Фаны. Подьём. часть первая

Рыжая псина, высунув длинный язык, зевала и равнодушно оглядывала ребят, сидевших в тени сарайчика. Мы, разбредясь по двору, доедали остатки лагерного завтрака. Мухи кружились над горкой лепёшек. Жёлтое масло успело подтаять; его мягкие кубики плавали в кастрюле с холодной водой. Таджик, отмахиваясь от мух, о чём-то бойко нашёптывал Афганцу. Поодаль на корточках сидели два его молчаливых работника и смотрели в сторону хозяина — ждали, не понадобятся ли. Афганцу разговор был явно не по душе: он сидел с отрешённым видом и вскоре закончил его коротким «тушиндым»*. Подошёл ко мне.

— О чём задумался, татарин?

— О чём-о чём? О Зинке, конечно, — проговорил я, выхватив в тени сарайчика её круглый зад.

Афганец оглянулся в сторону девушек и осклабился:
— Знакомо.

— Посмотреть бы на Искандеркуль оттуда, — я мотнул головой в сторону розовеющего в утреннем свете склона.

— А кто тебе мешает? День намечается хорошим, — уперевшись в затёртую стенку сарая, сверкнул глазами Афганец. — Зира созрела. Самый сезон для сбора.

Он замолчал — слова выходили из него тяжело, будто он перекатывал камни. Помолчал, зажал в пальцах сигарету.

— Я на железнодорожном переезде родился, недалеко от Душанбе. Семья бедная: пять братьев, две сестры. Отец всё время на станции, я за старшего.

— Расскажи, — попросил я. Мимо нас, жужжа, проносились пчёлы; из сарайчика тянуло приятным фруктовым ароматом.

— Да нечего рассказывать. Для вас, городских, природа — это отдых. Здесь это прежде всего труд. Собирали, сушили — коленки с локтями обдерёшь, пока соберёшь. Мать потом весь год зиру в еду добавляла. Ну, и настойку делала от изжоги: измельчит в порошок и даёт нам с кипячёной водой.

Таджик, лукаво посмеиваясь, прошёл мимо нас и с самодовольным видом что-то прокричал своим работникам. Те быстро поднялись, стряхивая с себя шелуху, и безропотно последовали за ним.

Между тем день только начинался. Каждый из нас ожидал от него чего-то праздничного, радостного, яркого. Афганец наконец созрел — он решил лезть по склону. Мы окружили его и принялись уговаривать взять нас с собой: уж больно заманчивой показалась идея подняться на плато и оттуда увидеть озеро. Наш приезд сюда не предполагал ни восхождений, ни вообще каких-либо авантюр. Но пока преподаватель, взявший с нас предварительно слово, что вести себя мы будем тихо, был в отъезде, мы хотели заняться чем-нибудь необычным. Томимые праздностью, мы искали приключений.

Долго уговаривать Афганца не пришлось. Он выслушал молча, потом присел на корточки, окинул взглядом склон и принялся чертить ножом на земле.

— Вы же понимаете, что меня оставили за старшего? Получается, я отвечаю за всё, что случится с группой. Ну да была не была: отсюда до плато — часа два, если идти без остановок, — сказал он спокойно. — Спуск, с учётом вашего опыта, займёт больше. Думаю, часа три. Плюс отдых. Будем укладываться в пять-шесть часов.

Он поднял голову, сощурился на солнце.

— Искандеркуль — на двух километрах. Вы уже почти трое суток в горах, считая дорогу от Пенджикента. Акклиматизация прошла, это хорошо. Но там, наверху, дышать будет тяжелее. Не намного, но будьте готовы. Воду возьмите — не жалейте. И на ноги лучше кеды, а не вьетнамки.

Он обвёл нас взглядом, задержался на моих парусиновых туфлях, на шортах Чеха, но ничего не сказал. Только добавил:

— Встречаемся у дороги через полчаса, чтобы таджик не видел.

Афганец ушёл. Профессор заковылял к бочке за водой, Чех — переобуваться.

— Подумаешь, — бросил Серый, глядя вслед Афганцу. — В горах ручьи повсюду. Не пустыня. Фляжки у меня всё равно нет, а тащить в руке банку — глупо.

Я промолчал, но подумал о том же.

Лагерная бочка стояла под худым навесом на приспущенных колёсах. На её синем боку было намалёвано: «ВОДА ПИТЬЕВАЯ». Для бочки полагалась лошадь, которая и паслась неподалёку. С самого приезда наши девушки, как только увидели эту старую кобылу, начали приносить ей хлеб. Она брала его с благодарностью, жевала, фыркая, и косила удивлённым глазом на них — улыбающихся, светловолосых.

Подъём в гору казался мне просто прогулкой, и всё, что я положил в рюкзачок, это дешёвенький фотоаппарат да невесть откуда взявшуюся банку тушёнки. Настроение было приподнятое, почти праздничное.

Кто же знал, что через несколько часов мы будем харкать сухим ртом, а Афганец — спускаться в одиночку, оставив нас на вершине без единого глотка.

Вскоре мы запылили по каменистой дороге, уводившей вверх. В придорожном ивняке Афганец наломал крепких прутьев, срезал сучки, подравнял их ножом — и потом уже каждый как мог смастерил себе палку. У места, где река шумным водопадом сбрасывала воды в нижнее русло, Афганец решил начать подъём.

На сколько хватало глаз, тянулись горы. Солнце слепило. Пологий, долго тянувшийся косогор был пройден довольно легко. Кололись ветки скрюченной облепихи, между ними резали склон бараньи тропы. Гора уходила резко вверх, подъём становился круче; иногда приходилось обходить узкие лощинки, вдоль которых темнел низкий можжевельник. Низкая, высохшая на солнце трава издавала аромат зиры — её зонтики начали попадаться мне на глаза. Под ногами забелели булыжники. Из-за крутизны склона и камней под ногами идти стало заметно труднее. Растительность постепенно исчезла, её заменила острая базальтовая крошка. Мы шли друг за другом, стараясь ступать аккуратно, не отталкивать булыжники. Из-за отсутствия опыта хождения по горам это нам не удавалось — отлетающие камни стали попадать в головы идущих позади. Мышцы ног напрягались всё заметнее, каждый из нас стал сильнее опираться на посох.

---

· Тушиндым — я понял (узб.)