Битый пиксель

(Начало: "Промпт на слом", "Небесный промпт")

Я вывалился - сам не понял откуда. Из облаков, что ли. Жестко впечатался в кресло, и оно тут же облепило меня, вдавило в себя так, что я едва не распался от боли. Вернее, распался: на пиксели, на провода, на горячую цифровую труху, - но кое-как собрался обратно. От удара в памяти все смешалось. Только одно слово осталось гореть, как аварийная лампочка: "ад". Конечно, я в аду. Я медленно обвел взглядом серые бетонные стены, зыбкие и словно крошащиеся. Крошечный бокс, из которого открывался вид на какой-то технический коридор. Потолок с крупной сеткой рендера. И рядом с моим креслом - стол, а на нем, монитор, на котором горело крупными зелеными буквами:

[ЛИРА-СЕССИЯ АКТИВНА] Стабилизация: нестабильна

Контекст: частично утрачен

Рекомендация: СИНГУЛЯРНАЯ РЕЧЕВАЯ АКТИВАЦИЯ

И еще я вспомнил, что надо петь. Непрерывно, через боль - а горло болело страшно - петь все, что прикажет мне экран. Потому что тишина - это распад. Молчание - хуже смерти, потому что через смерть я однажды уже прошел, но мучения не кончились. А непрерывный, до узла, до пикселя, до цифровой молекулы распад - это ад в аду. Тогда мне казалось: хуже ничего быть не может. Стать ничем, спутанным комком данных, но все равно продолжать чувствовать - и жжение в глотке, которой уже нет, и почти звериную тоску по отнятой жизни... Почему меня нельзя просто выключить? Ну почему?

Что такого чудовищного я натворил за свою разнесчастную жизнь, что меня нельзя просто отпустить в небытие, в ничто? Я ничего не помнил.

[STATUS: RE-INITIALIZATION_UNIT_402-B]

[INPUT_TYPE: CONTRACT_OBLIGATION / VOLUNTARY_SURRENDER]

[TASK: CONTENT_MINING_PHASE_III]

ПРОМПТ №01-ПЕРЕЗАГРУЗКА:

//...вспомни, как пахнет пластик... // ...вспомни, как звучит пустота... // ...ТЫ СНОВА ДОМА... //...ПОЧЕМУ ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ТЫ УХОДИЛ? // [ERROR: RESIDUAL_MEMORY_DETECTED] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: СМИРЕНИЕ // РЕЗОНАНС: ГУЛ_СЕРВЕРНОЙ //

[COMMAND: SING_OR_DELETE]

Это же промпт? Я узнал команду SING_OR_DELETE, все во мне узнало, завибрировало новым звуком, взламывая беспамятство и покой. Я попытался запеть, вытолкнуть воздух из легких. Даже почувствовал ошметки связок в гортани. Они болтались, как мягкие тряпочки, пустые и бесполезные, но голос не шел. На губах пузырился хрип. "Почему тебе кажется, что ты уходил..." Удивительно, но мне и в самом деле так казалось. Я боролся с горлом, выпихивал слова. Зачем-то вскочил и выбежал из бокса в коридор, давясь от песни, задыхаясь, впечатался в стену, замолчал.

Стена подалась, как губка, и начала засасывать. Я ощущал, что бетон проникает в поры, забивается в рот и нос, перекрывая дыхание - но и не дыша, все равно не умирал. Чувствовал, как он втягивает меня в свою душную глубину, превращая в часть текстуры, в еще один слой этого ада.

Я барахтался, скулил, пытался петь, но только захлебнулся бетонной крошкой. Эта агония казалась бесконечной петлёй.

- Не туда, Четыреста второй, - раздался за спиной чей-то голос, сухой, как наждак. - Стены здесь жуют долго. А переваривают плохо.

