Иудей

1.
- Помнишь Потоп?
- Ноя?
- Да, и всё его семейство.
- Помню.
- А ведь кажется один его сын не пошёл в ковчег?
- Не знаю, вроде бы так.
- А почему?
- Он не верил.
- Не верил, что все утонут?
- Не верил вообще.
- Это страшно.
- Что?
- Захлёбываться водой, это ужасная смерть.
- Страшно не верить.
- А почему люди не верят?
- Потому что они думают, что они смелые, но как только окажутся пред лицем Великого Судии, то вся их смелость пропадёт…
- Жаль их…
- Нет, не жаль.
- Почему?
- Они отказались от страха, прав тот, кто боится.
- А ты боишься?
- Я всю жизнь боюсь, особенно с определённых лет.
- Куда ты попадёшь?
- В ад или рай?
- Да, где ты будешь?
- Не знаю, я ищу Бога, а потом уже жить с Ним, живёт Он в Раю.
- А я думаю, ты точно будешь в Раю, да ещё на такой ступени, что и не высказать, как высоко.
- Почему ты так думаешь?
- А потому что я часто плачу, вспоминая твои поступки и твоё терпение.
- Спасибо тебе.
- Нет, это тебе спасибо.
- Я хотел видеть тебя там, надеюсь, мы будем вместе.
- Ты да, а я, может, с опозданием.
- Смешная.
Ночь покрыла всё вокруг. Звёздное небо, они его не видели, кажется звёзды светили не для них, хотя они были достойны звёзд. А зачем звёзды на небе? Эти камни драгоценные, это якори света, зачем светит небо ночью, ведь все же спят почти?
Звёзды светят ради славы Божией. Они так славят Всевышнего! Они ликуют, они радуются, они поют светом и созвездиями. Зачем миллиарды галактик, систем планет и звёзд? Зачем все эти мириады, весь этот океан звёздной любви?
Они славят Бога! Они живут, у них есть жизнь, которую мы не ведаем. Говорят о звёздах, что они бессмысленны, но это не так, они живее живых, они горят, они пылают, но в этом огне не пожирающий пламень, а купание в лучах и потоках света.
Когда-то Авраам смотрел на звёздное небо, ему было очень приятно видеть всё это, весь этот танец небесных сфер, всю эту изумительную пышущую фонариками жизнь. Авраам, Авраам, почему ты великий пророк Божий? Ведь ты не был великим постником или аскетом, однако, о тебе знают больше, чем о постниках и аскетах. А велик Аврагам потому, что он был сам как яркая звезда, он был для людей, для любви, для благого, он был лучиком надежды, он был олицетворением мира. Через него все народы идут, как песок морской. Авраамом надо быть, а не постником, а не аскетом. Почему же вы этого не понимаете?
Что толку, что вы едите только каши, а мяса не вкушаете? Что толку, что вы голодаете? Что толку, что вы разбили лоб поклонами? Надо быть Авраамом, потому что это значит быть добрыми в высшей степени, людьми, которые не гнушаются мира, не затворяются в пустынях, любят женщин и детей.
Вот и мы с ней лежали на разных полках и беседовали о Потопе.
- Знаешь, а я бы хотел быть как Ной, - сказал я.
- В каком смысле?
- Я бы хотел быть добрым.
- Ты и так добр.
- Но Ной добрее.
- Поистине, ты добр.
Так они заснули. Звёзды светили всю ночь, они падали и мерцали, это было великое море светящихся огоньков.
Но и эти двое, которые просто беседовали там, где не было видно звёзд, были людьми звёздными. Они светились в ночи сокровенной беседой и лучистой силой души.
Любите тех, с кем вам нравится говорить, может быть вы когда-то продолжите и будете говорить вечно, в царстве Того, кто дал вам язык и тело, душу и ум. Звёзды, звёздочки…
По улице прошёл какой-то человек. Куда он идёт? А может он болен? Зачем в ночи идти куда-то? Кажется, есть такая глава, «Идущий в ночи», кажется у мусульман, что они хотели этим сказать? Тот, кто идёт в ночи явно не боится. Это самое первое из того, что можно установить. Второе – у него есть миссия. И третье – он вынужден идти. Но, может быть, кому-то просто плохо и он идёт ему на помощь? Мицва.
Мы живём в мире, в котором мы не знаем большей части того, что происходит со всеми нами. Мы живём в мире, который скрывает очень многое. Мы лишь догадываемся, что и как происходит, и часто ошибочно. Почему так? Потому, что мы вечные существа. Знаете ли вы чем отличается временное существо от вечного? Если вы всё знаете, вы временный, и вы можете просто испариться, исчезнуть, а если у вас многое неведение, незнание, то вы вечный, и будете жить вечно, ведь вечность дана для вечного познания, подобно тому как это звёздное небо уходит так далеко, что не хватит никогда времени, чтобы всё это обозреть.
- А Авраам добрый?
- Аврагам как Ной.
- А почему они были такими?
- Потому что они были верующими.
- А что преподобные не верующие?
- Они ниже, потому что вера их слабее.
- А Авраам как верил?
- Он отец всех верующих.
- Что значит его вера больше?
- Это значит, что Аврагам не занимался богоискательством, что он верил абсолютно, и верил только в одного Бога.
- А преподобные?
- Они верили в обряды и традиции, их сознание было зашорено.
- А у Аврагама нет?
- Нет, он был чистым верующим, золотом по сути, золотой душой. Ведь ты знаешь, что золото попадает на землю со звёзд?
- Правда?
- Да, и это роднит образ души Аврагама с миром физических звёзд.
- Как я люблю тебя слушать.
- Аврагам, насколько же он был прекрасен!
- Слушая тебя, я будто ощущаю эту его прекрасность.
2.
- Чего ты больше всего хочешь в жизни? – спросила она.
- Знаешь, я много искал. Когда-то я был христианином, когда-то верил в Бога мусульман, когда-то хотел славы и денег, но сейчас я хочу быть человеком, о котором учат иудеи. Я не еврей, хотя кто его знает. Я не принимаю иудаизма, но я хочу быть с этим народом, разделять его судьбу в истории. А чему они учат? Чтобы быть хорошим человеком, чтобы верить в Единого Бога, чтобы не поклоняться никому, кроме Него, чтобы соблюдать заповеди. Вот чего я хочу в жизни.
- И как тебе живётся в этом?
- Я не скажу, что я абсолютно счастлив. Абсолютно счастливых людей не бывает. И здоровье у меня очень слабое. Но дух Божий я чувствую. Они говорят, что молиться можно своими словами, что можно молиться, когда душа просит, а где ещё так говорят? Там говорят: молись столько-то, так говорят всё время, а здесь говорят, что нет такой заповеди молитвы, что нужно молиться столько, сколько хочешь, и я согласен.
- А что ты испытываешь? Ты говоришь, что болен?
- Да, очень сильно. Я пока живу, но очень тяжело жить. И я признаюсь тебе, что я хотел бы умереть. Нет, нет, я не наложу на себя рук, не этого я хочу, я просто имел опыт чувства того мира, мне кажется это был именно этот опыт, и время от времени я его испытываю вновь и вновь, и знаешь, там так хорошо. Я хочу туда, к Господу. Но ведь прежде надо избежать ада.
- Ада? За что ты помещаешь себя в ад? Можешь ли ты найти причину, по которой ты там окажешься?
- Знаешь, когда я об этом думаю, вроде бы душа не находит единения с этими вечными муками, нет в ней ничего общего с огнём и мучениями. Но я всё равно боюсь, потому что я избрал путь к иудеям, а это не путь моих предков, это не путь тех, кто говорит, что Бог только Аллах, и нет другого. Я ведь как бы для некоторых отлучённый от истины, даже еретик, хотя звучит это плохо. Но ведь и они тоже, все те, кто стоит на чём-либо как бы чужие для тех, к стоит в другом, я боюсь, что вдруг вот это будет иметь значение. И меня, как бы формально получается, по ошибке выбора веры, отправят в ад. Но потом чувствую какой-то мир, спокойствие и свет, и хорошо мне и думаю, что это от Б-га, что Он со мной и не судит.
- Ты не попадёшь в ад, - сказала она.
- Почему?
- Скажу как сторонний наблюдатель. Ты не можешь оказаться там по причине ошибки умственного характера. Ты всегда мне говорил, что не скажешь против Христа и слова, как не скажешь ничего плохого о мусульманах, Аллахе и их пророке Мухаммаде, ты говорил, что не хочешь вообще судить, что твоё всечасное желание любить всех людей мира, что ты переживаешь, когда думаешь о ком-то плохо. Понимаешь ли ты, Эммануил, что таких мало, что таких людей как ты очень мало. Что люди живут в страстях и не каются. Что глядя на тебя хочется верить и жить правильно. Не думай, не думай, что ты там можешь оказаться, ты светел.
- Если бы твои слова были истинны, то это было бы большим праздником для меня.
- Они истинны.
- Спасибо тебе.
- Можно ещё вопрос?
- Конечно, - и он улыбнулся.
- Какой пророк тебе нравится больше всего?
- Все пророки дороги мне. Но Моше – пророк евреев.
- Что самое главное в Моше?
- Самое главное, что он прообраз Машиаха. Например, он видел куст горящий, а Машиах встанет перед ветхим днями, то есть тоже перед чем-то, что даст ему власть и царство, я думаю, это дерево. Но сразу хочу сказать, что очень много на земле людей больных душой, которые думают, что Машиах – это они. А знаешь ли ты, что значит Машиах реальный?
- Скажи.
- Машиах – это человек, который не болен душой.
- Психически?
- Да.
- А подробнее скажи?
- Вот я болен. И я уже точно не буду им. А тот, кто здоров душой, будет. А здоровый не воображает себя им, он им будет как-то особенно просто.
- Но хоть какой-то славы и известности ты хотел?
- Когда-то хотел, сейчас временами хочу, но потом переосмысливаю всё, и не хочу. Моя цель – тот мир. В этом мире моя цель – творить добро и быть угодным Господу. Не надо мне избранничества.
- А что ещё ты скажешь о Моисее?
- Моше мощный по образу пророк. Я его очень люблю. Десять заповедей, которые он дал великие. Понимаем ли мы, что Господь грозен? Почему мы приучились не бояться Его? Разве Он не наказывает? Он наказывает! И надо Его бояться, подобно тому, как боялся Моше. А почему боялся? Потому что испытав страх, Он начинает тебя любить, и Бог уже есть Любовь. Не бывает Бога Любви со стартовой позиции веры в то, что Он Любовь, но любовь Его открывается только после страха к Нему.
Его звали Эммануил. Что он был за человек? Это был молодой человек, приближавшийся в летах своих к зрелому возрасту. Больной, мученик по сути, потому что его болезнь приносила ему невиданные страдания. Ему было очень тяжело жить. Особенно по ночам и утром он так тяжело просыпался, такие чудовищные муки опустошения и отрицания чего-либо шли в голову и утежеляли всё тело, что еле терпел. Он весь был очаг трудов и мучения.
