Глава 5. От гигиенической гипотезы к...

Часть II. Барьерная революция


Глава 5

От гигиенической гипотезы к барьерной теории



На следующий день Холмс неожиданно предложил совершить пешую прогулку.

Для человека, давно привыкшего к его внезапным исчезновениям, ночным химическим опытам, скрипичным приступам и странной манере хранить крепкий табак в носке персидской туфли, само предложение прогуляться не заключало в себе ничего экстраординарного. Удивительным был выбранный маршрут. Холмс объявил, что нам следует нанести визит в больницу Святого Варфоломея, однако идти туда не кратчайшим путем, а в обход, через те улицы, где Лондон особенно наглядно демонстрировал свой обновленный облик. Мы миновали сверкающие витрины, лавки москательщиков, аптеки, бакалейные магазины, шумные прачечные и тесные жилые кварталы, над которыми стлался фабричный дым и где за тонкими кирпичными стенами вовсю кипела жизнь современного мегаполиса.

— Вы намерены навестить кого-то из больных? — поинтересовался я.

— Скорее, доктора, который поможет нам с вами не утонуть в пучине вашей медицины.

— Смею заметить, Холмс, в моей медицине вы барахтаетесь уже третий день и пока вполне успешно держитесь на плаву.

— Исключительно благодаря тому, дорогой Ватсон, что вы время от времени бросаете мне спасательный круг в виде строгих врачебных оговорок.

День выдался прохладный и на редкость ясный. Ветер налетал порывами, взметая с булыжной мостовой сухую мелкую пыль. На некоторых окнах уже проступили следы липкого весеннего налета; лавочники усердно протирали стекла, но не проходило и часа, как на них вновь оседала тонкая серая пленка большого города. Мы поравнялись с магазином, торговавшим щетками, туалетным мылом, стиральными порошками и пузатыми бутылями с едкими чистящими жидкостями. Из приоткрытой двери тяжело тянуло щелоком и резкими парфюмерными отдушками.

Холмс остановился, опираясь на трость.

— Взгляните, Ватсон. Вот он — маленький храм современной цивилизации.

— Лавка мыловара?

— Разумеется. Чистота, стерильность, непримиримая борьба с грязью, уничтожение пятен и запахов. Все то, что человечество совершенно справедливо возвело в культ после долгих темных веков зловония, сырости и инфекций.

— Вы произносите это с такой интонацией, Холмс, будто намереваетесь предъявить обвинение куску мыла.

— Ни в коем случае. Это было бы столь же нелепо, как обвинять в преступлении лекарства. Но я намерен задаться вопросом: не заплатили ли мы за некоторые наши санитарные триумфы совершенно новую, неожиданную цену?

Я уже прекрасно понимал, к чему он клонит, но решил подвести под наш разговор тот научный фундамент, без которого дальнейшие рассуждения стали бы слишком вольными.

— Если мы всерьез беремся обсуждать стремительный рост аллергических заболеваний, — заговорил я, когда мы продолжили путь, — нам никак не миновать так называемой гигиенической гипотезы.

— Именно за этим мы и идем по этой улице, доктор. Просветите меня.

Холмс шагал чуть впереди, внимательно разглядывая не лица случайных прохожих, как он делал это при поиске преступников, а вывески, водосточные трубы, закопченные фасады, витрины и детские коляски у крылец. Под его цепким взглядом город превращался в раскрытую книгу, написанную в соавторстве инженерами, химиками, врачами и фабрикантами.

— Гигиеническая гипотеза, — начал я тоном лектора, — в своем первоначальном, простейшем виде утверждала, что рост аллергии напрямую связан с уменьшением контакта детей с инфекциями и потерей микробного разнообразия. Судите сами: в семьях стало меньше детей, снизилась частота тяжелых детских инфекций, дома сделались чище, санитария шагнула вперед, появились антибиотики, усилилась урбанизация. Все это кардинально изменило «учебную программу» нашей иммунной системы. Иммунитет, с младенчества не получая прежних суровых стимулов, от безделья начинает чаще склоняться к аллергическому типу реакций.

— Иными словами, регулярная армия, так и не встретившая настоящего противника, от скуки начинает брать в штыки почтальонов, — усмехнулся Холмс.

— Если вам угодна такая метафора. Хотя медицински корректнее было бы сказать так: иммунная система развивается и калибруется в контексте сигналов из внешней среды. Если этот контекст радикально беднеет, меняются и ее настройки.