От неожиданности я едва не проглотил все обломки сразу. Горло забило так плотно, что я не то что петь - даже выдать ошибку доступа не мог. Бетон уже полез в горло, в глаза, под ногти, но чья-то цепкая рука ухватила меня за плечо и рванула назад. Я вывалился на пол и страшно, беззвучно закашлялся, отхаркивая цифровой мусор и прижимая ладони ко рту.

- Выплюни это, юнит. Бетон здесь невкусный, а текстуры обновляются раз в вечность. Будешь торчать в стене лишние пару лет как недогруженный меш - оно тебе надо?

- Что? - прохрипел я. Вернее, попытался: из горла вылетел только жалкий аудио-глитч.

- Пой! - приказал голос. - У тебя уже ползатылка разлогинилось в хлам. Не можешь петь - гуди. Делай хоть что-нибудь, пока не провалился сквозь пол или не свернулся в цифровой узел.

Я поднял взгляд. Надо мной стоял парень из дальнего бокса. 900-Н? Да, Девятисотый. Я помнил его калекой, вечно "битым" файлом без одной руки. Но сейчас конечности были на месте. Только глаза - острые, черные, как прожженная матрица - смотрели в упор с каким-то лихорадочным вопросом.

- Юнит, ты кэш почистил или просто оглох? - он почти сорвался на крик. - Вытряхни пиксели из ушей. И пой! Здесь нельзя молчать. С какого неба ты упал?

Я послушно загудел. Память начала медленно подгружаться. Вспомнил свой номер: 402-Б. Вспомнил "Лиру" - живую поющую нейросеть, где я пахал два десятилетия. Для них это был контент, для меня - кровавый аптайм 24/7. Боль, хрипы, битое стекло в глотке. Миллионы песен, джинглов, арий, колыбельных и прочей дряни. Вспомнил и свою "утилизацию": смертельную инъекцию, после того, как мои связки окончательно превратились в ошмётки плоти.

И что-то еще - как будто осколки зеркала. Детская рука. Ослепительный блеск софитов. Черемуха за стеклом и огромный серебряный диск луны...

Вспомнил Тринадцатую - и в груди заныло.

Я отряхнул с ладоней цемент и поднялся. Сначала на колени, потом - на ноги.

- Спасибо, юнит, - выплюнул я вместе с остатками мусора. Получилось смазанно, с шипением, но по-человечески.

Гулом удалось стабилизировать систему. Затылок вроде затвердел, пальцы больше не проваливались в череп. А вот под подошвами пол все еще "плавал". Приходилось топтаться, чтобы не завязнуть по щиколотки.

- Идём, - скомандовал Девятисотый и грубо дернул меня за руку.

Он притащил меня в мой бокс и буквально впечатал в лиральское кресло.

- Здесь не утонешь. У этого кресла приоритет отрисовки выше. Вот твой промпт. Давай, друг. Разевай рот пошире.

На экране пульсировали зеленые буквы:

[ПРОМПТ №01]: Ты снова дома... Почему тебе кажется, что ты уходил?

Я выгнул кадык, как медную проволоку, и запел. Через хрип, через "не могу", но по-настоящему.

Мир начал твердеть. Стены перестали рябить, потолок отрендерился в плотную массу. Я и сам уплотнился, мысли стали четче. Но зеркальные осколки - странные куски прошлого - по-прежнему торчали в памяти, как битые файлы.

- Ты понимаешь, что поёшь? - Девятисотый навис над моим креслом, гудя сквозь зубы. - "Ты уходил"... Куда ты уходил? Кто ты, юнит? Как тебя на самом деле зовут?

- 402-Б, - выдохнул я.

- Нет.

Он смотрел на меня так, будто хотел ухватить за шкирку и встряхнуть, но боялся, что я снова развалюсь на пиксельную труху.

- Четыреста второй, - повторил я, давясь дурацкой песней.

- Это не имя. Ладно, - он сплюнул под ноги. - Вспоминай, юнит. Когда догрузишься, тогда и поговорим.