Хотя это проходило и он становился нормальным в порывах жизни, любил жизнь. То, что он говорит о себе, что он близок к народу Израилеву, к иудаизму, верно. Однако же, в один день он может побывать и христианином, и мусульманином, и иудеем, в один день он может целиком быть кем-то из этих трёх, а в другой всеми тремя. Это его какое-то вхождение в обители иные, сакральное ощущение, поиск, движение к Богу, которого он не может найти в чём-то одном. И когда в том или ином, то пишет и осмысливает то, о чём пришло к нему понимание. Вот, что он говорил Элисе: «Понимаешь ли ты, милая моя, что больше всего на свете я хотел бы раз и навсегда остаться в каком-либо учении и быть верным только этому учению, и поистине, больше всего хочу я быть Бней-Ноах, быть любящим народ Израилев, быть приближённым к народу Божию, к этой ветви веры и исповедания Великого Бога евреев и всего мира вместе с ним».
Такое восприятие мира можно назвать не совсем обычным или не совсем вписывающимся в норму, однако оно встречается и у здоровых казалось бы людей, которые особенно развиты интеллектуально.
А кто такая Элиса? Он её любит. Это девушка, которая любима им до глубины души. И она его любит также. Особенность их отношений состоит в необычно тесном контакте понимания друг друга. Они когда-то давно были знакомы. А потом он остался жить у себя в деревне. Она же по воле обстоятельств приехала жить в его селение, сама на то не рассчитывая, и просто не было иного варианта, как опять им воссоединиться, некогда студенческим друзьям, с симпатией жившим в те годы, а ныне в полноте любящим друг друга. Это была красивая любовь. «Изумрудная моя» - так он называл её, посвящал ей множество стихов.
Они сразу же расписались. Но предпочитали относиться друг к другу как к не расписанным, потому что считали формальностью роспись в документе. Главное – любовь. И душевное единство. Они любили друг друга. У них ещё не было детей, а может и не будет вовсе. Но главное, что было в их жизни, это то, что она настолько его любила, что всегда верила в того Бога, в которого верил он, жила по той концепции, по которой жил он. «Таких мало» - говорил он. «А такой как ты, вообще один» - говорила она.
- Мы ведь с тобой не богато живём, ты не сердишься на меня?
- Ты что?! Мы с тобой живём ради той жизни.
- Да, но многие в нашем возрасте поглощены страстями заработка.
- Ну подумай, какой тебе заработок с твоим творчеством? Ты создан для того, чтобы творить, а мне хватает. Может быть я и хотела бы сапогов и шубы, но больше всего я хочу не жаловаться и быть угодной тебе.
- Ты очень хорошая. Знаешь, сегодня я думал о Христе.
- Вот это уже другой, предметный разговор, говори!
- Да, Христос очень хороший, я не хочу говорить плохо о нём. И вообще, как же это нехорошо, то, что я то о Христе, то о Мухаммаде, то о Моше, должен же быть единый вариант истины, зачем я всё время переключаюсь с религии на религию! Господи, дай мне дух разума и благодати веровать только во что-то одно!
- Это от ума.
- Думаешь?
- Да, ты боишься Бога и поэтому боишься ошибки. И поэтому всё исследуешь, как самый высший умница.
- И долго так будет?
- А этого как бы и нет. Ты сформирован.
- Как сформирован?
- Слова есть только слова, а твоя вера – это вера в иудейского Бога, знаешь почему?
- Почему?
- Потому что живопись ты отрицаешь, свинину отрицаешь, но и намаз не творишь, а молитву делаешь, ты весь целиком образ иудея, только вне иудаизма, рядом с храмом Соломона.
- Почему с храмом Соломона?
- Потому что в храме Соломона обитает Бог, а ты скоромно стоишь невдалеке и просишь о Его милости. Иногда ты ищешь буквально мантры, чтобы прочитал и возгорелся духом. А иногда успокаиваешься и веришь чисто, ясно, спокойно, без пыланий духа, и такую веру я называю иудейской.
- Как тебя люблю.
- Ну что мне сказать, ты ведь без признаний и слов знаешь, а как я?
- Да, милой мой цветочек Элиса.
- Милый мой Эммануил.
- Мы ведь ещё поговорим о Моше и вообще о Торе, и вообще о вере?
- Мы будем говорить о них вечно. Хвала Всевышнему, что мы можем о них говорить так, это наше с тобой дело.
- Моше… Как же он велик.
3.
- Значит иудаизм?
- Не совсем.
- А что?
- В общем да, иудаизм, но в более верном понимании – жизнь.
- Сначала жить, потом философствовать?
- Не совсем. Правильнее сказать: любовь ко всем и моё частное дело – иудаизм.
- Тебе что-то мешает?
- У входа в каждую религию стоит бес, который пытается уничтожить твоё намерение определённой долей отвращения к объекту, тобой выбранному. Об этом писал Никодим Святогорец, как о духовной брани.
- Ты борешься?
- Да, но мне иногда стыдно то, что я тебе говорю, я будто сознаюсь в своей слабости, что вот я, выбираю, мечусь, или что даже борюсь.
- Но мне ты можешь говорить всё, я же самый близкий тебе человек.
- Да, но как-то так…
- А что самое ценное для тебя?
- Ты.
- Почему?
- Потому что таких женщин больше нет, такой души и красоты.
- Это так приятно слышать. Значит мы вне православия? Или как? Объясни мне нашу религиозную концепцию поведения?
- Мне вне, но мы «с». Мы как бы и не вне, но всегда «с». Я люблю Церковь, я люблю патриарха, митрополитов, епископов, священников, мне нравятся имамы, мулы и шейхи, если говорить об исламе, это всепоглощающая приязнь ко всем, я не могу отказаться от их слов и их деяний, но я и с народом Божиим, с Израилем.
- То есть, любовь превыше?
- Да, именно так, любовь. Помнишь, блаженный Августин говорил: «В главном единство, во второстепенном разнообразие, во всём любовь»?
- Но единство ли в главном?
- Во всём любовь, в наших взглядах разнообразие, а в главном – учение о Едином Боге.
- То есть, ты любишь мусульман и христиан?
- Я очень их люблю.
- Это экуменизм? Ты хочешь объединения религий?
- Они объединены в моём сознании, а объединять их в мире людей не моё дело, слишком заметное решение, я не способен.
- В каждом учении ты находишь что-то близкое, расскажи, что тебе близко в христианстве, что в исламе и что же особое в иудействе?
- Понимаешь, христианство, в том числе католичество и протестантизм имеют духовную силу. Это великие образцы жизни. Святые, безусловно, были и есть. Самое сильное, что я испытываю в христианстве – учение Исаака Сирина о созерцании, оно очень мне близко. Самое сильное в исламе – 40 хадисов пророка Мухаммада, насколько же он созерцатель Бога также!
- А в иудействе?
- Суббота.
- Суббота?
- Да, суббота, шаббат. Никогда я так не бываю счастлив, как в шаббат. «Не работай» - в этот день, говорит Господь в Торе.
- А можно ли тебе, как философу, всё это объединить?
- Я думал над этим и пришёл к мысли о том, что для объединения монотеистических религий нужно исповедовать Бога как Единого для всех религий.
- Я вижу, что твоя любовь как бы переливается, то к одному, то к другому, я вижу то, что ты экуменист, причём не искусственный, а естественный, волей души. Как ты думаешь, к чему приведёт объединение этих трёх религий?
- Это свершится, я уверен. И это будет новое единое учение Авраама.
- Отец верующих?
- Да, о нём вспомнят. О нём помнят мусульмане и иудеи в своих молитвах, но в итоге будет авраамизм – новое религиозное течение, объединяющее все религии.
- И в чём будет его суть?
- В том, что в течение дня человек должен соблюдать три молитвы – христианскую, мусульманскую и иудейскую.
- А ещё в чём?
- В том, что человек должен жить по заповедям всех трёх учений и призывать религию делать полной – сглаживать разногласия, создавать мирное единство учения.
- Это ведь так близко, правда?
- Это очень близко. И это должно быть в конце времён.
- Но не признак ли антихриста?
- Нет, это будет при нём, но это не его заслуга и не его злой план, в этом вообще нет зла.
- Ты выходил на улицу?
- Нет.
- Там рассвет, Эммануил.
- Пойдём же посмотрим?!
- Скорее, милый!
Заря. Что может быть прекрасного у людей не технического века? Заря. Рассвет. В Коране есть сура «Рассвет», а у христиан преподобный Антоний Великий писал, что молиться надо так, чтобы восхождение солнца ничуть не смущало тебя в твоей молитве, это ли не бесстрастие?
Заря набухает, она полнеет. Перед тем как солнечный шар встанет, перед тем, как пробьются первые лучи, перед тем, как задышит заря, набухание. Это подобно даже какой-то очень сакраментальной, интимной истории, будто что-то женское в этой заре или что-то у женщины, либо мужчины. Заря тянет цвета, она распространяет свой путь.
С точки зрения физики – просто движение небесных тел и соответствующие этому преломления света, его фотонов. Это так. Но для чего дана эта красота? Не Бог ли здесь вмешался?
Можно сколько угодно долго утверждать, что Бога нет или что всё это наши чувства, которые нас обманывают, но приди на заре к дому! Вглядись в неё. Может быть, кто-то прослезится, глядя на эту красоту, и ведь Исаак Сирин говорил, что надо прослезиться.  Это ведь действо. Вообще как можно жить рядом с луной и солнцем и не верить в Бога? Очень странно, не правда ли? Это же феномены!
Эммануил и Элиса смотрели на зарю. Они ждали вот-вот готовящееся выйти солнце. Их беседа началась ночью, а продолжилась перед рассветом.
- У нас есть ещё 5 минут?
- Да, где-то 7 до рассвета.
- Мне нужно сделать намаз!
- И мне.
Они спешно начали делать омовение. И совершили два ракаата намаза. И успели до восхода.
- Как хорошо! – сказала она.
- Поистине, никогда мне так хорошо не бывает, как после двух ракаатов утреннего намаза.
- И мне.
- Вот, что нужно, утром намаз, в обед псалмы, вечером своими словами, а в субботу шаббат, или вечером иудейскую молитву.
- Да, ты знаешь, я согласна со всем, что ты говоришь.
- Как хорошо, что мы выучили эти арабские слова.
- Бисмилля, милый!
- Бисмилля, милая!
- Удивительно, что здесь рождается всеобщая религия.
- Поистине, это чудо.
- А если не рождаться ей?
- А так быть не может.
- Такова природа?
- Да, как это солнце. Ты видишь, как оно всходит? Оно томится? Оно рвётся, оно освящает только тех, кого хочет? Нет же, солнышко для всех, оно универсально, Япония рисует его на флаге, некогда ему кланяются, а мы знаем, что солнце – это то чудо мира Божьего, которое каждый день как часы ведёт нас, оно для календаря, для отсчёта времени и месяцев, для солнечного календаря.
- И всё-таки, как сделать спокойной веру?
- Это просто, надо следовать предопределению о тебе. И ещё. Надо немножко отказаться от всех идей сразу, абстрагироваться. Да, вот он покой души! В абстрагировании! Не надо углубляться в каждое, но каждое иметь как благой фон для любого вида деятельности!
Солнце взошло, оно покрыло своими лучами всё окружающее пространство, повсюду свет, повсюду тепло, повсюду его игристые системы света и тени, подарок для фотографа и бальзам для созерцателя, для раннего гостя этих мест, этого утра.
- Скажи ещё что-нибудь?
- А если верить только в одно, стоять на одном, то другое не имеет развития. Ведь глаза и уши вместе видят и слышат. Иисус пришёл для того, чтобы сохранить иудаизм, развить христианство и проповедовать об исламе. Ведь он сказал, что придёт Ахмад, Утешитель, имя пророка Мухаммада. Ведь он сказал, что не нарушить иудейский закон пришёл, а наполнить, исполнить, добавить в него, и он сказал, что «заповедь новую даю вам», то есть, по сути христианство как образ мысли, жизни, творчества.
