Одна на всех

...И на всех самых разных: русских и узбеков, украинцев и чеченцев, евреев и греков, раскулаченных крестьян и освобожденных генералов. Та война, главное, не сплачивала их в однообразное тесто для сталинского пирога, а учила видеть людей — в каждой судьбе.

Может быть, поэтому поначалу власти о ней (и о своей чудовищной тупости) старались не напоминать. Они ставили новые задачи — и внимание должно было направляться на них. Волго-Дон, целина, борьба за мир вплоть до отсечения от него. Военно-патриотическое воспитание на ненависти к тем, с кем только что делили врага. И наказание тех, кто только что служил примером подлинной дружбы: поляков, берлинских рабочих, венгерских коммунистов…

А воспитание подлинного пиетета к трагедии, унесшей десятки миллионов, началось не властью, а оппозицией, интеллигентами-шестидесятниками: «Ах, война, что ты подлая сделала!», лейтенантской прозой, Калатозовым и «Современником», Вадимом Сидуром и Виктором Попковым.

И только двадцать лет спустя после Победы ее стали праздновать «со слезами на глазах» только потому, что полковник Брежнев когда-то побывал на Малой земле. Да и вообще подросло поколение номенклатуры, не успевшее забыть фронтовых друзей. Тогда и попустили тому же Окуджаве напоминать о фронтовом братстве по всем госканалам.

И начался дележ: между маршалами и штабами, союзниками и жертвами, окопами и тылом. Конечно, повылазила всяческая вохра и стала доказывать, что без ее подвигов на невидимом фронте обязательно бы победил фашизм.

Он и победил с ее непосредственным участием — на ее уровне понимания трагедии, на ее уровне усвоения трофейной спеси. Соблазн, разврат поисков «унтерменшей» и «суперменов», любование такой примитивной — и потому понятной — тотальной иерархической организацией общества привели сначала к подполью «фашиков», а потом и к государственному оформлению «права сильного», уже без особой идеологии.

Вот и имеем, что имеем. «Бессмертный полк» без его инициаторов, ставших «иноагентами», Окуджаву — как оправдание войны, вохровца-генералиссимуса, ненависть к «чуркам» и преклонение перед чужой машиной (пусть теперь и от «косоглазых»).

Но те, кто помнит молодых отцов и крепких дедов, те тоже помнят войну. Настоящую, а не подлую. Одну на всех скорбящих...