Фаны. Подьём. часть первая

Рыжая псина высунула длинный язык и равнодушно оглядывала ребят, сидевших в тени сарая. Мы разбрелись по двору, жуя лагерный завтрак. Мухи кружились над горкой лепёшек. Жёлтое масло успело подтаять — его мягкие кубики плавали в кастрюле с холодной водой. Таджик, отмахиваясь от мух, что-то бойко нашёптывал Афганцу. Поодаль на корточках сидели двое его молчаливых работников и смотрели в сторону хозяина: ждали, не понадобятся ли. Афганцу разговор был явно не по душе; он сидел с отрешённым видом и вскоре пресёк его коротким «тушиндым»*. Потом подошёл ко мне.

— О чём задумался, татарин?

— О чём-о чём? О Зинке, конечно, — проговорил я, выхватив взглядом в тени сарая её круглый зад.

Афганец оглянулся в сторону девушек и осклабился:
— Знакомо.

— Посмотреть бы на Искандеркуль оттуда, — я мотнул головой в сторону розовеющего в утреннем свете склона.

— А кто тебе мешает? День хороший будет, — опершись о стену сарая, сверкнул глазами Афганец. — Зира созрела. Самый сезон для сбора.

Он замолчал, зажал пальцами сигарету и начал её разминать.

— Я на железнодорожном переезде родился, недалеко от Душанбе. Семья бедная: пять братьев, две сестры. Отец всё время на станции, я за старшего.

— Расскажи, — попросил я. Мимо, жужжа, проносились пчёлы; из сарая тянуло приятным фруктовым ароматом.

— Да нечего рассказывать, — слова выходили из него с трудом. — Для вас, городских, природа — отдых. А для нас — работа. Собирали, сушили — коленки с локтями обдерёшь, пока соберёшь. Мать потом весь год зиру в еду добавляла. Ну, и настойку делала от изжоги: измельчит в порошок и даёт нам с кипячёной водой.

Таджик, лукаво посмеиваясь, прошёл мимо и с самодовольным видом что-то прокричал своим работникам. Те быстро поднялись, стряхнули с колен шелуху и безропотно последовали за ним.

Между тем день только набирал силу. Каждый из нас ждал от него чего-то праздничного — радостного, яркого. Афганец наконец созрел и решил лезть по склону. Мы обступили его, уговаривая взять нас с собой: идея подняться на плато и увидеть озеро сверху казалась невероятно заманчивой. В наших планах на этот приезд не было ни восхождений, ни каких-либо авантюр. Но преподаватель, взявший с нас слово вести себя тихо, уехал, и мы захотели чего-то необычного. Томимые праздностью, мы жаждали приключений.

Долго уговаривать Афганца не пришлось. Он выслушал молча, отломил с ближнего куста сухую палку, потом присел на корточки, окинул взглядом склон и принялся чертить ею на земле.

— Вы же понимаете, что меня оставили за старшего? Получается, я отвечаю за всё, что случится с группой. Ну да была не была: отсюда до плато — часа два, если идти без остановок, — сказал он спокойно. — Спуск, с учётом вашего опыта, займёт больше. Думаю, часа три. Плюс отдых. Будем укладываться в пять-шесть часов.

Он поднял голову, сощурился на солнце.

— Искандеркуль — на двух километрах. Вы уже почти трое суток в горах, считая дорогу от Пенджикента. Акклиматизация прошла, это хорошо. Но там, наверху, дышать будет тяжелее. Не намного, но будьте готовы. Воду возьмите — не жалейте. И на ноги лучше кеды, а не вьетнамки.

Он обвёл нас взглядом, задержался на моих парусиновых туфлях, на шортах Чеха, но ничего не сказал. Только добавил:

— Встречаемся у дороги через полчаса, чтобы таджик не видел.

Афганец ушёл. Профессор заковылял к бочке за водой, Чех — переобуваться.

— Подумаешь, — бросил Серый, глядя вслед Афганцу. — В горах ручьи повсюду. Не пустыня. Фляжки у меня всё равно нет, а тащить в руке банку — глупо.

Я промолчал, но подумал о том же.

Лагерная бочка стояла под худым навесом на приспущенных колёсах. На её синем боку было намалёвано: «ВОДА ПИТЬЕВАЯ». Для бочки полагалась лошадь, которая и паслась неподалёку. С самого приезда наши девушки, как только увидели эту старую кобылу, начали приносить ей хлеб. Она брала его с благодарностью, жевала, фыркая, и косила удивлённым глазом на них — улыбающихся, светловолосых.

Подъём в гору казался мне просто прогулкой, и всё, что я положил в рюкзачок, — дешёвенький фотоаппарат да невесть откуда взявшуюся банку тушёнки. Настроение было приподнятое, почти праздничное.

Кто же знал, что через несколько часов мы будем харкать сухим ртом, а Афганец — спускаться в одиночку, оставив нас на вершине без единого глотка.

Вскоре мы запылили по каменистой дороге, уводившей вверх. В придорожном ивняке Афганец наломал крепких прутьев, срезал сучки, подравнял их ножом — и потом уже каждый, как мог, смастерил себе палку. У места, где река шумным водопадом сбрасывала воды в нижнее русло, Афганец решил начать подъём.

На сколько хватало глаз, тянулись горы. Солнце слепило. Пологий, долго тянувшийся косогор был пройден довольно легко. Кололись ветки скрюченной облепихи, между ними резали склон бараньи тропы. Гора уходила резко вверх, подъём становился круче; иногда приходилось обходить узкие лощинки, вдоль которых темнел низкий можжевельник. Низкая, высохшая на солнце трава издавала аромат зиры — её зонтики начали попадаться мне на глаза. Под ногами забелели булыжники. Из-за крутизны склона и камней идти стало заметно труднее. Растительность постепенно исчезла, её заменила острая базальтовая крошка. Мы шли друг за другом, стараясь ступать аккуратно, не отталкивать булыжники. Из-за отсутствия опыта хождения по горам это нам не удавалось — отлетающие камни стали попадать в головы идущих позади. Мышцы ног напрягались всё сильнее, каждый из нас стал крепче опираться на посох.

*С тадж. — «понял», «дошло». Здесь: разговор окончен.


Продолжение: http://proza.ru/2024/08/28/731