- А что есть твоё творчество?
- Этих занятий много.
- А самое главное?
- Ты.
- В творчестве?
- Сначала ты, а потом всё остальное.
- Ну, хватит уже, в творчестве?
- Хорошо, мисс, в творчестве ты.
Засмеялись.
- Ну?
- Я ведь правду говорю, помнишь у Блока цикл стихотворений «О прекрасной даме», а у меня стихи о тебе, и всё, что я делаю, тобой подкрепляется. И даже наука говорит о том, что половые центры регулируют интеллектуальную деятельность.
- То есть, ты любишь меня в первую очередь?
- А ты сомневалась?
- Ну, если честно да, я думала ты сначала в религии, знаниях…
- Слушай, без твоих поцелуев?
- Что?
- Без них мыслить?
- Ну да.
- Ты издеваешься.
- Аааа, - засмеялась она, - Боже, твоё чувство юмора прекрасно.
- И твоя грация.
«Знаешь, что самое главное в жизни?» – сказал он. «Что же?» - спросила она мягко-мягко.
- Русская любовь.
- Почему русская?
- Потому, что только русская любовь бездонна.
- Не в смысле нации?
- Нет, не в смысле нации, а в смысле той бездонности любви, которая есть в нашей литературе и искусстве.
- И всё-таки, нам надо завершить этот утренний разговор.
- Давай. До логического конца.
- Ты иудей?
- Да!
- По духу?
- И по духу, и вообще, потому что пора уже быть тем, кем хотим прежде по духу.
- Как апостол Павел учил?
- Да.
- А что тебе даёт иудаизм?
- Видение Рая.
- Да?
- Поистине в нём что-то духовное, но это не для всех.
- Ты иудей или Бней-Ноах?
- Я человек верующий.
- А подробнее?
- А подробнее – солнце какой веры?
- Никакой, но оно с нами.
- Так и я никакой, а значит любой, и с тобой, и со всеми верующими есмь.
4.
- Здравствуй, Муша! – прогремел голос, и открылась дверь.
- Отец Павел? – в волнении и недвусмысленной почтительности произнёс Эммануил.
- Да, да, я с самой семинарии приехал, есть к тебе разговор, раб Божий Михаил.
- Как я Вас рад видеть, батюшка. Элиса, согрей чай.
- Да, сейчас, - второпях побежала на кухню его жена.
- Ну как ты? – спросил седобородый отец Павел. А Эммануил сжался немного, и пронеслась мысль – я ведь уже не православный как бы, и резануло это его струны внутри.
- Ох, батюшка, всё слава Богу.
- Понятно. Как с женой? Почему детей нет ещё?
- Не даёт Господь, а так всё хорошо.
- Хм, не даёт. Или блуд? – сказал громко он.
- Ну что вы…
- Да я шучу, извини.
- Да…
- Знаешь, Михаил, мне тут шепнули некоторые о твоей трансформации взглядов, ты меня прости, но я из первых уст хочу услышать.
- А что говорят? - трепещущим и недовольным своим скукоженным состоянием, бессмысленным страхом, которого не должно быть, голосом спросил он.
- Говорят  некие лихие люди, что ты ислам принял. - И здесь Михаил расслабился и больше не боялся до конца беседы.
- Да? А кто говорит?
- Ну не буду выдавать, есть люди, а я и поверить не могу, ты же лучший студент семинарии был, за всю историю думаю, самый добрый и самый умный, самый умный и самый добрый. Но мало ли злые языки, так что с тобой?
- Отец Павел, я не мусульманин, но был очень близок, и многое полюбил из ислама, исследовал, исследователь.
Батюшка перекрестился.
- Ну, вы подумайте, - сказал Михаил, как я могу принять ислам, если я живу не среди мусульман, где здесь мусульмане? Или что я поеду приму и опять тут заживу не выезжая? Вы же знаете, как мы редко куда-то выбираемся.
- Чай готов, - пробормотала любезно Элиса.
- Какая у тебя жена красивая, - проговорил шепотом, как бы на ухо, склоняясь, отец Павел.
- Ну, если жениться, то только на королеве?!
И батюшка очень сильно засмеялся, хотя сдерживал себя, мог бы сильнее хохотать.
- Признаюсь, очень симпатизировал исламу, очень, арабский язык даже частично выучил.
- Ооо, ну ты даёшь.
- Да…
- А что тебе в исламе любо было?
Эммануил задумался, а потом произнёс учтиво и спокойно:
- Всё было интересно, дух Востока, аромат и тончайший дух вдохновения Востока.
- Тогда слушай, это меняет дело, если ты наш по-прежнему. Есть вакансия в семинарии, преподаватель английского языка. Я сразу о тебе подумал. Зарплата никакая, но, может, есть возможность выбраться? Или с владыкой поговорить и рукоположиться, а?
- Нужно время обдумать, как-то всё это неожиданно…
- Подумать?
- Да.
- Вот чай. – Элиса.
- Спасибо дорогая сестра, твоему мужу сказал, что ты очень красивая.
- Спасибо, - улыбнувшись и оставив их, сказала кротко она.
- Но решать надо скорее. – сказал отец Павел.
- В какой срок?
- Ну, неделя.
- Хорошо.
- Я посижу ещё, ладно, минут пять и пойду, чай как раз выпью, дела…
- Конечно, батюшка.
- Вот, будешь иереем, чувствую!
- Помните, что говорил Иоанн Златоуст в своих «Словах» о священстве?
- Помню, Миша. И ты не просился, мы тебя просим. По секрету, я с владыкой переговаривал насчёт тебя. Про ислам ни-ни, ничего не говорил.
- А если бы был мусульманином?
- Тогда скрыли бы, если это случайность, либо ты бы убил меня как неверного.
Засмеялись.
- Да, ну и дела.
- А я сразу понял, что-то не то тут, да и люди говорили не надёжные.
- Слухи.
- Слухи – сказал очень тихо отец Павел.
- Смогу священником-то?
- Хм, - улыбнулся он, - у нас даже инвалиды служат.
- Да?
- Да, - сказал он с усмешкой, - как не сможешь, всё по милости Божией.
- Семинария впрок.
- Вятская духовная семинария!
- Хорошо было.
- Теперь лучше будет. Слушай, чай какой! Явно благодать в этом доме и в твоей жене.
- Пейте, пейте, всё для вас.
- Вот слушаю я тебя, Миша, смотрю на тебя, и плакать хочется. Ты ведь другой, ты не такой как все, ты совершенно другой.
- Какой?
- Как и выразить не знаю, добрый, что ли, да такой каверзы, что и не высказать.
- Спасибо, но я грешный человек.
- Грешный? Да, грешный, и я грешный, а Мухаммад грешный?
- По исламу нет, он безгрешный.
- Миша, а может ли такое быть, то есть как это безгрешный, да ещё и Мухаммад? – сказал он полуголосом, пытаясь заострить внимание собеседника на своих словах максимально.
- Вот так, это учение ислама.
- Так может ложно учение это?
- По исламу все пророки безгрешные, если ничего не путаю.
- То есть как? А Иона во чреве китовом три дня бывший, ведь из-за греха?
- Да, исключение.
- Но Мухаммад? Головы рубил…
- Не слышал о таком, - сказал робко, но уверенно, как бы с почтением к пророку ислама Михаил.
- А я слышал, - сказал зло батюшка.
- Знаете, отец Михаил, много ведь и про Христа говорят плохого.
- Да? Согласен. Но Христа мы знаем, а Мухаммад, мы ведь знаем о нём, как и должно знать.
- Ну да.
- Так пророк Мухаммад или нет?
- Вы что проверяете меня?
- Извини, но всё-таки, есть такое мнение у тебя, что пророк?
- Это вас владыка спросить попросил?
- Нет, это я сам.
- Для меня он пророк мусульман, а мой пророк и Бог – Христос, сейчас так.
- Молодец! – сказал громко, что было в его манере, отец Павел.
- Я стараюсь как Силуан Афонский, любить всех.
- Аминь. И я пойду. Допил я ваш чудесный чай, спаси вас Христос, и ты мне позвони через неделю.
- Спаси Господи, батюшка Павел.
- Михаил… - промолвил он и всмотрелся ему в глаза, - мусульманин? – и засмеялся, - из тебя мусульманин такой же как из меня иудей, людей же видно, эх! – и, махнув рукой, пошёл к двери.
- Надо оставить эту тему!
- Извини, ты прав, оставить.
И ушёл.
Элиса зашла в комнату.
- Ты не против, что я подслушала, о чём вы говорили?
- Милая моя, ты всё правильно сделала, это же наша с тобой общая жизнь.
- Спасибо, муж.
- Жена. Что ты думаешь по поводу его слов?
- В твою душу явно внесено нечто, сомнение?
- И ты знаешь, что это для нас перспективы, а взгляды не те…
- Да, ты хоть и обходил это…
- Да я виню себя, я Бога оскорбил, и пророка, и ислам, и иудеев, и Всевышнего, да и Христа, я ведь прямо не сказал ничего ему…
- Не переживай, ты же человек, а не машина.
- А лучше бы был машиной! Прости.
- Но это ведь промысел?
- К сожалению, иногда мы используем молодость на то, что потом будет отрицаемо нами, но что принимая, мы можем развиваться всю жизнь.
- Тебе надо подумать.
- Может с кем-то посоветоваться? – спросил он её добрыми, предобрыми глазами.
- Может. Надо подумать с кем.
- Милая…
- Милый…
- И спросить-то некого.
- Допустим, - сказала она взбодрившись, - ты станешь батюшкой. Ты ведь со Христом?
- Да.
- Но ты любишь мусульман и иудеев?
- Да.
- Так может ты будешь великим объединителем?
- Это всё слова, Элиса, - сказал он немного резко, - ты же понимаешь, что я хочу исполнять субботу, или пятницу, если ислам останется во мне, что я хочу быть искренним, честным, а я ведь даже сомневаюсь, что Христос это богочеловек (Богочеловек, поминаешь?).
- Тогда отказаться?
- А что это изменит в нашей жизни, мы ведь не может выбраться из этой захудалой деревни?
- Но раньше ты не говорил, что недоволен.
- Раньше я терпел, - сказал он разгорячённо.
- Эммануил? Что ты такое говоришь?
- Прости, я что-то не то сказал…
- Я думала ты всегда полностью откровенный со мной? Думала, ты не гонишься за славой, регалиями, статусами? Городами, наконец, так? А ты говоришь, терпел? Может, и меня ты терпишь?
- А теперь ты говоришь что-то не то… Прости, я говорю сейчас, что иногда тянет к славе, а кого не тянет, к деньгам, к славе?
- Да, я согласна, это так, ты меня прости.
- А в остальном, я откровенный.
- И я.
Они сели на кровать. Обняли друг друга. И молчали. Из его глаза вытекла слеза. Она наклонилась головой к его коленям, он гладил её по волосам. На улице потемнело. Горел свет. Всё было тихо, очень тихо. Они перешли на язык тишины.
Что они хотят? Чего они желают? Человек весьма противоречивое создание. Авраам не был противоречивым. Это были его мысли. Он склонился к ней и на ушко сказал: «Я ничего не буду менять, я не могу».
