Второй двор или познание мира

Когда не тот, а другой папа был маленьким, он почти каждый день, после садика или школы, играл во «втором дворе». Во второй двор вел грязный тоннель, проходивший сквозь главное здание дома. Там было темно и ужасно пахло из мусорного ящика. Поэтому маленький папа преодолевал тоннель бегом, от чего часто спотыкался на плохо уложенный серой брусчатке падал и сбивал колени. Когда он падал и приходил с кровоточащей ссадиной, бабушка по-еврейски клеймила его всякими нехорошими словами. Колени всегда были зелёными, а заживающие ранки сладкой чесались под корочками, которые маленький папа любил обдирать. За это его тоже ругали.

Во втором дворе было интересно. Да и бабушка считала, что это полезно: там много зелени и безопасно. Ведь двор не имел прямых сообщений с окружающим миром. В зависимости от сезона, он мирно зеленел, желтел и краснел листьями клёнов, каштанов, грушевых и ореховых деревьев. Там играли дети и выгуливали коляски. Дворничка разводила там цветы «табак». А ещё, именно во второй двор раскрывал свое страшное нутро таинственный и никогда не освещаемый «черный ход» в главное здание дома с грязными и крутыми ступеньками, по которым зимой таскали наверх заледенелые дрова из полусгнивших сараев, стоящих по обе стороны двора вплотную к пограничным с другими дворами стенам. У каждой семьи был свой такой сарай.

Тягу к этому другому миру усиливало и то, что торцевой стеной второй двор выходил на огромную открытую площадь, окаймлявшую здание Сенного базара. Именно со стороны их дома Сенной, построенный в классическом стиле, виделся на высоком холме, как афинский Парфенон. Только, вместо сражающихся и павших гоплитов и кентавров, на его фронтонах выпукло торжествовала радость сельскохозяйственного труда. Головы коров, снопы, в объятиях улыбающихся крестьянок и серпы в руках мускулистых молодых мужчин явно говорили о чём-то важном, что пока было не доступно маленькому папе.

Это был гигантский мир взрослых, по которому лощади катили телеги и гадили пахучими яблоками, сновали десятки озабоченных людей с ношей в руках, а грузчики тащили на плечах мешки и расчленённые туши телят и свиней. Прямо вплотную к их стене располагалась настоящая кошерная резницкая. Там, держа в сумках и авоськах живых кур, пожилые женщины всегда стояли в живой очереди. Все одновременно громко и непонятно они говорили на еврейском, как его бабушки, ссорясь иногда между собой. Старый толстый резник в запачканном своим промыслом халате резал кур одну за другой. На глазах изумлённого видом крови маленького папы, он заворачивал очередной жертве голову, выщипывал пух на горле и разрезал его быстрым движением маленького кривого ножа. Потом следовало по ритуалу быстрое освобождение жертвенного животного от крови, в точном соответствии с требованиями кошрута, прописанными ещё в Талмуде.
 
Как-то, найдя в ванной, забытое кем-то лезвие безопасной бритвы, он оказался во втором дворе. Нетерпение исследователя, вооруженного орудием познания охватило его. Сначала маленький папа построгал угол скамейки, но это было не то. Ничего волнующего мертвое крашеное дерево явить не могло. Затем его взгляд натолкнулся на старую абрикосу, которую нелегкое бытие в тени дома заставило расти под наклоном. Очевидно, на поиски солнечного света у нее и ушли все силы. Во всяком случае, она не плодоносила. В тот день абрикоса, устало опираясь кроной о сарай, истекала липкой янтарной смолой. Маленький папа отрезал кусок смолы и пожевал. Затем попытался мысленно представить себе бег соков по телу дерева. Так, наверное, познавал законы кровотока сам Гарвей. После серии пробных надрезов лезвием поперек ветки и тщетного ожидания истекания свежей смолы, маленький папа рискнул поставить сравнительный эксперимент. Помня о подсмотренных быстрых и уверенных действиях резника кур за забором, он приставил бритву ко второй фаланге указательного пальца левой руки и с силой полосной ею по коже. Кровь появилась не сразу, но потом потекла потоком. Маленький папа бегом побежал на третий этаж домой. Капли крови на лестницах были отметками его подъёма по ступеням познания.
 
Другой раз второй двор охотился на крыс. Взрослые соседские парни с помощью каких-то шумных действий выгоняли крыс из открытых для этого случая дровяных сараев. Маленький папа очень боялся и тех и других. Соседских хулиганов он ненавидел за то, что они дразнили его старшего брата «кукуг-гуза» (тот картавил, чему с успехом научил и маленького папу) и, походя, давали ему затрещины. Крыс он боялся каким-то необъяснимым экзистенциональным страхом. Их, разбегающихся поодиночке из сараев, убивали кирпичами. Ужас и омерзение охватили маленького папу. Сейчас трудно даже вспомнить, что было большим источником их возникновения: серые отвратительные животные, спасающие кому-то, наверное, нужные в этом мире свои жизни или возбуждённые убийством люди.

А еще, было во втором дворе травматическое для маленького папы на многие годы событие. В заброшенном подвале дома, (в том самом подвале, где когда-то была контора, а из конторы вышла тетка и увела навсегда девочку, в которую он влюбился за два часа в свои 5 лет) … мальчишки били стекла. Били просто так, потому что знали, что подвал пустой. От того, что первый кирпич в стекло бросил его старший брат, маленький папа проникся важностью мероприятия и старательно подносил камни другим мальчикам. Но в конце, все-таки, не удержался и тоже бросил в одно из окон большой осколок кирпича. Он видел, как стекло, в общем, достаточно красивое, как и всякая целая вещь, вдруг разломилось на много мелких кусков. Они упали внутрь на широкий подоконник.

Легкость разрушения вещей и их перехода из бытия в небытие поразила маленького папу. Отнюдь не обдумывая, но, застыв на месте, остро ощущая эту истину, он не заметил разъяренного соседа с первого этажа, угрозой выскочившего через всегда открытые двери черного хода. Все мальчики убежали. Не успели удрать только маленький папа и его старший брат. Сосед метнул свою тушу к брату и ударил его по затылку толстой рукой. Старший брат маленького папы, которого он любил больше всех на свете (может быть, кроме бабушки) сгорбился, как старичок, как-то съежился от удара, но остался стоять на месте. Под ним начала расплываться лужа. Сосед ещё что-то кричал, а маленький папа, словно бы, нырнул в воду, где все видимое преломляется, а звуки почти умирают, создавая некое зазеркалье, отделяющее человека от мира. Так они и стояли целую вечность, два брата, в страхе и ужасе глядя друг на друга, отстранившись от окружающего, полные общей большой бедой. Как Исав и Иаков, ещё не знающие своего будущего. А родители всё не выходили вниз и не спасали их…

Во втором дворе каждый раз что-то случалось… Жизнь, что ли, там и тогда была интереснее. Однажды взрослый психопат Шевчук бегал с топором за юным хулиганом Шелухиным. А дочка Шевчука, Наташка, пыталась поцеловать маленького папу, но он застеснялся и убежал.

А в первом дворе, всё было не так. Буднично, пыльно, пусто. Из деревьев всего лишь один гигантский тополь рос в самом центре двора и жутко свинячил пухом весной. Да ещё, чахоточно красноватый дикий виноград карабкался безнадёжно по кирпичной стене соседнего дома. Стояли скамейки для сплетничающих по вечерам старух. Двор без тайны. Без необходимости открытия. Без ожидания откровения.

Киев, 1990
Реховот, 2026