Любовь

Когда не тот, а другой папа был маленьким, он часто влюблялся. Практически постоянно. Он всегда знал, что влюбился, когда, глядя на девочку, особенно на ее глаза, ощущал, что в груди его начинает тесниться что-то доброе, тревожное и пугающее своей силой.

Вообще нельзя сказать, что маленькому папе не симпатизировали девочки. Было, симпатизировали. Наташка Шевчук, тоже одноклассница, пыталась его поцеловать во дворе их дома, где оба жили в одном подъезде, но на разных этажах. Но очень часто это были не те смертельные красавицы, королевы класса, в кого он так буйно влюблялся. Они с маленьким папой только дружили.

Последующий опыт любовных отношений привел его к мысли, которая очень точно и даже более широко высказана в «Холстомере». Там есть пассаж, в котором лошадь размышляет об отношении людей к собственности:
«…Такие слова, считающиеся очень важными меж¬ду ними, суть слова: «мой», «моя», «моё»… Про одну и ту же вещь, они условливаются, чтобы только один говорил — «моё». И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит «моё», тот считается у них счастливей¬шим.»

Мысль, как раз, в том, что в «отношениях», тот и желанен и преследуем любовью других, кто, глядя на «предмет» без пиетета, может сказать этим взглядом: «Захочу – будешь «моё». Таким вырос старший брат маленького папы. Когда, уже покрытый гормональными угрями маленький папа спрашивал маму о секрете популярности старшего брата у девушек, то получал в ответ ещё более точную, чем у Толстого фразу: «Понимаешь, он их всех «ИМЕЕТ ВВИДУ». А маленький папа так естественно, по природе характера «иметь ввиду», ни девочек, ни любых других людей, не умел.
   
Первый раз он влюбился в 6 лет. Девочку звали Нина Юдина. Любовь родилась в тот день, когда Нина пришла в сад, сосредоточено неся на своей голове нежнейшую шапочку из розового пуха. Из-под шапочки тяжело и значительно свисала её коса из шведских пшеничных волос. (Старший брат маленького папы тогда уже читал Майн Рида и в ответ на рассказ о шапочке сказал, что она сделана из пуха фламинго). Фламинго! Сочетание этого слова, нещадного розового цвета, в который выкрасили скромный кроличий пух, косы и огромных голубых глаз Ниночки, — это, согласитесь, мало бы кто вынес.

Любовь облагораживала маленького папу. Он становился чрезвычайно внимателен к предмету своего чувства, помогал, подносил, подсаживал. Ниночке, он отдал свою чашку с компотом, где было налито на пол пальца больше, чем в других чашках, и порцию «куропатки». Вы, конечно, ошибётесь, если подумаете, что в Киеве начала 60 годов детей кормили в детских садах куропатками. Просто тот же старший брат как-то сказал ему, что нет ничего вкуснее куропаток. В тот раз и вообще часто в садике давали детям на обед нежнейшие белое мясо какой-то крупной рыбы под томатным соусом. Маленький папа обожал это блюдо, но поскольку не знал его названия, справедливо решил, что это и есть настоящая куропатка.
 
Через год, уже в школе, куда они с Ниночкой случайно поступили в один класс, любовь вдруг прошла. Это был недостаток маленького папы. Он всегда вдруг влюблялся, и также вдруг, то есть без видимых причин, остывал.

Но, поскольку, как сказано, душа обязана трудиться, маленький папа влюбился снова. Её звали Леной Гирик. Она была совсем не похожа на Нинку. Всегда пряменькая, с таким длинненьким ровным носиком, черными летучими бровями и злыми подобранными губками. (Почему злюк и стерв так особенно любят мужчины? Нет ответа…). Она была отличницей, старостой и «всемпримером». Маленький папа учился хорошо, но почерк и тетради его были ужасны. Любовь на этот раз пришла как-то со спины. Лена сидела за партой перед ним наискосок. Вечным укором и источником сознания своей неполноценности стали для него ровные, как у Валентины Петровны, строчки в глянцевых Леночкиных тетрадях. Для того, чтобы полюбоваться её почерком и строгим карим глазом, приходилось заглядывать ей через плечо, попутно насладившись гармонией трогательного затылка и тесно прижатых друг к другу одинаковых скобочек черной косы.

Потом были другие школы и другие влюбленности. Потом пришли взросление, сладкие и горькие бури чувств. Пришла и долгая жизнь в любви. Но тяга к недоступным холодным красавицам осталась. Уже став лектором, и работая со студентами более 30 лет, маленький папа каждый год, в каждой группе выбирал самую красивую студентку и «назначал» её своей музой. Её присутствие вдохновляло его на интеллектуальные экспромты, глубокие мысли на лекциях и жонглёрские трюки с мячом на игровых площадках. Студенты умирали именно от этих трюков. Их можно было потом лепить, как пластилин, даже на лекциях по философии спота. А Она? Каждая такая она всегда чувствовала, почти знала, что избрана, но не наглела. Ведь и совсем дур он никогда в музы не назначал.

Киев, 1990,
Реховот, 2026