Она повернулась, посмотрела на него, приобняла и сказала: «Я хочу того, чего ты хочешь».
День этот закатился, как и все дни. Через неделю он позвонил и сказал, что пока не готов, ему было трудно это сказать, он ведь очень любил этого священника. Тот ответил молча, пусто, грустно. И всё. «Как знаешь» - было слово Павла.
Потом что-то неприятное образовалось в душе. Потерянные возможности, вечное село, бесперспективность. С иудаизмом, но в бедности. Такие мысли носились в его голове.
«Надо что-то думать новое!» - сказал он. Молодость всегда что-то думает, всегда чего-то хочет. Не безобидны увлечения тем или иным, не безобидна молодость. Он решил изменить судьбу, но как ещё не знал. Он думал.
5.
Рвётся душа. Ищет она истины и не может найти! Желает она Бога, но слишком сильное терние вокруг, слишком много факторов, которые не были во времена Авраама. Но как же красив мир! Боже, как же красив мир! Луга, поля, леса, реки, океаны, моря, острова, деревья, почвы, травы и всё-всё, что есть в этом мире, от самой малой букашки до слона и могучего плавуна кита! Однако, многих биологов и это не наставляет в истине! Имеют право, потому что всё объясняют так, как можно объяснить. Имеет ли Суд Божий человек, который просто умом заблуждался? Потому и не верил? Неведомо. Говорят, что да. Но это Божий Суд, кто сказал, что Бог строже, чем мы думаем?
- Привет, Эммануил! – сказал Антон Вячеславович.
- О, брат, привет! Как давно я тебя не видел!
- Вот я, привет Элиса!
- Антон! Как я рада.
- Ну как вы живёте, друзья?
- Ох, всё хорошо, - сказал Эммануил.
- Мы думаем только всё о вечных вопросах… - Элиса.
- Но ведь это самое главное, - сказал Антон Вячеславович.
- Ты биолог, ты учёный, конечно для тебя эти вопросы важны, но ведь изучение животных, природы куда важнее?
- Для меня всё важно.
- Так скажи, - начал заинтересованно Эммануил, - есть вечная жизнь или нет? С точки зрения биологии?
- С точки зрения науки, - начал с вдохновением в словах Антон Вячеславович, - тот мир закрыт для понимания. Можно только верить. В принципе есть эта жизнь, закон смерти, что каждая минута приближает к концу. И летальный исход. А та жизнь… Нет же эксперимента, невозможно проверить, потому только вера и она-то и бывает заслугой в мире, который вдоль и поперёк разоблачил как бы все религии.
- А мы действительно произошли от обезьяны? - спросила по-доброму Элиса.
- Ох, Элиса. С точки зрения физики картина возникновения вселенной и её эволюции отсутствует, есть только догадки. В биологии всё намного проще. Животные похожи на нас. Но сейчас я выскажу сугубо свою идею относительно того, как мы появились. Эволюция была, но эволюция не всего рода живых организмов, а у каждого вида его эволюция или инволюция (уменьшение преимуществ). Это сложная тела. Дарвин был, возможно, не совсем прав, не от обезьяны, хотя я ничего не знаю. Я могу сказать, что от обезьяны, но это будет просто слова человека трезвого, уверенного, материалистического, а что за шторкой Аллаха, я не знаю.
- За завесой Аллаха? – улыбнувшись сказал Эммануил.
- Да, я изучал ислам. Я хочу сказать, что я верующий, моя вера это молитва и концентрация на добре, заповедях, но я ужасно не люблю проводить сугубо все мысли через фильтр религии. Мне очень нравится фотография, например, и я фотографирую, изучаю её, делаю проявки снимков. Составляю композицию, публикую, а также я изучаю строение тела (анатомию), и так далее, я не хочу постоянно через фильтр религии пропускать жизнь, я биолог, я учёный, я знаю, что очень многое, если не всё можно объяснить с помощью науки, материально. Но я оставляю место для веры, я знаю, что есть тайна, это истина гуманитариев, а как можно отрицать гуманитарную мысль?! И я верую в Бога, я соблюдаю Его закон. Дай Бог, если я заслужу вечную жизнь, думаю, это будет не самое высокое место, но ведь хорошо то место, какое будет. Ведь очень многие будут на нижних этажах, и вечно, и довольны, не в этом смысл, смысл в принципе, в вечности. Итак, тезис о тайне – это моя философия.
- А что ты думаешь о выборе религий, вот я признаюсь тебе, как другу, что увлёкся иудейством.
- Друг, - сказал глядя ему прямо глаза в глаза Антон Вячеславович, - это ведь неплохая вера. Здесь основа основ – Тора, Танах, то есть еврейская Библия. Я поддерживаю тебя.
Эммануил ждал более полного ответа, но эти краткие, малые слова его друга вполне его удовлетворили, они были чем-то оправдывающим, мягким, тёплым, сладким, тем, что как ветер свежести вошло в душу, настолько приятно было слушать его, настолько доброе он говорил.
- Получается, истины нет? – говорил заинтересованно Эммануил.
- В том смысле, что Бог и там, и там, и там? Я отвечу научно. Биологический мир един, в нём много всего, но всё подчиняется единому и единственному закону развития. Так может ли быть так, что у мира три-четыре эволюционных идеи? Политеизм, не так ли? В смысле, если перенести на вопросы веры. Бог один. И слышит всех только один Бог. Тот же, кто утверждает, что истина только в его религии, с точки зрения науки всё равно, что утверждающий, что человек произошёл только от обезьяны, и, например, не было в его родословной рептилий или водных организмов.
- Слушай, а может и вправду мы из воды, аминокислот и прочего?
- В общем-то, творение человека из глины, возможно, повторюсь, возможно, это общий образ творения из природы эволюцией, потому что последние данные науки говорят как раз об этом, что человек возник из земли, которая имеет в своём составе всю таблицу элементов Менделеева.
- Эволюция не отрицает Бога? – спросила Элиса.
- Есть даже книги, которые не отрицают, да что говорить, папа Римский ведь признал эволюционную теорию.
- Это очень интересно.
- Опять же, говорю, - сказал Антон Вячеславович, - мне эти искания, пути-выходы и прочие метания в поиске истины чужды, я люблю заниматься вопросами другими, творчеством наконец. Ведь если подумать философски, то это лишь одна из форм мышления – поиск религиозной истины, а другая – писать картину, писать стихотворение, фотографировать, думать в своём каком-то ремесле. И это не отход от Бога, это вхождение в Его славу, в мир Его славы через дела, которые есть в этом мире. Не все же попы и богословы!
- А всё-таки, какой ты веры?
- Вот опять, Эммануил! – сказал он по-доброму резко.
- Это видимо моя болезнь мысли, - сказал Эммануил.
- Я верую в Единого Бога. Этнически мне ближе всего православное христианство. Но я не ортодокс, однако, я постоянно молюсь.
Антон Вячеславович ещё посидел у них и ушёл. Беседы получались краткие с теми, кто приходил. И все они оставляли какой-то отпечаток, имели свою магию присутствия.
Эммануил и Элиса пошли гулять на природу. Они ходили по улицам, здоровались с каждым. Хотя людей здесь было немного. Они ходили и ходили, и наслаждались природой. Всё было хорошо, после встречи с биологом им сразу как-то стало веселее.
Поистине, что-то было прекрасное в этих речах о том, что не надо зацикливаться только на религии. Ведь есть же другие дела!
И они обдумывали это. Зашли в магазин. Купили кофе. Он очень любил кофе, оно было его ежедневным напитком. Подобно Бальзаку и Вольтеру он выпивал очень много кофе.
Летали птицы. Одна села на проводах. Он окинул её взором и подумал. Вот птица, а ведь она не ищет Бога! Птица живёт своими интересами. А мы ищем. Но иногда мы не ищем, а просто тоже живём. И ведь как прекрасно просто жить.
А вот собака пробежала. Хорошо, конечно, что не укусила. Но в чём собачьи интересы? Если её кормят, то ведь она просто гуляет, она знает, что будет сытой, она гуляет, ходит, думает наверное о чём-то.
А я про Авраама, Ноя! Поистине, любить Аврагама и Ноаха без религиозного фанатизма можно очень светло, ясно, истинно.
И этого-то и хочет душа. И не случайно пришёл друг и рассказал о природе и своих взглядах.
6.

Он гулял сегодня в одиночестве. Вообще полезно уединяться. Она была не против, когда он так уходил. Она вообще была всегда на его стороне, даже если бы со светлой стороны он перешёл на тёмную. Хотя кто знает человека и имя его? Может быть, тёмная сторона и не вызвала её одобрения.
Но он был на светлой, лучезарной, святой стороне. Что-то щёлкнуло в его сознании, какой-то сказочный вихрь охватил его и он увидел будто мгновение из Рая, какую-то светлую сторону того мира.
Что он увидел? Будто луг, и такой прекрасный луг! На этом лугу женщина, и она улыбалась ему. Поистине его захватило, всеми фибрами тела и души, он проникнулся этим святым образом. Что за прекрасная леди!
Потом вновь обратился к тому, что было в этом мире. Глянул на какие-то одиноко заброшенные кирпичи, на какую-то странную туманность вдали, будто отражавшую весь этот ржавый, не идеальный, скудный в высшей степени мир. А там как! А там вечное лето, которое морозит и вечная зима, в которой тепло. Там изысканные деревья, приятный свет, который и есть Бог, там чувство полного удовлетворения, там мир, который отдаёт тебе всё, там услужение тебе, всей природы, всего. Там воля Божия, которая больше не требует веры, там Бог, который хочет, чтобы ты наслаждался. Там девы прекрасные, чистые, девственные, твои, которые как дар, очень красивые, но сказать мало, что очень красивые, они вожделенные каждой клеточной тела и в то же время вожделен их ум, потому что они будут собеседницами, ты будешь говорить с ними о вечной жизни, о музыке, о поэзии, о любви, обо всём, о птицах и их лучистом пении в этом светящемся и мигающем мира, ты будешь летать с ними в космосе, принимать ванны и отдыхать в бассейнах, есть фрукты и наслаждаться запечатанным вином. И всё это тебе дадут.
Но за что дадут это? За то, что в этой серой и промозглой смертной действительности ты имел лучик веры, ты был верен в малом, ты жалел, ты любил. Ведь надо же понимать, что Бог хочет от человека малого. Он ведь любит тебя, а как может любящий требовать много?! Он просто тихонько стучит в дверь, открой Ему, поверь, признай заповеди, смирись смирением красивым, терпи терпением красивым, говори чисто, думай светло, играй просто, с детьми и со взрослыми, добрым нравом и доброй душой, нежными чувствами и усладой взглядов, очей, слов и поступков.
Бог хочет от тебя немного, ведь Он любит тебя. А тот, кто любит много не требует, Он просто хочет, чтобы ты был и разделял с Ним радость этой жизни.
А что же с тёмной стороной? И вообще со всем, что не внушает вдохновения? Бедность, сырость, склочность это одно, грех, нечистота, страсти, неверность, да, всё это, но также вечный ад, наказание, отсутствие возможности вообще хоть немного пожить среди кущ небесных. С этим как? Ведь Он любит всех…
А дело в том, что как бы Он не любил, человек – это космос, по Его Божьему произволению космос, и очень часто этот космос ищет чёрных дыр, ужаса, космического вселенского огня, величайшей боли и гибели. Это цена того, что мы космичны, это цена того, что мы имеем вселенское достоинство. Хоть тысячи раз объясняй, что Бога нет, что наука доказала, что советские люди говорили, научный атеизм, пропаганда безбожия и прочее, это ведь всего лишь мысли некоторых людей. А что за этими мыслями, что стоит за этими витиеватыми, неточными, на этот момент времени убеждающими словами неверия? За ними стоит хаос и ад.
