заместо него помещение, где бы она увлекалась своим любимым занятием – вышиванием и выращиванием цветов; ну, или иногда устраивала бы девичник с соседками. Со временем они решили, что почему бы ещё и не открыть продуктовую точку для жителей, – женщина хоть и людей видеть будет; при этом и комнатка же её осталась для вышивания, и её палисадник. Да и приходят к ней только свои, знакомые покупатели: жильцы двух-трёх рядом лежащих улиц: за хлебом, молоком, за пирожками, которые она сама печёт, – так, по бытовым мелочам; для более значимых покупок в нашем посёлке есть универмаги, что в центре, рядом с рынком и администрацией поселения.
        Одна история отличает этот магазин от всех остальных: только наличные, никаких карт. Владельцы маленькой торговой точки независимые, со своими установками; но их любят за качественный товар: те же молочные изделия им привозят из частного молочного комбината; и тот же хлеб они заказывают напрямую из хлебопекарни, отчего его привозят тёплым, иногда даже горячим, – о, этот вкус детства, вкус свежевыпеченного хлеба! каждый раз хочется отломить горбушку, не донеся до дома.
        Продавщица стояла у прилавка. На носу очки – проверяла отчётность на привоз товаров. А так она не очень любит их носить: ей кажется, что они её старят. Но отнюдь нет: эту пышную, волевую и сильную женщину в синем фартуке поверх простого домашнего халата в красную крапинку очки с толстой оправой уголком и в параллель бровей наоборот делают строже и эффектней. И они ей очень шли, подчёркивали лицо. Однако мы ей об этом не говорим. Её нарумяненное круглое лицо чем-то напоминало добрую и несгибаемую – ту самую некрасовскую Дарью, которая, как говорится, и избе время уделит, и коню... Вот он, перед глазами, – тётя Люда, живой пример народному языковому стереотипу идеально-героической русской женщины.
        ...Из русой гульки у нее убежали несколько волосинок, и теперь забавно висят, как попало, куда ни глядя. Кажется, тётя Люда снова таскала ящики с товаром или колола дрова, и теперь с таким серьёзным и строгим выражением лица просматривала цифры.
        Ещё раньше, передо мной зашёл Федося. Хрупкий весельчак в заношенной майке на лямках, в спортивных штанах, свисающими в коленях, и в своей знаменитой кепке, с козырьком на глазах и с пуговкой на макушке – будь то зима, будь лето, он постоянно в ней. Сколько ему лет, не знает никто: то ли сорок, то ли пятьдесят...Если спросить, то ответит по привычному «Из Союза я! Чего надо?». –  Это наш местный мастер на розыгрыши и на небылицы. Но добрый и отзывчивый; и самое главное, справедливый. А как матом красиво ругается! хоть записывай в коллекцию. Но впустую Фёдор никогда не скривит языком.
        Увидев его, у меня невольно соскользнула с губ тонкая улыбка. Интересно, что сегодня он выдумает.
        – Люд, дай “козла”. Два, – попросил Федося, пересчитывая в руках наличные, и вспомнил: – И сигареты.
        Людмила Кирилловна посмотрела на него из-под очков и скрылась в подсобке, снимая их на ходу. Алкоголь они с супругом закупали у частных лиц и небольшими партиями, так что, можно сказать, товар был нелегальный; но мы “ничего не знаем и ничего не видим”, поскольку их семья не спаивала любителей выпить, и не продавала всем, кому вынь да положь: ни тем, кто не достиг восемнадцати лет, ни тем, кому уже хватит. В Союзе, к примеру, при Хрущёве буханку хлеба выдавали одну на руки; а в этом магазинчике, при тёте Люде, выдают одну на руки бутылку пива. – На чудо, наверное, Фёдор рассчитывал, понадеясь, что ему теть Люда принесёт две бутылки, как он попросил.
        – Дрова, Илюх! – заметив меня краем глаза, поздоровался он, развернувшись ко мне корпусом тела.
        Пожали руки. Хотел было и я поприветствовать его на словах – только рот открыл, как услышал:
        – Какие, к чёрту, дрова? У тебя газ!
        Улыбнулись.
        – Привет-привет. Чеё-то ты такую рань? И десяти-то нет. Прогульщик! – Последнее слово он, весело дразня, протянул.