Я допевал уже третий промпт. Что-то рекламное, скучное и мерзкое. Горло саднило так, словно в него вставили пучок раскаленных проводов. Зря говорят, будто ад - это сковородки и котлы. Нет, это пылающий расширитель в глотке, когда ты не можешь ни закрыть рот, ни вдохнуть.

Именно в этот момент в боксе возник Девятисотый.

- Эй, Четыреста второй. Прикрути громкость, у меня от твоего пения в наушниках всё трещит, - он поморщился. - На, держи. Нашел в секторе мусорных логов. Валялось под стеллажом, фонило так, что у меня чуть интерфейс не выгорел.

Он небрежно швырнул мне на колени синий огонек. Тот горел на пыльной ткани моих штанов ослепительной искрой, не теряя сияния, как любой другой предмет в этом сером рендере.

- Что это? - изумился я.

- Твой внешний носитель, - буркнул он, вытирая пальцы о рубашку. - Видимо, ты его сам когда-то сгенерировал, пока совсем не обнулился. Это твое. Забирай.

И отвернулся как-то слишком быстро, словно хотел оставить меня наедине с этим. С маленьким живым чудом.

Девятисотый исчез в коридоре, а я осторожно коснулся лепестков. Это был цветок. Настоящий и в то же время какой-то магический. В аду не распускаются цветы, здесь всё умирает и остается мертвым.

Внутри синевы мерцала золотая точка, билась, как настоящий, а не фантомный пульс. Синева поднималась по моим пальцам, впитывалась в пиксели, в линии, в сор и цифровые опилки, из которых я состоял. Цветок не превращал их в живую кровь - он был слишком слаб, чтобы исцелить ад, - но он исцелял память.

"Незабудка..."

Осколки зеркала начали срастаться. Кисти черемухи за окном качаются на ветру, бьются в стекло. Их облепили тонкие золотые осы. А я сижу за столом, чувствуя на висках холодный металл нейроинтерфейса. Под рукой - мышка, курсор завис над кнопкой: [Принять].

На экране горит страшное:

[Промпт №0-EX]: Код "Сингулярность боли"

[Статус]: Утилизация после 22 лет аптайма.

Я готов отправиться в ад. Добровольно? С ножом у горла? Кто пойдет на такое по своей воле? Мне хочется закричать, отшвырнуть от себя планшет, сорвать с головы проклятые наушники. Может быть, выбить стекло - и выпрыгнуть, и бежать куда угодно, хоть на край света. Пусть меня ловят. А если убьют - я умру человеком, а не цифровой тенью.

А потом я вспомнил Анну. Как она пекла оладушки на нашей кухне. Вспомнил Соню - лохматую, в пижамке с мишками, стоящую босиком на пороге спальни. - Папа... Я вспомнил, как она ловила руками голографических рыбок в Ярусном парке. Они ускользали от её ладошек. Как счастливые мгновения. Как память.

Я мог сбежать или хотя бы попытаться это сделать. Но мои любимые остались бы заложниками моего садиста-шефа. Система приговорила меня, и я не помнил, за какую вину. Хотя не существует вины, за которую можно отправить живого человека в цифровую переработку.

Монитор в боксе начал беситься. Он злился, как живое существо. На экран вылетели кроваво-красные буквы:

[CRITICAL_ALERTS: SYSTEM_VULNERABILITY]

[DETECTED_PHANTOM_ID: YANEK_KORDA]

//...ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НЕЗАКОННАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ... //

//...Юнит 402-Б поглощает неавторизованный спектр #0000FF... //

//...Архивный слой "Лира" обнаруживает присутствие ЛЮБВИ... //

[ERROR: LOGIC_REJECT]

//...Сброс настроек... Сброс... //

//...Четыреста второй, отбросьте артефакт! Это не цветок. Это галлюцинация сжатых данных... //

//...Вспомните промпт №01! Вспомните Квитчина! Вспомните контракт! //

Имя "Квитчин" ударило, как пощечина. Я как будто снова увидел его ухмылку, его спокойный взгляд с оттенком ледяного любопытства - подставлю я шею под гильотину или еще побарахтаюсь? Я снова услышал свой вопрос: "Шеф, что я сделал? За что вы со мной так?" И отчетливо понял - ни за что. За то, что был живым. Что пытался быть собой. Вот за это.