Ведь Бог, который среди садов Рая, который в Небесном Иерусалиме, который везде, Он стоит и стучит в твою дверь, а ты Ему отвечаешь, о, человек, неверующий: это всего лишь стук! Ты не видишь причины и следствия, ты не видишь, что это тебя ищут, это к тебе сигнал, ты говоришь: дерево издаёт звук. Не так ли и вся наука? Она видит только принципы движения и действия материи, а смыслов не видит.
Не обязательно всю жизнь и каждый час молиться, Он любит тебя и хочет, чтобы ты всё делал так, как тебе удобнее. Если Он наказывал смертельно в писаниях Торы, в древних сказаниях о Моисее и еврейском народе, то ведь это наказание было не от того, что тогда Он не любил, был грозен, а от того, о чём мы не знаем. Он гневается на тех, кто угрожает другим, которые любят Его. Поистине гнев на человека от Бога из-за защиты тех, кого Он, Господь любит.
Вот видел он Рай, эту женщину. Кто она? Леди. Как у тех трёх детей-пастухов, видевших «прекрасную леди», как они говорили в Фатиме, в Португалии. Но я-то кого видел? Будущую жену, гурию, ангела? А может  я видел Марию Деву, Мать Христа? А может это предводительница женщин в Раю по обетованию пророка Мухаммада – его любимая дочь Фатима? Я не знаю. И узнаю только спустя годы. Да, я не старый человек, но смерть имеет свойство приходить в любое время. Если даже пройдёт время, всё равно я умру. И умрёт профессор-атеист, и умрёт верующий, и умрёт монах-аскет, умрёт историк, стилист, врач, житель, односельчанин, все умрут.
И как же жаль, если я умру и не увижу того мира. Если Господь посчитает, что я не достоин Рая…
А почему я могу быть не достоин? Потому что ошибался в чём-то, потому что искал в то время, как надо было просто верить. А может это не будет так? И Бог возьмёт к себе. Я люблю Бога, я люблю молиться, я люблю людей, хоть это и трудно.
Я вижу этот мир, в нём много хорошего, того, что точно от Бога. Вот идут люди, у них свои мысли, вот деревья колышется от ветра, вот солнышко пригревает и так тепло, нежно струится свет по телу, по одежде, будто лаская её. А как свежа вода! Выпьешь кружку воды и там свято это всё.
Вся жизнь – репетиция того вечного жительства, которое будет, если можно это так назвать.
Я бы хотел в Рай. Как же становится приятно и мило на душе, когда хочешь Рая. Рая не может не быть, потому что есть мысль о Рае. Потому, что это мир, который вообразить можно и нельзя одновременно. Я очень хочу туда! Но что печалит мою душу? Её печалит то, что есть грех. Грехи. Они есть, это плохо. Когда-то Белинский говорил Достоевскому, что раз мы не можем не грешить, как же мы тогда в ответственности за грех, не абсурдно ли? Да, мы не можем не грешить, но грех – это не греховное деяние. Это одобрение греха. Можно забить до смерти животное и расплакаться при этом, сойти с ума от жуткого ужаса насилия, которое производит человек, подобно немцу-философу Ницше, который помешался при виде избиваемой кем-то лошади. А можно убить животное так, чтоб ему как можно менее больно было, и приготовить из него еду. Да, этот мир! В нём убивают живность, в нём убивают животных. Да и не только их, можно и муху прихлопнуть и жучка, паучка раздавить. Но это ведь только потому, что это жизнь на временной, смертной земле, там так не будет!
Да и нас убивают. Иногда тайно, скрыто, запуская какой-нибудь вирус или травя продуктами питания, которые не пригодны для здорового функционирования организма.
Потому не грех есть вина, а желание греха. Не добродетель благо, а  настроение быть добродетельным.
Вот мерцают молнии на горизонте, зарницы, вот бегут дети в смехе, вот велосипедист едет за свежим хлебом в магазин, всё это огоньки любви в мире смерти.
Можно ведь и умирать красиво, можно умирать светло, просто, чисто, не от того, что ты загубил весь организм и теперь издыхаешь на смертном ложе, а от болезни, которая свободный промысел Божий и не остаётся тебе ничего более, как просто свято умереть.
Завывает ветер, завывает, воздухом обдаёт всё тело, а я думаю о том, что мало хожу в Церковь. Почему? Потому, что думаю о чём-то другом, отвлечён чем-то? Надо ли ходить часто в церковь? Даже если душа не лежит, даже если не хочется или видишь там то, что не подходит, не резонирует с твоей душой, не вызывает благости и благого? Надо ли?
Почитай Евангелие, ведь правильно же сказано: «Благая весть». Там нет призыва к этому. Нет его и в Ветхом Завете, нет его нигде. Посещение храма должно быть по причине потребности души, а не просто так. Ведь и в магазины мы ходим за продуктами, одеждой, чтобы что-то купить. А в церковь – чтобы причаститься, принять таинство какое, но не для того, чтобы быть так называемыми «церковными». Но если даже регулярно ходить, нет в этом повода для гордости, ты просто так ходишь, так у тебя получается, но ты не выше других. Да и глупо это, считать, что ты выше других из-за того, что ты чаще других посещаешь какой-то объект и что-то там делаешь, пускай и духовное.
Хочется объехать весь мир. Ведь есть люди, которые по всему миру путешествуют, как же им хорошо! Они просто в неонах интересного, славного, исторического, культурного. А если твоя доля жить в селе? А если денег не так много? То ведь это повод задуматься о Рае. Там будут путешествия величайшие. Говорят, что это успокоение, что они радуют себя Раем, потому что на земле ничего не имеют. Возможно. Но для меня очевидно, что есть что-то такое большее. И Господь хочет одарить этим.
А зачем тлен? Зачем мы живём здесь? Зачем нам дана эта жизнь, в которой смерть, не лучше сразу всем одарить человека? Опять же, мы космос, мы вселенские существа, и потому должны пережить это время, должны пройти это странствие по долине скорбей, выпить полностью свою чашу, пройти юдоль страдания. И открыть Бога, и отрыть Рай, мир вечный.
Ведь думать об этом уже хорошо несказанно, потому что мы обращаем себя в область того мира, в область тайны, в область нетварных энергий и святости.
Многие подвижники постом и молитвой пытались заслужить Рай. Это ведь было от их любви к Богу. Пусть весь современный мир кричит, что Его нет! А я буду верить, потому что мне с Ним хорошо, потому что я имею надежду. И она оправдается.
Так я ходил по этой улице, по этим местам, по этим дорогам и у реки. Так я думал. Как же мне было хорошо дышать прохладным воздухом, питаться солнечным светом и видеть суть этого мира в простых вещах.
Сейчас он подошёл к дому. Остановился. Опёрся рукой на калитку, оглянулся назад, сам не зная зачем, будто кого-то ища, посмотрел вперёд – а из окошка с любовью и улыбкой его нежная Элиса смотрела не него. «Милая моя» - и он пошёл в дом. Великое счастье иметь развитый ум, но ещё более великое счастье иметь подходящую тебе жену.
7.

- Мы едем в электричке?
- Да, - ответил удивлённо Эммануил, разве это и так не понятно.
- А я думал, что мы едем в электропоезде.
- Это одно и то же.
- Нет, сер, - сказал возвышенно незнакомец.
- А в чём разница? – кротко, с улыбкой произнёс он.
- Электричка как спичка или бричка, а название «электропоезд» указывает на научные истоки этого творения.
- Наука, да, конечно, без неё даже нас не было бы, умерли бы в младенчестве, как тысячи детей в прошлые эпохи…
- О, вы говорите очень верно, сер. Я бы добавил ещё то, что люди ужасно боятся смерти и небытия, небытия даже ещё ужаснее и, в общем-то, это и есть причина религии.
- Нас не было вечность и не будет вечность? Так говорил философ Шопенгауэр?
- О, сер! А вы боитесь небытия?
- Этот же вопрос хотел задать вам, - проговорил бегло Эммануил.
- Ну что ж, давайте я отвечу первый. Я не боюсь совершенно, небытие для меня просто.
- Почему же? Ведь вы лишитесь всего этого?
- А я думаю, что жизнь дана только для того, чтобы лишаться чего-то, разве вы не замечали?
- Я хочу жить. Я боюсь. Я верую в вечность.
- Вот именно! Вы веруете в вечность, а не в Господа. Если бы вы верили в Господа, то согласны были бы на ту жизнь, которая есть, на её краткость, мимолётность и фат. Умерли и Бога нет больше для вас.
- Так думали саддукеи.
- Я так не думаю. Я считаю, что Бога нет.
- Почему?
- Потому, что понятие «Бог» настолько размытое и неточное, многолико пустое, что мы просто не понимаем, о чём говорим. Если бы кто-то мне чётко сформулировал, кто такой Бог, и почему он не мог рассказать Аврааму или Ною про устройство генома, то я бы поверил в такого Бога.
- Христос же…
- Умоляю вас, Христос настолько ограниченный персонаж… Он ведь даже не сказал об Эйнштейне и его грядущем.
- Да, по-вашему Бог должен говорить очень умно.
- А как же…
- То есть Бог был бы показан более умным?
- Ну да. Это же легко. Речи Его в Торе или в Ветхом Завете могли бы быть настолько удивительными! А ведь Библия отстаёт даже от слога Тургенева.
- Интересно вы говорите. Допустим, я избрал ваш вариант жизни.
- Это уже другое дело. – Улыбнулся собеседник.
- Но мне страшно так жить, что я вот живу, а потом умру, и меня не будет, а ещё мне страшно, что там, за чертой смерти будет ад, я не верил, допустим, я встал на позицию неверия, а там ад, как быть? Ведь нет богов, никто не знает ничего!
- Вы слышали о греческом аде?
- Аид вроде бы.
- Да, что-то такое.
- И что?
- Уже тогда были такие представления.
- Вы хотите сказать…
- Всё повторяется, всё, что в Библии описано в древних мифах. А жизнь человека, за которую дают ад, ну послушайте, жизнь как моральное, нравственное или безнравственное поведение – это лишь одна из частей жизни, человек занимается работой, творчеством, растит детей, спит, гуляет, занимается здоровьем и прочим, и мораль, так называемая духовная жизнь лишь частичка жизни из всего обилия занятий, и не логично за эту вещь отправлять в ад или давать рай.
- А в религии нет логики.
Собеседник улыбнулся и даже чуть-чуть засмеялся:
- Там, где нет логики, не может быть и разговора.
- Знаете, на меня иногда находят мысли о том, что вы мне сообщаете. В принципе, устранив страхи, можно жить, как вы говорите. Но я привык молиться, я привык верить, думать о вечном, бояться Страшного Суда, верить тем, кто говорит, что испытал опыт Бога.
- Вы, наверное, с детства верующий?
- Да, как вы догадались?
- Просто в детстве запечатлеваются все эти идеи так крепко, как в вас.
- И что же?
- Я бы посоветовал нечто вам, можно?
- Да, конечно.
