Фаны. Подьём. часть первая

Рыжая псина, свесив язык, разглядывала ребят. Мухи кружились над горкой лепёшек. Масло успело подтаять — жёлтые кубики плавали в кастрюле с холодной водой. Таджик, отмахиваясь от мух, что-то бойко нашёптывал Афганцу. Поодаль сидели на корточках два его молчаливых работника: ждали, не понадобятся ли. Афганцу разговор был явно не по душе и вскоре он закончил его коротким «тушиндым»*. Подошёл ко мне.

— О чём задумался, татарин?

— О чём-о чём… — я не договорил. В тени сарая мелькнуло что-то светлое, я проводил его взглядом и только потом понял, что это была Зинка. Она несла кобыле хлеб.

— Знамо дело, — осклабился Афганец. Он оглянулся на кобылу. — Добрая скотина. Только старая.

Я не ответил. Мне вдруг стало неловко за свой взгляд, и я мотнул головой в сторону розовеющего в утреннем свете склона:
 
— Интересно, можно сфотографировать Искандеркуль оттуда.
 
— А кто тебе мешает? День хороший, — он оперся о стену сарая костяшками кулака, помолчал. Затем добавил: — Зира созрела. Самый сезон для сбора.
 
Он вытащил сигарету и сдавил её так, что табак посыпался на землю. Прикуривать не стал.

— Я на железнодорожном переезде родился, через перевал отсюда. Пять братьев, две сестры. Отец всё время на станции, я за старшего.

— А мать? — спросил я. Мимо, жужжа, пронеслась пчела; из сарая тянуло приятным фруктовым ароматом.

Он опять замолчал. Я уже решил, что он не ответит, и начал придумывать, как перевести разговор.

— Мама в поле, — слова выходили из него с трудом. — Для вас, городских, лето — отдых… А мы с детства на склонах. Собирали, сушили — коленки с локтями обдерёшь, пока соберёшь. Мать потом весь год зиру в еду добавляет. Ну, и настойку делает от изжоги: измельчит в порошок и даёт нам с кипячёной водой.

Таджик, посмеиваясь, прошёл мимо и что-то сказал своим работникам. Те быстро поднялись, стряхнули с колен шелуху и безропотно последовали за ним.

Между тем день только набирал силу. Каждый из нас ждал от него чего-то яркого. Афганец наконец созрел и решил лезть по склону. Мы обступили его, уговаривая взять нас с собой: идея подняться на плато и увидеть озеро сверху казалась невероятно заманчивой. В планах группы подъёмов и восхождений не было, живи себе, наслаждайся видами с берега. Но преподаватель, взявший с нас слово вести себя тихо, уехал, и это давало нам шанс.

Долго уговаривать Афганца не пришлось. Оторвав сухую ветку, он принялся чертить на земле замысловатый узор .

— Вы же понимаете, что меня оставили за старшего? Получается, я отвечаю за всё, что случится с группой. Но я согласен, здесь скучновато. В общем, была не была. Сходим. От нас до плато — часа два, если идти без остановок, — сказал он спокойно. — Спуск займёт побольше. Думаю, часа три. Плюс отдых. Уложимся в пять-шесть часов.

Он поднял голову, сощурился на солнце.

— Искандеркуль — на двух километрах. Мы трое суток в горах, считая дорогу. Так что акклиматизация закончилась. Там, — он поднял руку вверх. — Дышать труднее. Не намного, но будьте готовы. Воду возьмите — не жалейте. И на ноги лучше кеды или что потвёрже.

Он обвёл нас взглядом, задержался на моих парусиновых туфлях, помотал головой. Потом добавил:

— Встречаемся у бочки, чтобы таджик не видел.

Афганец ушёл. Профессор заковылял за водой, Чех — переобуваться.

— Кружку мне, что-ли, с собой брать, — бросил Серый, глядя вслед Афганцу. — В горах ручьи повсюду. Фляжки-то нет.

— Бери, — сказал я. — Он знает, что говорит.

Серый посмотрел на меня с усмешкой, но спорить не стал. Я поднялся, пошёл к палатке. Вытряхнул из рюкзачка всё, что мне казалось лишним. Остались фотоаппарат да банка тушёнки.

Бочка с надписью «ВОДА ПИТЬЕВАЯ» стояла в тенёчке на приспущенных колёсах. Для её развоза полагалась лошадь. Она и паслась неподалёку. С самого приезда наши девушки, как только увидели эту старую кобылу, начали приносить ей хлеб. Она брала его с благодарностью, жевала, фыркая, и косила большим глазом на них — улыбающихся, светловолосых.

Прогулке к плато я не придавал значения, гораздо больше меня интересовал вид на озеро. Настроение было приподнятое, почти праздничное. И я побоялся спросить у спортсменов фляжку, опасаясь, что об этом узнает таджик.

Кто же знал, что через несколько часов мы будем харкать сухим ртом, а Афганец — спускаться в одиночку, оставив нас на вершине.

Вскоре мы запылили по каменистой дороге, уводившей вверх. В придорожном ивняке Афганец наломал крепких прутьев, срезал сучки, подравнял их ножом — и потом уже каждый, как мог, обтесал себе палку. У места, где река шумным водопадом сбрасывала воды в нижнее русло, Афганец решил начать подъём.

На сколько хватало глаз, тянулись горы. Солнце слепило. Пологий, долго тянувшийся косогор был пройден довольно легко. Кололись ветки скрюченной облепихи, между ними резали склон бараньи тропы. Гора уходила резко вверх, подъём становился круче; иногда приходилось обходить узкие лощинки, вдоль которых темнел можжевельник. Низкая, высохшая на солнце трава издавала аромат зиры — её зонтики начали попадаться мне на глаза. Под ногами забелели булыжники. Из-за крутизны склона и камней идти стало заметно труднее. Растительность постепенно исчезла, её заменила острая базальтовая крошка. Мы шли друг за другом, стараясь ступать аккуратно, не отталкивать булыжники. Из-за отсутствия опыта хождения по горам это нам не удавалось — отлетающие камни стали попадать в головы идущих позади. Мышцы ног напрягались всё сильнее, каждый из нас стал крепче опираться на посох.

На середине склона Афганец остановился, подождал нас и, когда мы поравнялись, спросил:
 
— Воды сколько взяли?

Я оглянулся. Серый пожал плечами.

Афганец ничего не сказал. Только посмотрел на солнце, потом на нас и пошёл дальше.

*С тадж. — «понял», «дошло». Здесь: разговор окончен.


Продолжение: http://proza.ru/2024/08/28/731