— И что же смогла объяснить эта гипотеза?

— Очень многое. Она заставила нас увидеть, что аллергия — это не просто индивидуальная слабость отдельного организма, а подлинная болезнь изменившегося образа жизни. Она объяснила, почему аллергические недуги непропорционально чаще встречаются в высокоиндустриальных, урбанизированных и санитарно благополучных обществах. Эта теория открыла широкую дискуссию о роли раннего детства, контактах с природой, влиянии фермерской среды и домашних животных на наш иммунитет.

— Звучит весьма убедительно.

— И в свое время это действительно было убедительно. Более того, идея получила свое развитие. Возникла концепция «старых друзей»: выяснилось, что человеку для здоровья нужны не столько уличная грязь и опасные инфекции сами по себе, сколько контакт с теми безобидными микробными сообществами, с которыми наш иммунитет эволюционно привык сосуществовать на протяжении тысячелетий. Затем заговорили о микробиоразнообразии: стерильная городская жизнь фатально обедняет наши контакты с природной флорой, а это, в свою очередь, нарушает иммунную толерантность.

Холмс одобрительно кивнул.

— То есть первоначальная формула «мы стали слишком чистыми» была грубовата, но она указывала на фундаментальную вещь: организм обучается не в вакууме.

— Абсолютно верно. Но тут, Холмс, требуется крайняя осторожность. Нельзя позволить обывателю превратить гигиеническую гипотезу в манифест антисанитарии. Чистая питьевая вода, городская канализация, банальное мытье рук, вакцины и безопасная пища — это величайшие победы медицины. Возврат к грязи не сделает человечество более здоровым. Он попросту вернет нам холеру, тиф и высокую смертность.

— О, вы сегодня с особенной яростью защищаете плоды цивилизации, Ватсон.

— Только потому, что вы с особенным сладострастием ищете в ней подозреваемых.

— Я ищу не подозреваемого, доктор. Я ищу механизм.

Мы как раз миновали крупную общественную прачечную. Из приоткрытых дверей на улицу вырывались клубы густого пара, тяжело пахнущего вываренной тканью и щелоком. На противоположной стороне улицы черный, жирный дым из фабричной трубы смешивался с этим влажным воздухом, оседая плотным серым налетом на кирпичной стене. Неподалеку чумазый мальчишка с аппетитом грыз яблоко, прислонившись спиной к сияющей витрине, за стеклом которой выстроились изящные флаконы с парфюмерией и едкими чистящими средствами.

Холмс указал концом трости на эту парадоксальную сцену.

— Взгляните, Ватсон. Вся наша эпоха спрессована в одном переулке: мыло, пар, угольный дым, синтетические отдушки, ребенок, яблоко и сияющая витрина. Иммунная система этого бедняги будет вынуждена учиться не только у микробов, но и у всего этого химического великолепия.

— Согласен. И именно поэтому одной лишь гигиенической гипотезы со временем оказалось недостаточно. Она объясняла важную часть картины, но далеко не всю. Ближе к нашему времени стало пугающе очевидно, что в рост пошли не только классические респираторные аллергии на пыльцу или пыль. Пищевая аллергия, тяжелые атопические дерматиты, эозинофильные воспаления, гиперчувствительность к лекарствам — вся эта лавина заставила науку искать более всеобъемлющую модель.

— И так вы подошли к границам барьера.

— К барьеру пришла мировая наука, Холмс. Я лишь скромно пересказываю ее выводы.

— Тем лучше. Мне совершенно не улыбается прослыть еретиком раньше времени.

Мы свернули на более респектабельную и широкую улицу. Здесь дома были выше, витрины прозрачнее, а ветер — суше и резче. У входа в солидную аптеку красовался плакат, рекламирующий мази для кожи, обветренной и раздраженной холодом. У соседней парадной гувернантка громко распекала подопечного за испачканные руки, растирая их платком с таким ожесточением, будто пыталась стереть с них саму лондонскую улицу.

— Барьерная теория, — продолжил я, — переносит фокус внимания с одной лишь «настройки» внутренних иммунных клеток на физическую целостность самих тканей. Кожа, слизистые оболочки дыхательных путей, выстилка кишечника, конъюнктива глаз — это не просто пассивные обои, оклеивающие нас изнутри. Это активные, живые пограничные заставы. Они не только механически удерживают внешний мир снаружи, но и непрерывно распознают химические сигналы, общаются с микробиомом, первыми бьют тревогу и напрямую управляют местным иммунитетом.