- Вера всегда будет с вами, она в ваших мозгах, но не излишествуйте верой, не говорите о ней, живите интересами иными, а вера пусть будет вашей тайной, неким неизбежным, потому что я вижу, что вы умный человек, способный и могли бы много достичь в каких-то других вещах, например, в науке, хотя вы и не юны уже.
- Знаете, я этого бы и хотел. Я очень люблю читать книги по биологии одного профессора.
- Это потрясающе! Читайте! Развивайтесь, творите! И верьте про себя, так будет очень хорошо.
- Спасибо.
- Дело ведь в том, что если верить для людей, напоказ, шумно, заявляя, в этом нет ничего плохого, но на это уходит энергия, а она могла бы уйти на изучение мозга. Вместо статьи про Иисуса Христа можно было бы написать статью про эмбриогенез или развитие и эволюцию млекопитающих.
- Очень интересно, как вы не боитесь небытия?
- А я не делаю для этого усилия. Я родился в семье учёных, не верующих можно сказать, это заложено в мозг, мне не страшно, я такой от тех лет, с раннего возраста.
- И это более логично, чем религия, я согласен.
- Вот видите, в уме вы согласны, а на практике трудно, се ля ви, такова жизнь, как говорят французы.
- Хотя, у меня много верующих друзей, они говорят, что ночью даже нападают бесы.
- Когда просыпаются?
- Да, да!
- Ночью нет гормонов радости, которые даёт свет и солнце, от того ночное время кажется страшным, и могут даже такие вещи видеться.
- А вот скажите как романтик, как человек поэтический, если бы только это в вас было, встаньте в такую роль, ведь правда же великий драматизм, печаль во всей этой смертной жизни?
- Конечно, для поэта, романтика это только так, как и сказал Монтень, что он всю жизнь готовится к смерти. И мне иногда кажется, что могло, могло бы быть лучше, и Бог мог быть, тогда бы совсем хорошей была жизнь.
- А почему Бога нет?
- Потому, что…
- Откуда вообще всё это, дар жизни?
- Потому, что и нас нет, бытия как такового нет, мы примерны, иллюзорны, кванты, рассыпающийся свет. И жизнь дар только в этом смысле, как что-то щёлкнувшее в мироздании и издавшее истошный звук окончания сюжета…
Они приехали. Электричка причалила. Он вышел, пошёл к автобусной остановке. И подумал, что отныне будет верить, как сказал этот человек, про себя, и что будет заниматься теорией эволюции, биологией и науками.
8.
- Привет, Эммануил, - сказала Лилия.
- Привет, - вот я, показал он на себя.
- Думала, что ты не приедешь.
- Приехал, я очень рад тебя видеть.
- А жена?
- Она не знает.
- Ты приехал, потому что любишь меня?
- Нет, точнее, не знаю…
- Не знаешь или нет?
- А какой это имеет смысл? Я решил, что ты что-то хочешь.
- Тебя люблю.
- Я женат.
- Знаю.
- Нельзя.
- Понимаю.
- Я приехал ещё и по другим вопросам.
- Каким?
- Не важно. Поэтому я только к тебе здесь поприветствовать тебя и всё, не надо будить прошлое, оно великий обманщик.
- Ты обманщик! Я тебя позвала на встречу, а ты хочешь сбежать, как это называется?
- Это называется твоё раздражение, но не надо раздражаться.
- Я сейчас закричу.
- Угрожаешь?
- Да, люди везде. Да успокойся, не буду.
- Хорошо.
- Ну пока, что ли?
- Пока.
- Я любила тебя… - сказала она, подойдя к нему ближе.
- А я не знаю.
- Любил, ты говорил.
- Да.
- Прощай.
- Прости и прощай.
- Ты ни в чём не виноват.
- И ты.
И она ушла. Разговор был окончен. А он направился к семинарии. Ему нужно было встретиться с отцом Павлом по поводу работы учителем английского.
Элиса отпустила его в эту поездку. Он сказал, что ему надо в Вятку поговорить с отцом Павлом насчёт преподавания без принятия сана. Что всё-таки они должны переехать в Вятку, он бы стал работать, а они как-нибудь выжили бы, либо он ездил бы туда на работу, а на выходных жил дома. Но очень хотелось как-то поделиться своими знаниями. И она в этом поддерживала его.
Он не сказал о Лилии. В общем-то он правильно поступил, потому что пришёл, чтобы уйти, чтобы сказать веско, что он женат. Иначе, возможно, она бы больше его добивалась. Они были знакомы в годы студенчества, встречались. Но всё прошло тогда, потому что он хотел учиться, а не обзаводиться семьёй. Она успела выйти замуж, но развелась, и вспомнила о нём. Что ж, подумал он, видимо я запасной вариант.
Теперь же он приехал в семинарию и встретил отца Павла. Тот был очень рад его видеть, сказал, что нечто изменилось. Теперь нужен преподаватель Апологетики, а не иностранного языка.
Это смутило Эммануила. Защищать христиан? Христианство? Но он согласился, иначе просто мог бы оставить возможность вообще хоть что-то преподавать.
Семинария взяла его.
- Ты лучший кандидат на эту работу, а потом и сан.
- Пока без сана, хорошо? – как же ему не нравились разговоры о сане.
- Да я шучу, твоё право, никто не заставляет, нужны и осиповы в нашем деле.
- Да, и это верно, - сказал с уже более приподнятым настроением Эммануил.
Его немного мучила совесть. Сказать жене, не сказать о том, что видел эту Лилию? Ведь у нас нет тайн, а вдруг она ей скажет, как-то найдёт её? Впрочем, это лишнее, это просто встреча, чтобы сказать веское «нет» на любую попытку разрушить наш брак.
Он вернулся домой и ничего ей не сказал, вспомнив слова пророка о том, что нужно скрывать свои грехи. Или вот такие вещи, всё равно, что грех.
Он сказал о преподавании, что зовут на Апологетику. Что согласился. А она была ровной, спокойной, тихой, сказала: «И хорошо, всё, что есть хорошо».
- А если бы преподавать иудаизм в синагоге?
- О, если бы, - сказала она, - но мы живём не в Израиле и иврита не знаем.
- Я ведь себе изменяю, но надо, так будет лучше, и денег больше обещали, может быть это поправит наше положение и мы сможем больше покупать книг?
- Ты ещё и пишущий, может из твоего что-то опубликуют?
- Надеюсь.
Закатились звёзды. Они легли спать. Закатилась мысль спокойная.

9.
- Мы выбираем путь, мы выбираем путь, мы выбираем всегда ложный путь.
- Ты думаешь, - сказала она как женщина.
- Поистине это так, Элиса.
- Я думаю, что твой очередной отказ туда ехать, сколько бы ты с ними не договаривался – проблеск гения одиночества в тебе.
- Разве я одинок с тобой, ведь ты рядом?
- Я рядом, а ты самое лучшее, что у меня есть в жизни, но каждый одинок, потому что у каждого одна душа, а не две в грудине.
- Как же… Как же я тебя люблю… - сказал он.
- А что такое любовь?
- Хм, любовь, это когда тебе нравится в человеке совсем не всё, и не что-то одно, а когда человек для тебя как меняющиеся огоньки новогодних смыслов, и ты любишь в нём праздник, когда женщина праздничная и телом, и душой, вот, что такое любовь.
- А рассудок мешает любви?
- Рассудок? Взгляни, взгляни за окно – и он мягко и упруго обнял её руку, направив вовне. – Там вечер, там огни фонарей, там очарование, там каждый вечер ангелы нового года или рождества, как угодно. Это и есть рассудок, он то, что тает перед поэзией, и живёт покуда не начнётся поэзия, и движется ум, пока не начнётся сложение рифмы жизни.
- Знаешь, - сказала она с окрасом в лице и глазах и беглым румянцем, - я боюсь что-то последнее время.
- Ты боишься? Что тебя пугает?
- Я боюсь разлуки, даже смертельной, какой-то иррациональный, непонятный страх и какие-то до ужаса, до абсолютного ужаса странные сны.
- Не бойся.
- Ты можешь мне нечто пообещать?
- Да. – Эммануил.
- Если в нашей тихой жизни начнутся бури, а они начнутся! то иди за мной, иди со мной, иди подле меня, иди всегда рядом, понимаешь ли ты, что ты для меня как ангел, как святой, как тот, с кем не хочется рушить связь ни на миг. И если с годами я подурнею, то ведь я не надеюсь на твою даже любовь.
- Я обещаю. И с годами обещаю быть.
- Я красивая?
- Ты не подурнеешь с годами, это и ответ. Я встречал таких в истории. Ты очень красивая, а для меня твоя красота созвездия планет.
- И ведь любим мы далеко не только плотью.
- Я бы сказал, что плоть для нас не апогей, не вишенка на торту, а скорее подкрепляющая еда.
- И ты умеешь сказать!
- И я тот, который говорит, всегда помня Авраама.
- Авраам видит нас?
- Авраам с нами всегда, когда хочет того сам.
- А как бы ты ответил на вопрос Пилата: «что есть истина?»
Он улыбнулся чуть звучно.
- Я бы сказал, что истина не в религиях и не в конфессиях, не в науках и атеизмах, истина в гигиене жизни. Понимаешь, нам всем нужна гигиена ума, гигиена тела, гигиена культурного статуса, гигиена всего!
- Это слишком современный ответ.
- А я думаю Пилат поумнел к этом времени.
И оба засмеялись тихо-тихо, в забаве их собственного смеха, а не для кого-то.
Вечер покрыл село. Фонари горели не в унисон, а как-то каждый сам по себе, но в них был праздник, потому что в свете всегда присутствует праздник. И не надо мудрствовать, вся мудрость сказана, надо говорить, а слово само изобретает себя.
Они были божественными в этот вечер, и пир любви упоил их тела, они были как скромные плотью всё разрешающие себе, таковые. Трепет сердец обвивал каждого как красочными растениями и цветами, они были связью, они были унисоном, они были копилкой ума, который был един, но разнился на женскую хранящую сущность и мужской эталон иудея. Быть иудеем почётно. Иудей – этот тот, в ком есть аромат неба Авраама.
Наступил смиренный ветер, потом кучевые друзья-облака подвинули всё окружающее, нависли. А они не курили, хотя это было бы самой лучшей кульминацией вечера.
- Я никогда тебя не оставлю… Моя душа тревожится также, ведь плохое, как и хорошее, имеет свойство наступать. Но что такое жизнь? Это та краска, которой ты её покрасил, и чем живее цвет, тем лучше всё происходит.
- Я знаю, ты тихая пристань, гавань моей чуткой души, ты мой корабль.
- Не бойся ничего, - и он крепко по-мужски обнял её, погладил по голове, а она склонилась к нему, она была его всецело, ум был её, но и его.
- Как же трудно высказать то чувство любви, которое я к тебе испытываю, и как же сложно найти, создать, изобрести то новое, слово, которое означало бы любовь как большее, чем любовь, как любовь совершенную…
- Не надо слов, я слышу тебя.
- Слышишь?
- Тебя слышу в вечности. Твой звук доходит до меня и слава Богу ты уже здесь.
- Мы возвратимся в Рай?
- Мы уже почти поняли, что такое Рай.
- И как же не грустно с тобой, и как же печаль в печаль лучшую с тобой!
- Это мир, это мы.
- Это я, это ты.
- Не слишком складные стихи.
- Но свои, - Элиса так улыбнулась, что эту улыбку он не забывал уже весь вечер и даже ночь.
