Всюду осенью

Ему вдруг отчаянно захотелось собрать её всю — осень, которая рассыпалась по области золотыми осколками. Взять напрокат машину, залить полный бак и успеть за несколько дней вобрать в себя всё, что через неделю-другую безжалостно прихлопнет ноябрьской слякотью. Он чувствовал себя должником перед этой осенью — слишком много работал, слишком редко поднимал голову от телефона.

Пятница, шесть утра. Термос с кофе на пассажирском сиденье, в багажнике — плед и фотоаппарат, с которым он так и не научился толком обращаться. Первый пункт — Зареченский дендрарий, километров семьдесят на север. Говорили, там клёны такого цвета, что глазам больно.

Дорога стелилась под колёса пустой серой лентой, а по сторонам уже начиналось — берёзы стояли в утреннем тумане, будто призраки с жёлтыми головами. Он опустил стекло, и в салон хлынул тот особенный запах, который ни с чем не спутаешь — прелой листвы, сырой земли и холодного, уже по-осеннему резкого воздуха. Запах этот всегда будил в нём смутную тревогу пополам с восторгом.

Дендрарий встретил его тишиной. Он приехал первым — только сторож у ворот кивнул сонно. И тут же понял, зачем ехал. Аллея старых клёнов горела. Именно горела — другого слова не подберёшь. От бледно-жёлтого у основания до оранжевого, почти красного на макушках. Солнце только-только продралось сквозь облака, и листья на просвет становились витражными. Он шёл медленно, стараясь запомнить каждый оттенок, словно боялся, что следующей осенью они приснятся ему выцветшими. Под ногами шуршало, и этот звук казался единственно правильным саундтреком к этому дню. Он сфотографировал раз, другой, а потом убрал камеру — нечего стараться, всё равно не передать. Просто стоял и дышал.

Второй день ушёл на восток области — туда, где река делает широкую петлю и разливается цепочкой маленьких озёр, зажатых между холмами. Он хотел увидеть воду в обрамлении осени. И застал на одном из озёр то, ради чего стоило проехать сто двадцать километров по разбитой дороге: полный штиль и в зеркале воды — опрокинутый осенний лес. Гладь была серо-стальной, тяжёлой, а отражение в ней — невероятно чётким, почти более настоящим, чем сам лес на берегу. Рыжие дубы, тёмно-зелёные ели, золотые берёзы — всё дрожало вниз макушками.

Он присел на старый мостик, смотрел, как одинокий жёлтый лист, планируя, ложится на воду и плывёт, не нарушая отражения, а добавляя ему медленного движения. Пахло водой, илом и почему-то грибами, хотя вокруг был хвойный лес. На том берегу кто-то жёг костёр, и дым слоился над водой, смешиваясь с туманом. Ему вдруг стало неловко за городскую суету, за толкотню в метро, за бессмысленные дедлайны перед экраном. Здесь, у воды, всё это казалось ненастоящим, а настоящей была только эта тишина, нарушаемая лишь шорохом камыша.

На третий день он поехал на юг, в степную часть области, где, вопреки ожиданиям, тоже нашлась своя осень. Никаких тебе кленовых пожаров — только бескрайние поля убранной пшеницы, полосы лесополос, рыжие от дикого шиповника, да небо. Вот оно-то и было главным. Огромное, низкое, исчерченное первыми косяками — гуси тянулись к югу, тревожно перекликаясь. Он остановил машину на обочине, вышел в поле. Ветер здесь был совсем другой — не ласковый лесной, а пронизывающий, плотный, пахнущий полынью и сухой травой. Он проходил сквозь него насквозь, словно выдувая всё лишнее.

Он запрокинул голову и долго следил, как птичьи стаи, то рассыпаясь, то вновь собираясь в клин, чертят свои маршруты по серому. В этом было что-то древнее, почти библейское — это прощание с теплом, этот извечный путь. Потом он заметил яблоню-дичок на краю лесополосы, всю усыпанную мелкими румяными плодами, и вдруг рассмеялся. Даже здесь, в степной пустоте, осень постаралась, развесила свои украшения. Крона яблони горела багрянцем, и на фоне пустого поля смотрелась вызывающе ярко.

К вечеру воскресенья он возвращался домой. Солнце садилось за спиной, окрашивая дорогу и окрестности в медовый цвет. Он думал о том, что не успел — не попал в Горную Щель, где водопады, не съездил в дубовую рощу под Верхнереченском. Список невоплощённого всегда длиннее списка сделанного. Но внутри не было досады. Была тихая, спокойная благодарность. За дендрарий в утреннем тумане, за опрокинутый лес в озере, за птичий клин и за ветер, пахнущий горькой полынью.

И ещё он понял: не надо гнаться за всей осенью сразу. Она не кончается на одном месте, она всюду. В городском парке за углом его дома сейчас так же шуршат листья, и дворник сметает их в огромные кучи, а дети с визгом в эти кучи прыгают. Осень не требует маршрута и бензина. Она требует только одного — чтобы он наконец поднял голову и увидел.