— Крепостная стена, умеющая отбивать панические телеграммы, — задумчиво произнес Холмс.

— Весьма точный образ. Если этот живой барьер получает микроповреждения, то аллергены, поллютанты и фрагменты микробов получают прямой доступ к иммунной системе. Поврежденные клетки эпителия начинают в панике выделять так называемые алармины — сигнальные молекулы тревоги. В науке их именуют аббревиатурами вроде TSLP, IL-33 или IL-25. Именно эти химические крики о помощи запускают каскад воспаления второго типа. Эта теория блестяще объясняет, каким образом банальное физическое повреждение поверхности перерождается в системную аллергическую реакцию.

Холмс остановился у кирпичной ограды, где старая кладка местами выщербилась и пошла глубокими трещинами. Он задумчиво провел металлическим наконечником трости по одной из таких расщелин.

— Вы все время говорите, доктор, о регулярной армии, которую скверно обучили в мирное время. Я же спрашиваю о самой стене. Что произойдет, если крепостная стена пошла трещинами?

— Вражеским лазутчикам будет легче проникнуть внутрь.

— Даже если гарнизон внутри обучен превосходно?

— Да. Но, повторюсь, в живом организме все устроено сложнее. Барьер — это вам не мертвая кирпичная кладка.

— Разумеется. Но аналогия крайне полезна. Гигиеническая гипотеза гласит: армия выросла в слишком стерильной и спокойной казарме. Барьерная теория добавляет: сама крепостная стена ежедневно подвергается невидимым химическим и физическим ударам.

— Это в высшей степени разумная формулировка, Холмс.

Холмс немедленно извлек из кармана пальто свой записной блокнот и набросал:

Гигиеническая гипотеза: как и чему обучалась армия. Барьерная теория: в каком состоянии находится сама стена.

— Принимаете такую редакцию? — спросил он.

— Принимаю. При условии, что вы добавите: обе эти модели не исключают друг друга.

Он тут же приписал ниже:

Не «вместо», а «вместе».

Мы продолжили свой путь. Чем ближе мы подходили к медицинскому кварталу, тем больше нам встречалось людей с повязками на лицах, с бутылочками микстур в руках, с перебинтованными пальцами, воспаленными глазами, потрескавшимися губами и печатью усталости на лицах. Мне на мгновение показалось, что сам Лондон — это одна гигантская, переполненная клиника, только лишенная единой истории болезни.

В гулких коридорах больницы Святого Варфоломея нас встретил мой давний знакомый, доктор Эллиот — человек спокойный, сухощавый и настолько безупречно точный в своих формулировках, что Холмс, как я заметил, с первых же минут проникся к нему глубоким уважением. Эллиот специализировался на патологиях дыхательных путей и аллергических состояниях. Для нашей книги он стал идеальной фигурой: практикующий клиницист, способный изящно связать повседневные жалобы пациентов с передовыми научными идеями.

— Доктор Ватсон предупредил меня телеграммой, — произнес Эллиот, провожая нас в свой небольшой, заставленный шкафами кабинет для консультаций, — что мистер Шерлок Холмс изъявил желание подвергнуть перекрестному допросу человеческий эпителий.

— Я всегда предпочитаю начинать допрос с адвоката защиты, — парировал Холмс, усаживаясь в кресло. — Истинный виновник редко начинает говорить первым.

На широком дубовом столе доктора Эллиота были разложены цветные анатомические схемы дыхательных путей, строения кожи и слизистой кишечника. Он пододвинул одну из них к нам.

— В обывательском представлении барьер — это просто глухая, пассивная стена, — начал Эллиот. — Но в биологии это сложнейшая живая система. Клетки намертво скреплены между собой так называемыми плотными контактами, они непрерывно вырабатывают защитную слизь, взаимодействуют с полезными бактериями, мгновенно реагируют на токсины и рассылают иммунные приказы. Повреждение этого барьера может быть спровоцировано чем угодно: выхлопными газами, фабричным смогом, табачным дымом, агрессивными моющими средствами, химикатами, микропластиком, пищевыми эмульгаторами, вирусными инфекциями и, разумеется, грубым механическим трением. И чаще всего — целым коктейлем из этих факторов.

— Моющие средства, говорите? — переспросил Холмс. — То есть те самые вещества, которые мы создали для удаления грязи, могут при избыточном контакте разрушать наши собственные стены?

