Наше дело правое, мы победим!

Такое поздравление получила я на День Победы от моих давних и добрых друзей. Порядочные люди, верные друзья. Старалась, как могла, переубедить их. Всё бесполезно до отчаяния. Все мои старые друзья разделились на три категории: те, которые "мы";  те, которые заблокированы мною и навсегда;  и  вот эти, дружбой с которыми я дорожу больше, чем своими убеждениями. Вот именно для них и написалась эта моя история.

Обе бабушки мои родились в Херсоне. Сама я в этом городе не была никогда, но они рассказывали мне о своей юности там, о том, какой процветающий город это был, страшно подумать, больше ста лет назад. Особенно поразило мое воображение, что обе они страшно увлекались борьбой, ходили на все соревнования, знали всех борцов и целовали их после победы и обнимали и  утешали после поражения. С неподдельным удивлением взирала я на своих стареньких бабушек и старалась представить их молоденькими красавицами, целующими полуголых потных борцов. Но тогда, вероятно, этот вид спорта был всеобщим помешательством наподобие теперешнего фигурного катания, хоккея или бейсбола.

И вот теперь мы завоевываем этот город, освобождая его от нацистов и бандеровцев, которые почему-то развелись там от этих самых молодых борцов и хорошеньких девочек.

Юность моего папы прошла в Киеве. Он много рассказывал мне в детстве про Днепр и  своих друзей и ночевки у костра, и о широких улицах и бульварах, и об Андреевском спуске и о Владимирской горке. Все это потом я увидела и полюбила сама. И  Софийский собор с фресками Врубеля и Киево-Печерскую Лавру и Андреевскую церковь и домик Булгакова и много чего ещё.

Прямо после защиты диплома в Киевском Политехническом папа мой в конце июня 1941 ушел на войну и  прошел её всю до Праги и Берлина и переплывал Днепр, и вошел  одним из первых в любимый город и  разминировал его.  Папа лежит на Байковом кладбище. Этот город мы сейчас безжалостно бомбим, освобождая его тоже от воображаемых нацистов и бандеровцев. И я, как и многие другие, говорю себе: "Какое счастье, что папа не дожил, что он не видит всего этого ужаса. " 

Прабабушка моя не захотела бежать из Киева в 41-м. Была она немкой по матери и еврейкой по отцу. Родным языком ее был немецкий. Никак не поддавалась она уговорам своей дочери - моей бабушки, что оставаться в Киеве ей никоим образом нельзя. "Ну что ты говоришь такое", - возражала она. "Я же прекрасно знаю немцев. Интеллигентные, образованные, прекрасные люди!" Эти самые интеллигентные и  прекрасные, не задумываясь долго, и, не обращая никакого внимания на её совершенный немецкий, расстреляли её вместе с сотнями других стариков, женщин и детей в Бабьем Яру. Сейчас мы расстреливаем их там по второму разу! 

Многие годы свои летние каникулы проводила я у бабушки в Киеве. Ходила с ней на Бессарабский  базар и любила всю эту суету южного, по сравнению с  суровой Москвой, города, его открытость, щедрость, вкусность. Ох, какие борщи варила моя киевская бабушка  и какие пекла пампушки с чесноком! А я, привередливая московская девчонка, морщила нос и просила куриный бульон. "В Москве будешь кушать свой бульон", - отвечала строгая моя бабушка,   - "Здесь у нас едят борщ."

Последние годы своей жизни папа и бабушка жили в новом районе на Оболоне. Прямо на берегу Днепра расположились белые блочные двенадцатиэтажки с удобными квартирами, новая школа прямо во дворе. Теперь весь этот район разбомблен нами до основания. Мы уничтожили всех нацистов и бандеровцев, которые не успели убежать, прихватив с собой подмышки любимых кошек и собак и таща за руки и в колясках плачущих детей. Нам от этого в Москве и Екатеринбурге стало легче жить и  дышать? Наше дело правое? 