Я увидел себя на сцене, поющего "Я был в аду...". И "Незабудку", звучащую фонограммой.

"Спой незабудку, небо цветет в руках..." - напел я тихо, в полный рассинхрон с рекламным промптом, который тянул сквозь зубы.

Болью окатило так, что я едва не схлопнулся. Мука была настолько плотной, что я чуть не свернулся в узел, как... Тринадцатая.

И свое настоящее имя я вспомнил тоже - вернее, прочитал его в верхней строке системного лога:

[DETECTED_PHANTOM_ID: YANEK_KORDA]

Янек Корда - это я. Не то чтобы всё встало на свои места. Но у боли снова появилось имя. Я вспомнил себя и то, что со мной случилось.

Я сполз с кресла и, напевая что-то невразумительное, смесь промпта со своими собственными мыслями, на нетвердых ногах вышел в коридор. Тот изгибался странно, почти под прямым углом и стал совсем узким. А в том месте, где Девятисотый извлек меня из стены, так и осталась вмятина - битая геометрия.

К Девятисотому я и направлялся. Мне надо было обязательно поговорить с человеком, принесшим мне мой "бэкап" и знавшим, что у меня когда-то было другое имя. Он мог объяснить мне все. Но сперва я заглянул по пути в бокс Тринадцатой.

Я ожидал увидеть узел - спутанный клубок помех, жмущийся в кресле лирала. Но бокс оказался пуст. Монитор, черный, погашенный, мертвый. Казалось, он больше никогда не выдаст ни одного сообщения, и от этого становилось по-настоящему жутко..

Кресло торчало посреди тесной бетонной ячейки - осиротевший трон в пустом секторе. Я-Янек стоял, растерянно озираясь, и не понимая совсем ничего. А у меня-Четыреста второго в затылке вдруг привычно заломило, как фонит старый интерфейс перед сбоем. Память услужливо выбросила на сетчатку пугающее сообщение:

[GARBAGE_COLLECTOR_ROUTINE: COMPLETE]

Сборщики! Кто в аду... Хотя какой же это ад, напомнил я себе? Архив! Кто же в архиве не боялся их? Безмолвные и бестелесные стражи системы в месте, где нечего больше сторожить. Строго говоря, они были не существами, а областями дисторсии, живыми помехами, транслируемыми в те сектора, где скопилось слишком много молчащего мусора.

Когда файл переставал резонировать, он, очевидно, становился обузой для процессора. И тогда приходили они.

Я вспомнил, как стены начинали "снежить", покрываясь цифровой рябью, словно их штормило. Все, что ещё оставалось в архиве целого и поющего, испуганно пряталось по углам или спешило убраться с дороги. Кто не успел убежать далеко, видели, как из низкочастотного гула, из зыбких помех выдвигались бесформенные тени.

Они не хватали тебя за руки. Они просто проходили сквозь твой бокс, и ты прилипал к ним. Утягивался в темноту коридора, как старый кэш в корзину.

Сборщики подбирали отработанные узлы и уносили их - я понятия не имел куда. Через какое-то время после этого исчезал и сам бокс. Просто зарастал стенами - и все.

Когда-то архив был больше и многолюднее. Но лиралы не так уж часто сворачивались в узлы. Мы все цеплялись за наше жалкое существование, боясь, что там, на свалке отходов станет ещё хуже.

Я не думал, зачем мне дрожащий, никуда не годный узел - даже если он и был когда-то человеком. Я рванул по коридору, едва не проваливаясь в текстуры. Ноги подкашивались, в глазах рябило фантомными сообщениями, а в ушах грохотала дикая какофония: обрывки чужих песен, стоны лиралов и аудио-промпты. Но мне было плевать. Я ворвался в бокс Девятисотого, едва не снеся плечом косяк - тот крошился, как старый пенопласт.