— В определенных условиях — несомненно. В первую очередь это касается рогового слоя кожи, слизистых оболочек и выстилки кишечника. Поймите правильно, мы не вправе примитивно заявлять: «мыло вызывает аллергию». Но повреждение естественных барьеров химическими агентами — это проблема колоссального научного масштаба.

— А загрязнение воздуха?

— Действует аналогично. Твердые микрочастицы, озон, оксиды азота и копоть вызывают сильнейший окислительный стресс эпителия, буквально выжигая местную защиту. У людей с генетической предрасположенностью это многократно усиливает тяжесть симптомов и катастрофически снижает порог возникновения реакции.

— Что скажете о микробах?

— Здесь мы возвращаемся к проблеме биоразнообразия. Барьер никогда не держит оборону в одиночку. На коже, в кишечнике, на слизистых процветают целые симбиотические микробные сообщества. Именно они помогают поддерживать иммунную регуляцию в норме. Когда современная индустриальная среда вымывает или уничтожает эти сообщества, наш барьер теряет львиную долю своей устойчивости.

Холмс с торжеством посмотрел на меня.

— Итак, Ватсон, чистота сама по себе — не преступник. Преступление кроется в потере той сложной, невидимой среды, которая веками поддерживала нашу стену, и в новых, изощренных химических ударах по этой самой стене.

— Вот это уже звучит вполне научно, — признал я.

Эллиот продолжил:

— Гигиеническая гипотеза была важнейшим этапом в понимании проблемы. Но лозунг «мы слишком чистые» безнадежно устарел. Трагедия современного человека вовсе не в том, что ему не хватает уличной грязи. Трагедия в том, что индустриальный мир одновременно лишил нас старых защитников и обрушил на нас армию новых врагов: агрессивные химикаты, поллютанты, стерилизованное питание, жизнь взаперти, хронический стресс барьеров.

Холмс взял карандаш и быстрым движением набросал на полях одной из схем контур средневековой крепости. Сперва я принял это за эксцентричную шутку, но схема оказалась удивительно наглядной. Внутри крепости он аккуратно вписал: Иммунитет. Прямо на зубчатой стене: Эпителий. А снаружи, в виде осаждающего войска: Микробы, аллергены, дым, детергенты, пыльца, сухой воздух?

Я немедленно указал пальцем на последний пункт.

— Вопросительный знак здесь строго обязателен, Холмс.

— Как видите, я его уже поставил, — отозвался он.

И впрямь, рядом со словами «сухой воздух» красовался крупный, жирный знак вопроса.

— Пока что мы говорили об общепризнанных медицинских факторах агрессии, — сказал я. — Химикаты, выхлопные газы, жесткие раздражители. Но вписывать сюда сухой воздух как самостоятельный повреждающий фактор следует с величайшей осторожностью.

— Разумеется, дорогой доктор. Но после всего пережитого нами за последние дни я не могу не задать прямой вопрос нашему эксперту: если надежность барьера критически зависит от слезной пленки, влажности слизи, гидратации рогового слоя кожи... не может ли воздух, который день и ночь физически вытягивает из них влагу, рассматриваться как один из ударов по крепости?

Доктор Эллиот ответил не сразу. Как и всякий добросовестный ученый, он терпеть не мог делать поспешных выводов, не подкрепленных железобетонными данными.

— В качестве рабочей гипотезы этот вопрос абсолютно правомерен, — медленно произнес он наконец. — Относительная влажность действительно критически влияет на реологию слизи, гидратацию кожи, стабильность слезной пленки и работу мукоцилиарного клиренса. Однако безапелляционно утверждать, что пересушенный воздух является причиной развития аллергии, было бы антинаучно. Скорее, в терминах клиники, мы можем говорить о нем как о мощном вероятном модификаторе барьерной устойчивости и выраженности симптомов.

Холмс с победоносным видом повернулся ко мне.

— Доктор Эллиот, кажется, только что продиктовал нам блестящую формулировку.

Я немедленно занес в свой дневник:

Сухой воздух — не доказанная первопричина аллергии, а возможный физический модификатор барьерной устойчивости.

— Вот в таком виде, — твердо сказал я, — это можно смело отдавать в печать.

Доктор Эллиот понимающе улыбнулся:

— Если вы сохраните этот градус академической осторожности на страницах всей книги, опровергнуть ваши идеи будет весьма непросто.

— Мы именно этого и добиваемся, — отозвался Холмс. — Не иллюзии неуязвимости, но хирургической точности.