Всего один раз, в ранней юности,  была я в Одессе, но запомнила этот город на всю жизнь. Ну, не мне вам рассказывать про Приморский бульвар, Привоз и Дерибасовскую! А ещё про Пушкина, который любил Одессу, про Утесова, Бабеля и, конечно, Жванецкого! И про особый одессский юмор. Вы и без меня знаете кучу одесских анекдотов, включая последний: "Моня, что там у вас происходит?...."

Я расскажу вам лучше тот анекдот, который произошёл там со мной лично. Иду я, семнадцатилетняя, гордо вышагивая по бульвару, как вдруг троллейбус, проходящий мимо, залезает всеми своими колесами на тротуар, пытаясь меня догнать. Страшно перепуганная, оглядываюсь я, и вижу смеющегося парня - водителя, который подмигивает мне и  печально разводит руками. Я тоже смеюсь вместе с ним. Да, одесситы любят посмеяться, вернее, любили, пока мы не начали бомбить и их тоже. За что, расскажите вы мне пожалуйста. 

Моя подруга родом из Харькова. Её старшей сестре 83 года, и она не захотела уезжать из Харькова. Она сидит в бомбоубежище и вспоминает, как они с мамой вернулись из эвакуации в Харьков после той войны. В Харькове не было и малой доли тех разрушений, которые мы произвели сейчас. В их квартире в центре Харькова были выбиты все окна, но все стены были целы. Ради какой великой цели, скажите вы мне, разрушили мы  до основания Мариуполь и Харьков, где не только нет ни одного бандеровца, но вряд ли можно найти пару людей, говорящих хорошо по-украински? За что мы заморили голодом в бомбоубежище 96-летнего ветерана Великой Отечественной? Он мог  быть нацистом или милитаристом или империалистом или натовцем? Чем он заслужил такую отличную судьбу от ветеранов на Красной площади в день победы? Только тем, что его родным городом был Харьков, а не Ростов?

Оппонентом моей кандидатской диссертации был Александр Иванович Петренко из Киевского Политехнического Института. Замечательный учёный, знаток своего дела. Он и его команда из Киева, так же как наша из Москвы и из многих других городов Советского Союза, работала над одной и той же тематикой. Мы часто встречались на конференциях и в Москве, и в Ленинграде, и в Киеве, но чаще всего, каждый май, в Крыму, в Гурзуфе. Гурзуф - одно из самых моих любимых мест на свете, и воспоминания об этих конференциях - одни из самых светлых в моей жизни.

Там было всё вместе: и любимое дело, и дружба, и песни под гитару до утра, и шутки друг над другом, и Крым, и молодое вино и любовь. И там мы были все вместе - и русские, и украинцы, и молдоване, и грузины, и, конечно же, евреи. И никто не разбирался кто какой национальности и кто откуда. И делали мы все одно общее дело. А дело это было - тот самый искусcтвенный интеллект, то самое программное обеспечение, которое стоит сейчас на всех этих крылатых и бескрылых ракетах, самолетах и даже танках, которые летают и ползают сейчас по украинской земле,да и по российским городам и весям тоже.

Понимаете вы, мы все вместе работали над ними, и нам тогда даже в страшном сне не могло привидеться, что мы будем воевать друг с другом. О, нет, я никак не идеализирую жизнь в советской стране, упаси меня господи! Но вот этого, войны друг с другом там не было! И размахивания атомной бомбой там тоже не было. Мы все усердно работали на войну, но мы же не думали, что мы готовим эту войну друг с другом!
Да, конечно, наверное, есть и бандеровцы, и нацисты, и другие мерзавцы в Украине. Так же, как есть и нацисты, и фашисты, и другие сволочи в России. Так же, как есть они и в других странах, свои бандиты, свои идиоты и свои недоумки. Но давайте мы лучше разберемся со своими мерзавцами, бедами и ошибками, и предоставим Украине право самим разбираться со своими! Не наше это дело, и никак оно не правое, и никоим образом не можем мы в этом неправом деле одержать победу!