Гармония диссонанса

— Слышь, командир, где тут визитки делают, не подскажешь?

Я вздрогнул от неожиданности. Старик в прожжённой телогрейке смотрел на меня снизу вверх совершенно серьёзно.

— Визитки? — переспросил я. — Ну… за углом типография есть, там, наверное, делают.

— А пластиковые там делают?

— Пластиковые? — я замялся. — Думаю, да. Сейчас почти везде печатают на пластике. Вам заказать нужно?

Он пропустил вопрос мимо ушей и, прищурившись, оглядел меня с ног до головы.

— А у тебя самого какая? Пластиковая?

— У меня? — я отчего-то полез в карман, хотя визитки там отродясь не водилось, и ответил, как оправдываясь: — Нет. Бумажная. Матовая. Обычная.

Старик удовлетворённо кивнул, словно я только что подтвердил важную для него теорию.

День с самого утра пошёл наперекосяк. Мартовский снег лежал на асфальте грязной пеной, и каждое слово, которое я слышал, казалось мне приклеенным не к тому рту.

Я стоял у входа в стеклянную башню бизнес-центра, ждал курьера с документами. Рядом на гранитном парапете сидел старик в прожжённой телогрейке. Пальцы его были черны, но спину он держал прямо, а взгляд имел отсутствующий. Он вдруг поднял на меня мутные глаза и деловито, с хрипотцой произнёс:

— Ineluctable modality of the visible: at least that if no more, thought through my eyes.

Я замер. Отрывок из «Улисс» был произнесен с оксфордским прононсом, безупречным. Старик снова глянул на меня слезящимися глазами и добавил:

— У вас мелочи не будет? А то ирландцы, знаете, совсем с ума посходили.

________________________________________

Я сбежал. Мне нужно было забрать справку из морга — бюрократический хвост после смерти тётки. В коридоре пахло формалином и хлоркой, гудели лампы. На деревянной банкетке, болтая ногами, сидела девочка лет семи в пышном розовом платье с белыми бантами. Она увлечённо говорила в игрушечный телефон:

— Алло, это приёмная Господа Бога? Соедините с отделом входящих. У меня тут душа с браком, крыло помялось, забирайте обратно. Мама будет ругаться, - покосилась на меня и доверительно сообщила: «Вечно у них очередь. А вы к кому, к патологоанатому?»

________________________________________

К вечеру я совсем обессилел и зачем-то согласился поехать с приятелем-экологом на мусоросжигательный завод. Мы стояли на смотровой площадке. За жаропрочным стеклом ревел огонь, пожирая горы отходов. Рядом женщина в безупречном сером костюме с бейджиком «Менеджер по утилизации» ела йогурт пластиковой ложечкой. Она задумчиво смотрела в топку и вдруг заметила, обращаясь то ли к пламени, то ли к коллеге:

— Главное, что надо понять о нашем деле: материя неуничтожима. Мы с вами — те же отходы, только структурированные. В моменте горения всё уравнивается: квартальные отчёты, любовные письма, органика. Но если материя вечна, мы бессмертны в виде теплового следа. Ваша презентация останется в стратосфере навсегда. — она облизала ложечку.

________________________________________

Я вышел на улицу. Меня колотило. Я сел на пустой остановке, не понимая, куда ехать. Рядом тяжело опустился мужчина в пальто с чужого плеча, с сизым лицом и запахом перегара. Он молча достал из драного кармана губную гармошку.

И заиграл.

Это была колыбельная Гершвина. Пальцы с траурными ногтями двигались с нежностью и точностью. Каждая нота была хрустальной и чистой. Над пустырём, над грязным мартовским снегом поплыла бесконечная тоска и любовь.

Музыка оборвалась. Он спрятал гармошку и хрипло спросил:

— Слышь, брат. Самое поганое — когда внутри целый оркестр, а снаружи ты — дерьмо. Закурить не найдётся?

Я молча протянул ему сигарету. Мы закурили. Дым смешался с сырым воздухом. И тут я беззвучно заплакал.

Потому что я вдруг понял: диссонанс и есть наша единственная гармония. Все эти неуместные слова, произнесённые не теми людьми в не тех местах, — не ошибка. Это единственный способ материи докричаться до самой себя. Оркестр звучит в каждом, даже если снаружи — ветошь и пепел.

Внутри впервые за долгое время стало тихо.