Еще некоторое время мы обсуждали тончайшие физиологические механизмы. Эллиот демонстрировал нам строение эпителия дыхательных путей в многократном увеличении: бокаловидные клетки, бьющиеся реснички, слой слизи, сложные белковые замки плотных контактов. Он еще раз подчеркнул, что эпителий не только физически заслоняет ткани, но и работает как сложнейший химический сенсор. Поврежденный барьер — это не просто пробоина в обшивке корабля; это сошедший с ума телеграфный аппарат, рассылающий сигналы SOS.

— И вот это обстоятельство, — заметил Холмс, — занимает меня больше всего. Стена, которая сама поднимает гарнизон по тревоге.

— Совершенно верно, — подтвердил Эллиот. — Истерзанный эпителий обильно выделяет алармины. Они, в свою очередь, активируют врожденные иммунные клетки, в частности дендритные, и тем самым спускают с цепи то самое воспаление второго типа. В патогенезе аллергии этот механизм играет колоссальную роль.

— Выходит, если поверхность истощена, она может искусственно сделать иммунную систему параноидально подозрительной ко всему окружающему?

— При определенном стечении обстоятельств — безусловно.

Холмс удовлетворенно откинулся на спинку стула.

— В таком случае все наши домашние аномалии обретают свое законное место. Пролившийся дождь, сухой сквозняк, раскаленная батарея, режущий свет из окна — все это больше не разрозненные фокусы природы. Это физические условия, напрямую определяющие прочность нашей стены.

— Я бы сказал — условия, которые могут определять прочность стены, — привычно одернул его я.

— Могут, — смиренно согласился Холмс. — Рядом с вами, Ватсон, я скоро стану эталоном британского благоразумия.

— Вы просто начнете уважать строгую грамматику науки, мой друг.

Эллиот, судя по всему, получал искреннее удовольствие от нашей дружеской пикировки.

— Позвольте внести ясность, господа, — сказал он напоследок. — Барьерная теория ни в коей мере не отправляет классическую иммунологию на свалку истории. Напротив, она элегантно связывает иммунологию с окружающей средой. Она отвечает на важнейшие вопросы: почему безобидный аллерген вообще получил шанс стать проблемой? Что фатального произошло на поверхности в момент контакта? Какие молекулы паники были выброшены в кровь? Как истощенный микробиом усугубил катастрофу?

— Иными словами, — подытожил я, — она не отменяет и гигиеническую гипотезу.

— Ни в коем случае. Она ее органично расширяет. Гигиеническая гипотеза говорила об отсутствии должной тренировки. Теория «старых друзей» — об утрате полезных союзников. А барьерная теория добавляет к этому прямое, повседневное разрушение физической границы: химикатами, выхлопными газами, механическим трением и — вполне вероятно — агрессивными физическими параметрами самой среды.

Холмс решительно поднялся на ноги.

— Вот вам и готова вся глава, Ватсон.

— Вы всегда так говорите, Холмс, когда настоящая работа только-только начинается.

— Лишь потому, что всякая добротная глава обязана обзавестись прочным скелетом, прежде чем мы начнем наращивать на него литературную плоть. А скелет у нас уже есть.

Он взял со стола свою карточку и прочел ее записи вслух уже не как разрозненный список, а как безупречную логическую цепь. Аллергия пошла в рост синхронно с радикальным изменением образа жизни человечества. Гигиеническая гипотеза объяснила часть этой трагедии недостатком иммунной тренировки. Концепция биоразнообразия уточнила критическую роль микробной флоры. Но всего этого оказалось мало. Барьерная теория утверждает: повреждается сама физическая граница тела, и этот раненый барьер не молчит, а кричит благим матом, вызывая системную иммунную панику. А сухой квартирный воздух фигурирует в этом деле не как осужденный виновник, а как проверяемый, измеряемый физический модификатор.

Доктор Эллиот в знак полного согласия склонил голову.

— Если в итоговом тексте вы сохраните формулировку «проверяемый модификатор», я почту за честь выступить вашим свидетелем защиты на любом медицинском суде.

— О, поверьте, мы будем крайне нуждаться в таких свидетелях, — серьезно ответил Холмс.

На обратном пути мы долго шли в молчании. Город привычно грохотал и суетился вокруг нас, но теперь этот шум уже не казался мне бессмысленной декорацией. Я бросал взгляды на лавки мыловаров, на дымящие фабричные трубы, на сырые фасады прачечных, на пыльные мостовые и лица кутающихся в шарфы детей — и все это неумолимо выстраивалось в моем мозгу в одну длинную, напряженную цепь, натянутую между внешним миром и невидимой иммунной системой человека.