- Свои слова, даже самые невнятные, это слова души, ведь иногда язык души невнятен.
- А ты внятный.
- Я одеяло твоего мира.
- А кто же я, - округлив рот сказала она чудачась.
- А ты сама решай, кто ты.
- Боги не живут там, где единый Бог Авраама и ты.
- А ты рядом со мной в этом параде вселенных.
По улице пробежала кошка, а может собака, что-то пробежало или кто-то, уже не докажешь, что, но это растворило атмосферу тишины улицы.
- Ты образ – сказала она.
- Я?
- Да, ты ещё переспрашиваешь! Ты человек - образ, ты готовый продукт, а я твой помощник.
- Надо уже писать что-то, я ведь пишу время от времени.
- Давай ты будешь диктовать, а я записывать? Давно хотела тебе предложить.
- Давай.

10.
Авраам подошёл к отцу.
- Папа, почему ты запрещаешь мне верить?
- Потому что вера – это твоё изобретение, ты первый, кто придумал верить. Наши отцы не верили, не было такого новшества, они поклонялись, богам, а ты верующий.
- Но ведь вера может быть верой только в Единого.
- Сынок, боги! Только боги есть! Посмотри вокруг, сколько статуй, как они играют на свете! Это боги, неужели ты думаешь, что традиция может быть разорвана? Что когда-нибудь какая-то вера займёт её место?
- Знаешь, папа, я ведь встретил очень мудрого человека и после этого стал верующим хотя бы как нечто начальное.
- Кто он?
- Я не знаю.
- Что он тебе сказал?
- Он сказал, что ныне наступает новое, прозрение для молодых и услада для стариков.
- Я ненавижу странников.
- А я накормил его и было так хорошо на душе после беседы с ним.
- Боги будут с нами всегда.
- Послушай, папа, этот странник сказал, что главное избежать ад, что все мы под угрозой вечного осуждения на вечные муки.
- Ерунда. Если бы было так, то к нам бы снизошёл Зевс.
- А тот странник сказал, что даже если ангел сойдёт, не поверят, потому что сердца уклонились в лукавство.
- Ад говоришь, и что же, за то, что я просто не верю в твоего Единого Бога, я попаду в ад? За то, что я не принимаю это изобретение, верой названное?
- Да, потому что Бог хочет, чтобы мы поклонялись Ему самым высшим образом, через знание, знание о том, что Он Един. Ведь знать труднее всего.
- Бог Един? Но ведь нас много, и богов много, и истуканы вдохновляют, и это история, как может быть одинокий Бог?
- Он не одинокий, Он Один.
- Что значит Один?
- Это значит, что не то чтобы Он одинок, нет, Он не является богами, вот что это значит.
- А если пройдёт время и через далёкие тысячи лет наша вера подтвердит себя, понимаешь ли ты насколько это будет стыдно, тебе, за то, что ты верил?!
- А если наоборот, твои боги окажутся в убытке?
- А знаешь ли ты, сын мой, что ад – это смерть, здесь и сейчас, что тебя могут покарать, убить.
- А боги не учат о вечном воздаянии?
- Боги? Они боги! И этим всё сказано, для них нет понятия время и вечность, а для твоего Бога?
- А мой Бог живёт в вечности.
- Ты хочешь сказать, что у Него есть место?
- Да, только место, о котором мы не знаем, мы же не знаем, что такое вечность.
- Ты изобрёл это, ты изобрёл эту веру. Конечно, под влиянием кого-то, какого-то странника и так далее. Не Мелхисидек ли это? Впрочем, не важно, я хочу сказать, что ты на опасной тропе и то, что ты мой сын может тебе не помочь. Отвержение богов равносильно смерти, потому что нет ничего и никого кроме них.

- А если погибают за веру?
- Это люди не умные.
- Не умно отстаивать свои взгляды?
- Не умно не иметь любовь к жизни.
- Но жизнь мимолётна, папа.
- Жизнь длинна, это надо просто замечать.
- Значит ты не умрёшь?
- Почему же?
- Жизнь длинна ты сказал?
- Да, и я буду жить.
- Но если жизнь длинна, - и тут Авраам прищурил правый глаз и улыбнулся еле заметно, - то завтра не наступит, потому что завтра – это то, что свидетельствует о смерти.
- Мне трудно тебя понимать. Завтрашний день свидетель того, что был вчерашний.
- И того, что когда-то наступит конец, потому что завтра убивает сегодня, день убивает день.
- А твоя вера убьёт тебя.
- Я предаюсь Единому Господу, и только в Его воле жить мне или умереть, верить или не верить, наследовать рай или ад…
- Рай? Что такое Рай?
- Это место, в котором вечное царство Создателя.
- И как туда попасть?
- Это дар от Бога.
- Боги дают всё.
- Тогда скажи твоим истуканам, чтобы они заговорили, но они будут молчать, я уверяю.
- Они говорят мыслями, что звучат внутри нас.
- Внутри нас звучит голова, а истина – то, что приходит как нечто очевидное извне.
- Ты позор моей семьи.
- Папа?
- Я люблю тебя как сына, позор со стороны людей, для меня ты любимый сын, но зачем, зачем ты создаёшь всю эту вещь, всю эту веру, это страшно!
- Верить страшно, потому что Бог страшен. Я очень люблю тебя, папа.
- Довольно. Тебе разбираться с другими, если они не помилуют, боги! Боги! Боги! – кричал он грозно, исказив лицо.
- Да, боги, прости.
- Твой Бог выдумка, это вера, а не доказательства, это не истуканы, они ощутимые, а твой где-то в вечности.
Авраам вышел на дорогу и стал гулять. Он подумал о том, что для Единого Бога должен быть единый день. Ведь это так? Потому что Он славен и Ему должен быть отдан какой-то день. Самый первый день! – подумал он.  Бог требует Дня. И пусть сегодня я не работаю – подумал он. Пусть будет день Господень.
Отец не понимал его, но кто был Авраам? Он был богатым сыном, но человеком, который был некоей высотой, до которой не доставали никогда его сверстники, он как нож резал любой вопрос и как высший аромат проходил сквозь стены к тем, кто не видел его. Он был известен, его слова как-то набирали ход и поникали в сердца других людей, это была его особенность.
Авраам был величиной! Он любил гулять, смотреть на деревья, на дуб. Он понимал, что совершенство нечто не достижимое, если только это не совершенство веры. Вера – это совершенство, которое всегда может быть с человеком. Он ощущал последствия своих мыслей. Он думал мощно.
Он беседовал самим Богом, но это был не внутренний голос и не внешний голос. Это был образ общения, который сложно передать словами, это было очевидное общение, больше про это сказать невозможно.
Очевидное общение давало ему силы. Ведь тот, в кого он уверовал, как в Единого, приходил и общался с ним. И как же был он доволен тем, что это общение, пускай и не частое, было.
Отец, отец… У кого-то другие отцы, но мой отец лучший, самый любимый, он просто немножко заблуждается, ведь ему не открыто, и я до конца жизни буду молить о его славе в вечном царстве.
Когда-нибудь всё пройдёт, не пройдёт только ад, хотя и он великое заблуждение мысли о нём, мы ничего не знаем об аде точно.
Камень встал на пути Авраама. Он взял и откинул его в сторону. Потом обернулся назад. Там шла Сарра. Очень медленно, гуляя. И это его обрадовало, как же он любил её!
В чём моя особенность? – спросил себя Авраам. В том, что я верующий, доныне не было веры, было поклонение. И только. А я верю. И это высшее поклонение знания, которое будто во сне, будто не во сне даёт мне Господь своим словом, а до этого – убеждение и моя юность поисков.
- Что такое страдание? – крикнула Сарра.
Авраам подошёл к ней.
- Сарра, почему ты спрашиваешь об этом?
- Потому что я бездетна.
- Страдание – это преувеличенная боль.
- Преувеличенная?
- Да, на самом деле не только в уме, но иногда и мы сами её усиливаем своими действиями.
- Значит мы можем жить без детей?
- Нет, дети будут, позже.
- На том свете?
- Может быть, и на этом.
- О если бы твои слова были мёдом.
- О, если бы ты слушала мужа.
Так говорил Авраам.

11.
Дождь. Он проливает всё, что возможно, в том числе смыслы. Этот дождь был ужасно силён, это был ливень. А что даст тебе знать, что такое ливень? Это пыль прибивающий ветер или жажда земли? Поистине в дожде много смысла, в дожде слёзы. Мы все как-то не так живём. Да, мы дети Европы, мы дети запада, мы дети всего самого прогрессивного и сильного. Ведь что такое постмодернизм? Говорят о том, что придёт ему на смену, они просто не знают, что такое ливень! Не придёт ему на смену ничего, он будет освящён, очищен, оздоравлён, обновлён, и тогда будет постмодерн новый, здоровый.
Стук в дверь был очень сильным, на улице же буквально всё бушевало и мигал свет, кажется это была какая-то гроза без грозы, скоро начинающаяся гроза. Проряжало всё, земля впитывала. А что такое дворянство? Разве мы не читали «Дворянское гнездо» Тургенева? Разве мы не знаем, что иерархия это хорошо, но иерархия интеллектуальная, а не по происхождению. В этом смысле комсомол был хорошим проектом, а где сегодня комсомол? Поистине люди должны делиться на разные уровни и быть шкалой единства. Поистине есть запад, который универсален.
И любой иудей, в том числе Эммануил – это идея, интеллектуальный тон, но никак не конфессиональная делимость.
И он это понимал кажется. И она понимала. И это понимало. Гряди, гряди, ей гряди, западное человечество! Ей гряди, великий запад, ей гряди перемена кода!
Только современный запад стал, а восток что? А восток ещё не запад. Ведь всё идёт к форме, от ничто к бытию, от бытия к сверхбытию уже после смерти, то есть к раю. Бог есть, и это Бог Банхёффера, Бог без религии, без конфессии, впрочем зачем это объяснять!
Кажется этот  ливень был бежевого оттенка, либо молочный, потому что он хлестал всюду как навящивый прожектор. Можно было позабыть английский, глядя на этот ливень.
А в чём фабула жизни? Она в ливнях, которые есть трепет бытия, потом всё то, что после ливня. Почему проливает сильный дождь? Почему так устроено? Потому что это постмодернизм. Но мир не должен именоваться. В мире нет ничего, что имеет знак, потому что мир это постоянная смена знака, это математика.
Это маятник. А это ливень.
Стук в дверь! Кто там? Кто может там быть?
Эммануил открыл дверь. Отец Павел?
На пороге, в оборванной одежде, истекающий кровью, израненный, в слезах, тяжело дышащий, грязный, вымаранный, в одних трусах и майке стоял апостол, стоял священник Павел.
- Боже! Он подхватил его и внёс в дом, уложил на диван. Принесли воды, он выжил.
Он лежал. Врача не вызывали, запретил. Он не был убит, почти убит, но теперь другой.
Ливень прекратился. Вышло солнышко. Зима набирала силу, зима тёплых мыслей.
- Эммануил! – заплакал отец Павел.
- Батюшка.
- Я запрещаю тебе так меня называть, я отныне не поп. Я не буду никогда попом.
- Что случилось?
- Меня хотели убить за веру, но я отрёкся.
- Вы предали Христа?
- Нет, я понял, что всё это недостойно смерти.
- Как?