        – За сигаретами забежал и водой, – ответил ему, как свояку, не скрывая настроения.
        – Не может быть! – Он выпучил на меня глаза и вытянул губы, свернув их трубочкой. А с его левого плеча скатилась лямка; в таком виде уставившись на меня, он её и поднял рукой на место.
        – Может.
        – Эх ты, – трагично протянул Федося. – Комедии Гайдая пересмотри, чудо, полезным делом будет! Давай-ка я лучше вот, что скажу, Илья. Совета у тебя попросить хочется. Можно?
        – Смотря, что за совет. Многие могут быть и бесполезными, даже если правильными.
        – Нет! сначала разреши спросить, потом скажу!
        – Не хнычь. Выкладывай.
        – Так вот, – поднимая лямку уже с правого плеча, начал Фёдор с таким тоном, будто меня ждёт либо сложное решение, либо дилемма после того, как он закончит рассказывать о наболевшем, о чём-то настолько важном, что не потерпит никаких отлагательств. – С бывшей женой свестись хочу.
        – Ух ты!
        – Нет-нет, сначала встретиться только! – перебил он сам себя, не слыша моё одобрение и поднимая опять сползающую лямку. – И что ей подарить, не знаю. Что принести, не знаю. Позавчера звонил, думал, не согласится встретиться – то бишь, и нести тогда ничего не надо будет, – а она, зараза такая, взяла и согласилась! Ну я и спрашиваю, может, что принести ей; цветы какие, не знаю, может, конфеты любимые... А она меня дурнем назвала! и попросила принести что-нибудь к обеду – птицу какую-нибудь, мол, накормит меня и по-человечески, и по старой памяти; не чужие ж, Илья. Ведьма! а готовит замечательно! За это её и полюбил. И теперь у меня только два выхода...
        Выдохнув, Федося так произнёс последнюю фразу – обречённо, но смиренно уронив взгляд под ноги, – что я подумал, он продолжит её «либо жениться, либо – к прокурору», ведь он так сильно, с безграничной верностью любит, уважает и ценит творчество Леонида Иовича.
        И, собрав с трудом мысли, наш весельчак продолжал:
        – Либо зайти на рынок и купить ей курицу, целую; либо зайти в аптеку, и купить ей утку – железную, надёжную!..
        Я засмеялся в голос, не дав ему договорить. А он, подхватив визгливый смех, походивший на трескотню сороки, и сменив тон и вид готового ко всему великомученика на привычное ему озорство, заканчивал:
        – Она ж не уточняла, Илья! – смеялся Фёдор. – Так что советуешь?
        Как назло, у него опять скатилась лямка... И я закатил голову, чтобы не смеяться на крик.
        – Да чтоб тобой моль подавилась! – Федося злобно выпучил губы и нахмурил брови в поисках чего-то. И нашёл, что надо! Топор в углу за прилавком. Схватил его, другой рукой снял майку, шлёпнул одним размахом через себя на порог и, не целясь, отрубил лямки. Произошло быстро.
        – С ума сошёл? – сквозь подавленный смех отреагировал я.
        – Почти, – облегчённо выдохнул Фёдор, и показал ребром ладони на шею: – Они у меня уже вот тут сидят! Вторую неделю нервы…вирвируют! – И эффектно сплюнул.
        – А где Людка? И пиво не попить, бродит там.
        – Тут я, тут, не верещи! Козла тащу, – послышался голос Людмилы Кирилловны из подсобки. Она вышла к прилавку; на её гульке ещё повыскакивали несколько волос, которые она губами так деловито сдунула обратно на пучок. А с собой она притащила за воротник непонятно что бормотавшего грузчика и выволокла его из-за прилавка.
        – Одного только нашла, – сообщила, сурово ухнув, тётя Люда Федосе. – Сигареты сам найдёшь.
        Мы засмеялись в один голос.
        – А теперь марш. Втроём.
        Мы с Фёдором переглянулись.
        – Тёть Люд, хотя бы сигареты продайте, ну? – осторожно попросил я.