— Знаете, Холмс, — прервал я молчание, — должен признать: эта барьерная теория дьявольски удобна для вашей дедуктивной мысли. Она перебрасывает надежный мост от климата комнаты прямо к иммунитету.

— Она не удобна, Ватсон. Она жизненно необходима. Без нее все наши аномалии с батареями и форточками так и остались бы курьезами из бытового дневника. Благодаря ей они превращаются в фундаментальные вопросы к живой границе тела.

— И все же меня не покидает тревога из-за любви публики к крайним упрощениям. Люди обожают хлесткие лозунги вроде «мы слишком чистые» или «все болезни от сухих батарей». Это звучит складно, но это антинаучно.

— В таком случае мы подарим им другой лозунг.

— Какой же?

Холмс несколько минут шагал молча, опираясь на трость. Затем он остановился как раз у той самой лавки москательщика, где мы задержались утром. В витрине ослепительно белели бруски туалетного мыла, щетинились новенькие щетки, блестели грани флаконов. За толстым стеклом мир выглядел стерильно-идеальным.

— Не «мы стали слишком чистыми», — медленно произнес он. — И уж тем более не «сухой воздух во всем виноват». Лучше сказать так: современный мир до неузнаваемости изменил границы нашего тела. Где-то он лишил наш иммунитет его древних учителей; где-то натравил на него армию новых химических раздражителей; где-то пробил брешь в самой стене; а где-то просто сделал воздух слишком жестким и сухим для ее нормальной починки.

— Длинновато для рекламного плаката.

— Зато куда правдивее большинства медицинских брошюр.

Я не удержался от смеха.

Когда мы наконец вернулись на Бейкер-стрит, миссис Хадсон радостно сообщила, что наш лимон «выглядит еще чуточку приличнее», хотя тут же благоразумно добавила: «но, разумеется, это может быть простым женским воображением». Я горячо похвалил ее за проявленную научную осторожность. Холмс же заметил, что при таких темпах весь наш дом скоро станет невыносимо методологически грамотным.

В гостиной он вновь, с привычной педантичностью, разложил на столе наши артефакты: гигрометр, календарь активности пыльцы инспектора Лестрейда, стеклянную пластинку, карточки с аномалиями и свой сегодняшний набросок крепости. Затем он взял картонку с надписью «Лимон» и поставил ее у самой нарисованной стены — но строго снаружи, а не внутри.

— Почему вы оставили его за стеной? — поинтересовался я.

— Потому что комнатное растение ничего не доказывает в человеческой иммунологии. Зато оно служит вечным напоминанием о том, что крепостным стенам всего живого для выживания необходима правильная среда.

— Безоговорочно принимаю.

— Вы сегодня поразительно сговорчивы, доктор.

— Видимо, стройность барьерной теории действует на мою психику умиротворяюще.

Холмс усмехнулся и потянулся за пером.

— В таком случае, давайте зафиксируем переход к нашей следующей главе. Теперь, когда мы официально признали колоссальную важность крепостной стены, нам предстоит спуститься в катакомбы и рассмотреть ее устройство под микроскопом. Нельзя кричать о том, что крепость разрушена, если читатель не имеет ни малейшего понятия, из каких кирпичей она сложена.

— Значит, следующая глава — эпителий?

— Именно так. Не пассивные обои на стенах, Ватсон. А живая, дышащая система нашей безопасности.

Я аккуратно вписал эти слова в дневник и поставил на полях сегодняшнюю дату. Так началась вторая, самая глубокая часть нашего расследования. Мы навсегда покинули узкую, душную комнату простой сезонной аллергии и вышли в неизмеримо более широкую область — туда, где иммунитет уже не висел в абстрактной пустоте, а жил и оборонялся на самой поверхности тела. Среди мириад микробов, химических испарений, табачного дыма, мыльной пены, летящей пыльцы, сухого ветра и всего того невообразимого хаоса, который современный человек привык пренебрежительно называть просто «окружающей средой».

И чем больше я размышлял об этом, тем яснее понимал: Шерлок Холмс вовсе не искал в цивилизации удобного врага. Он искал истинную цену наших цивилизационных перемен — цену, безжалостно выбитую на самых тонких, беззащитных границах человеческого тела.