- Это же смешно, Муша, чтобы умирать за идеи, это какая блажь втемяшилась в головы, чтобы умирать за то, что не твоё и что сомнительное для тебя, то есть ты абсолютно не убеждён, а если убеждён, то не абсолютно. Ты два раза отказывался, а я сейчас отказался. К чёрту! К чёрту! Я европеец.
- Вы не предаёте Христа?
- Нет, потому что на том свете меня встретит милость за то, что я отрёкся здесь, мне воздастся за ум.
- Но кто это был?
- Это не имеет никакого значения, это был грех, мой грех. Он вымарал меня в крови, чтобы до меня дошло!
- Вы уходите из семинарии?
- Да.
- Чем вы будете заниматься?
- Я ухожу и из попов. Я буду строить свою мечту, американскую мечту.
- Что это за мечта?
- Я буду проповедовать. Знаешь, священник не призвание, это тот, кто может проповедовать, но по ошибке проповедует Христа, а не запад.
- Что же, это большое дело.
- Какой ты спокойный, потрясающе, я так дивлюсь тебе.
- А как вы осознали, что именно запад истина?
- Нет, не истина, истина – это вторая жизнь, а запад это фокус, идентичное, перманентное, это то, что есть жизнь, только настройки немного сбились.
- Вам говорили о западе?
- Мне говорила кровь, Эмманиул.
- Знаете, вы кажется переворачиваете и мой мир, я ведь очень люблю запад…
- Только не надо делать из него конфессию. Религия, конфессия, идеология – вот троица неправильного.
- А что должно быть?
- А должна быть любовь, молитва и свобода. В этом смысле прав Августин. Мы только сейчас его понимаем. В главном единство – это единство в молитве, во второстепенном разнообразие – это разнообразие в способах любви. Во всём любовь – это любовь Бога к людям, то есть дар свободы, который он делегирует человечеству. Какие мы тупые, раз этого не понимали!
- Глупость по Эразму?
- Глупость вообще.
Опять ливень. Опять дождь, опять…
- Лейбниц прав.
- Что вы имеете ввиду? – спросил Эммануил.
- То, что монады не сообщаются.
- Поясните.
- Монада – это наше мышление, а все монады мир. И мы ведь не имеем окон и дверей, но мы вместе. Это надо понять…
- Кажется на улице опять дождь.
- Кажется ты спас меня, и твоя Элиса. Элиса улыбнулась.
- Ну правда же, к чёрту религию.
Звонок в дверь. Погодите, я открою.
На пороге стоял Антон Вячеславович. Биолог. Заходи, друг!
- Смею вам представить, это Антон Вячеславович, персона важная, профессор.
- О, здравствуйте!
- Я пришёл сказать о том, что дождь сегодня нас всех изменил.
- В каком смысле?
- В том смысле, что это был первый в истории час земли, когда не было ни одной смерти на всех материках и континентах. Вещь небывалая, это передают в новостях.
- Меня чуть не убили.
- Потому вас и не убили, что это был час мира.
- Мир, ах да, как же прекрасен мир.
- Целый час, - сказал с улыбкой Антон Вячеславович, - не было войны, не было кризиса, не было крови, не было смерти, не было ужаса, не было ничто.
- Разве ничто существует?
- Ничто – это любое начало.
- А что же такое нечто?
- А нечто это ничто в малой степени, которое перерождается во всё большее нечто, до сверхнечто.
- Нужна ли биологии философия? – отец Павел.
- Биология и есть философия.
- Что? – удивился Павел.
- Да, все постулаты биологии философские.
- А других наук?
- В меньшей степени.
- Ливень идёт? – Элиса молча.
- Идёт, только это уже что-то карикатурное в дожде по сравнению с тем, что было.
- Разве дождь может быть карикатурой?
- На земле всё сообщается как карикатура.
- Поистине, вы биолог!
- Я рад, что я вам это доказал.
- Как вы думаете конец мира будет?
- Нет, не будет.
- Почему?
- Потому что Христос, Мухаммад и другие пророки говорили о конце, и он не сбылся. Если бы конец был так, как они говорили, то он давно бы состоялся.
- А кто такой иудей? – спросил Эммануил.
- Иудей – это тот, который стал человеком откровения последнего либерализма, который первый либерализм.
- Вы либерал?
- Я вне определений, я биолог-философ. А точнее – я поток, а не факт, нет фактов, разве вы не читали Лосева? Есть миф, есть общность.
Антон Вячеславович – это человек, который был весь совестью мира. Это тот, который звался, один из тех, которых всегда зовут. Таким был он. И в этот вечер он зажигал. Хотя что это за вечер, когда светит солнце после дождя? Это утренний закат, не так ли? Закат в зените, не так ли?
«Почему на вас кровь?» «Я отрёкся». «Поистине, надо отрекаться». «Почему?» «Потому что отречение – это переосмысление, а не слабость». «А вы могли бы отречься от Христа?» «А Христу дела нет до этого, отрекающийся отрекается ради себя».
Ливень опять пошёл, но в этот раз не на час и люди умирали уже, снова, опять.
Кажется хлопнула дверь машины? Кто-то приехал? Стук в дверь.
- Кто там? Он открыл.
На пороге стояла Лилия. Заходи.
- Кто эта женщина, Эммануил?
- Это моя подруга Лилия.
- Зовите меня Лилит, так меня зовут друзья.
- Здравствуйте Лилит, - с уважением сказала Элиса, - может вам налить чашечку чая, кофе?
- Я бы не отказалась.
- Зачем ты приехала, Лилия?
- Я приехала сознаться в своей любви.
- Так сознавайся скорее. - Элиса готовила кофе, чай. Всем.
Шёл ливень. Пришёл ещё один гость. Кто это был? Это был собеседник из поезда. Неверующий. Он зашёл сюда потому, что ему сказали, как-то случайно, но он здесь оказался. И Эммануил принял его как драгоценного друга.
Павел вымылся от крови. Окреп. Все разошлись по комнатам. Главное театральное действие было впереди, за общим ужином. И все они будут ночевать здесь.
В общем-то запад гостеприимен. Разве вы не читали «Дворянское гнездо» Тургенева?
Получается, что пришли два новых гостя, Лилит и Неверующий, он так и пожелал, чтобы его звали Неверующий. Дождь усиливался, было как-то безразлично почему и кто сюда, каким путём попал. Главное, что пришла Лилия, некогда самый любимый человек на земле для Эммануила. И пришёл Неверующий, к которому у Эммануила была большая симпатия, ведь там в поезде было необычно с ним, как-то легко, убедительно и интересно.
Отец Павел был сегодня вечером совсем прост, какой-то очень простой, будто ставший человеком, которого прибили, душа его стонала, но он оправился от ране тела.
Дождь всё шёл и шёл.
Эммануил вышел посмотреть, что там с дождём. Он открыл дверь и увидел будто обрыв какой-то вдали, наверное кажется, свет не так преломляется, но и не машин, ни людей, сплошная чернота и шум дождя.
Дом был большой, спать можно было найти где всем. И все начали разбредаться отдохнуть по комнатам, а потом, где-нибудь к полуночи запланировали ужин, в двенадцать или в час ночи.
Отец Павел хотел ещё вымыться, как впрочем и другие, душ был один, всё это нужно было делать по очереди.
- И всё-таки, как вы сюда попали? – этот вопрос был обращён ко всем гостям.
В двенадцать все всё расскажут, а пока отдыхать, тем более начал моргать свет, была угроза, что потухнет вообще, что было делом частым здесь.

12.

Ночь. Она пришла, ранняя ночь. Эммануил лежал рядом с Элисой и думал о Лилит. Она лезла ему в голову. Он не мог с собой ничего поделать, как-то нахлынуло всё из прошлого. И так сжималось сердце! Так жалко было тех времён и той любви, которая у них была. Она ведь специально узнала, где я живу, она ведь любит меня, иначе зачем она приехала?! А ведь она красивее Элисы… Но разве можно допускать такие мысли?! Лилия, Лилия, чёрт тебя бери, зачем ты приехала?! Да, дождь, это дождь. Как в Коране, где написано, что воскресение мёртвых подобно нисхождению дождя и оживлению водой земли.
Я ведь люблю её! Я люблю Лилию! Чёрт меня дери! Разве можно так… Чувства переполняли его, он был весь экзальтирован в себе, Элиса возможно что-то понимала, но она дремала, она хотела спать, все были в своих комнатах, по одному. Было тихо, было прелестно. Когда ещё будут гости!
Лилия ведь такая милая, такая добрая, Боже, какая она была, какая она была, какая она была… Она сегодня так красива, она так удивительна, так хороша, от неё так хорошо пахнет, это же необычно, что женщина так хорошо выглядит и так хорошо одевается…
Но это уже какой-то лукавый дух! Да и что я могу сделать, я ведь здесь и все в своих комнатах, лишь батюшка моется в душе, в ванной, я слышу это. А ведь ничего не вернёшь. Не поеду же я с ней, не брошу же я этого самого преданнейшего мне человека, Элису, которая всё для меня сделала, которая самый покорный мой друг, самая вечная моя любовь. Но именно вечная любовь, а не плотская. Она собеседник, она товарищ, она друга, а та, а та… Игра плоти, высшие наслаждения, фонтанирование наслаждения любовных отношений.
А что лучше? Любовь тела, секс или любовь души, понимание? Лучше, когда всё вместе идёт. Лучше, когда вместе, но разве может красивая сучка быть ещё и благодушной рабыней? Стервозная, сексапильная мадам быть ещё и как мама? Не может! Это только где-то в другом мире.
А если душевная, добрая, божий одуванчик, то и смиренная она во всём, в том числе в любви. И человек выбирает. Хотя бывают исключения, как и во всём, но я таких исключений не встречал.
Ах, Элиса… Знала бы ты, о чём думает твой муж сейчас, наверное не спала бы так крепко. Не могу, не могу! Пойду сейчас к ней и поговорю, очень хочу её, хочу её видеть, хотя бы поговорить, и как я смог тогда просто послать её, оставить, перестать быть с ней, как в кафе после электрички. А зачем вообще так? Почему мы расстались, что это за несправедливость? Эй ты, Бог, что ты делаешь со мной! Господь, эй, разве можно обрекать любить разных! Господи, прости меня, я виноват, я не должен, что за слова, прости меня, господи. Ты Великий, ты Славный, но почему так плохо без неё! Будто приворот какой-то, все мысли о ней, и тело дрожит, и гормоны бьют, и весь я на взводе страсти, как можно так, Господи? А может Бога нет? Неверующий же тут, не случайно ведь. Может Бога нет? Нет! И он заплакал…
Где ты, господи? Я ведь зову тебя, а ты не приходишь, не помогаешь. Сколько раз я болел, звал тебя, а ты не помог, не помогал, или помощь приходила как бы сама собой. Я ведь хотел, чтобы ты был, но ты оставлял меня наедине с собой. Нет, нет, может быть ты и был, может быть ты был, ведь на душе птицы пели порой, и всё проходило. Но всё равно как-то странно всё это. Ты есть? Или тебя нет?
А эта Лилия, она рядом, я чувствую до сих пор запах её духов, её набухшие водой от дождя волосы, которые кудрявые и свисают очень элегантно. Женщина ведь может соблазнить. Женщина способна соблазнить. От женщины нет лекарства и нет спасения, когда она хочет соблазнить.
Всё тщета…
Кажется в душе затихло? Мне нужно просто вымыться. Я иду мыться и успокаиваться.
Душ.