        – Илья, будто на скамейке родился, ей-богу. У меня по средам товар утром привозят, приходи позже. Закрыть забыла из-за этих козлобаранов. Успели! – Она гукнула и помахала в сторону грузчика кулаком, который теперь валялся у нас под ногами. – И мужу скажу: заведёт скотины откуда попало, а мне воспитывай. И знать же не знала! Ну всё, выходим, ребят, выходим. И обе атряпки заберите – свою, Федь, и эту, чтобы не уснул мне ещё тут. Сигареты так дам, потом занесёте.
        И, выволочив изрядно пригубившего грузчика за порог, мы с Фёдором оказались на улице.
        – Угости сигареткой тогда, что ли, – попросил он. И принимая сигарету, пробурчал, будто я виноват: – И почему только тебе пачку дала?
        – Не верещи, сказано же, помнишь? – подсмеиваясь, ответил я и посмотрел на нашу пятую ногу: грузчик пробовал встать, да никак. – Лучше звони Тимуру, пусть забирает. А я по делам – рабочий день еще не научились отменять, сам понимаешь.
        Федося что-то хотел сказать, но не успел: я быстро пожал ему руку, развернулся и пошёл.
        Солгал я. В редакцию я сегодня точно не пойду. По дороге хотел позвонить главному редактору, но никак не мог найти повода для того, чтобы взять на сегодня отгул. Позвонил секретарше и попросил её сообщить, что сегодня меня не будет, – знал, что не подведёт, что надёжную причину для меня уж точно придумает. Хотел ещё попросить её о том, чтобы она сказала Ире, что я буду её ждать вечером, часам к девяти, возле колонн Дома Культуры, но передумал: слишком подозрительно выглядела бы эта просьба – редакционный директор только приехала: откуда мы друг друга могли бы знать, чтобы назначать встречи, тем более у такого знакового места?
        Что-нибудь придумаю.

        Я находился дома, ворочал мысли из стороны в сторону и не знал, чем себя занять. Ещё войдя, я позвонил помощнику Артуру, попросил, чтобы он позвал с собой нового редакционного директора к Дому Культуры: якобы вечером, с семи до десяти, в нём каждый день открывается выставка местной живописи и литературы, – или ещё чего-то там, на его усмотрение, пусть придумывает сам. Для чего мне это понадобилось, ему не сказал, потому что знаю, как он любит загадки и интриги. Везде свой нос сунет. Казалось, если ему очень надо будет, то раскроет причину смерти Тутанхамона. Но при этом никогда чужой тайны не выдаст – у него чужие секреты, как в саркофаге: ни войти, ни выйти. Конечно, мне не хотелось, чтобы вообще хоть кто-то знал о том, что даже я сам знать и помнить не хочу, – но встреча с Ирой теперь в любом случае произойдёт; и должна произойти – даже чем быстрее, тем лучше. Да и Артур, надеюсь, не потребует скорых объяснений как на духу. Скажу что-нибудь несущественное, мальчишеское – например, влюбился с первого взгляда, – он и поверит.
        ...А ведь когда-то так и было, что с первого взгляда полюбил Иру. Тогда багряным валом полыхали клёны, а закатный полог доверчиво и по-приятельски с горизонта передавал привет огненному октябрю.
        Ну что ж. Время настало идти. И как же странно устроены эмоции в человеке: сначала не знаешь, как и чем скоротать время, а как только оно проходит, и должен сделать то, что должно, то жудь как хочется, чтобы время хоть немножечко ещё подождало...
        И как страшно!
        Вспомнил, как было страшно, когда я шёл на встречу к Ирине с тем, чтобы сделать ей предложение руки и сердца. Как и тогда, я не мог подобрать ни единого слова, и не знал, с чего начать разговор.
        Но теперь я прочнее и твёрже. Скажу, как есть; спрошу, как надо. И будь что будет.
        Потерпим, не помрём.
        Ко всему готов.
        ...И вот он. Показался купол нашего Дома Культуры. Один лишь поворот меня отделял от прохожей до него напрямую части. Невыносимо гулко бьётся сердце. Хочется воды.
        И вот они! колонны.
        Остановился я между ними, между двумя слева и двумя справа, лицом к дороге. И стал ждать. Мгновенно тревога и страх так сильно наполнили грудь, что, думал, не выдержу!
        – Илья...