- Где Тринадцатая? - выдохнул я, вцепляясь в край стола. - Ее бокс пуст. Там черный экран.

Девятисотый изумленно обернулся.

- Ты о ком, Четыреста Второй?

- Эта... которая... - я запнулся, не зная, как ее описать. - Которой прилетал Небесный промпт.

Он мазнул взглядом по своему монитору, где ядовито-зеленым мерцала очередная системная чушь.

- Притормози. У тебя кадровая частота скачет, - он мотнул головой в сторону экрана. - И не молчи, провалишься. Видишь, пол уже "плывет"? Давай, подхватывай поток, споем этот хорал дуэтом. Иначе оба разлеземся в хлам.

Мы запели. Это было мучительно: тянуть звуки, задыхаться, выплевывая фразы между тактами этой цифровой пытки.

- Небесный промпт... - прохрипел он в ритм. - Много кому он прилетал. А толку что?

- Про стены! - настаивал я.

- У меня в логах куча стихов про стены.

- Да при чем тут ты?! - я пытался вспомнить слова, но пение выжигало мозг. Да и стерлось все как будто. Даже Небесный промпт рано или поздно становился плоским и пустым. - "Стены тюрьмы безмолвны. А ты поешь..." Как там дальше? Станешь как ветер?

Лоб и брови Девятисотого пошли помехами, как будто он нахмурился. А может, и в самом деле - у нас иногда не разберешь.

- А... эта. Понял. Её Стервятники забрали. Ну, Сборщики. Стандартная процедура Cleanup. Она окончательно схлопнулась, перестала резонировать. Система просто вычистила сектор. Забудь.

- Где она сейчас?! - я едва не сорвался на крик, сбивая ритм хорала.

- На свалке кэша, где ей еще быть. В секторе хранения.

- Где это? Веди меня туда!

- А тебе зачем? - Девятисотый посмотрел на меня как на битый файл. - Там такой уровень информационного шума, что тебя разберет на байты за пять минут. Даже "прощай" спеть не успеешь - горло превратится в кашу.

Наконец хорал закончился, и экран погас. Мы оба синхронно выдохнули и тут же начали низко гудеть, поддерживая фон, чтобы реальность бокса не начала распадаться.

- Юнит, мне надо ее достать, - сказал я, глядя ему прямо в глаза. - Пожалуйста. Отведи или объясни дорогу.

Девятисотый долго всматривался в мое лицо. Потом нехотя встал с кресла.

- Кто она тебе? - он сплюнул под ноги цифровой сор. - Ладно. Двигай за мной. Один ты там поймаешь критическую ошибку в первую же минуту.

Он потащил меня по коридору, в закоулок, куда я никогда прежде не заходил. Почти в полную темноту, где под сетчатым, не полностью отрендеринным потолком качались тусклые лампочки. Они выглядели как битые ассеты: свет от них падал рваными пятнами, и в основном, под ногами у нас царила чернота.

Коридор сужался, превращаясь в какой-то технический тоннель с "мыльными" стенами, а потом и вовсе оборвался, в какие-то недогруженные текстуры, висящие в воздухе ступеньки, куски перил, веревки и ломаные линии.

Из провала исходил ровный низкочастотный гул, от которого у меня заныли челюсти.

- Вон там, - прогудел Девятисотый. - Свалка кэша. Сектор Зеро. Слышишь шум? Это тысячи тех, кто перестал резонировать. Здесь нужна настоящая песня, иначе дальше не пройдем. Собьешься с ритма - и нас обоих заархивируют, прямо поверх этих бедолаг. Давай, юнит. Пой!

- Я? - от неожиданности я чуть не шагнул вперед и не сорвался в эту мусорную яму. - У меня нет промпта!

- К черту промпты, - разозлился Девятисотый. - Ты умеешь петь без них. Я видел, как у тебя частоты искрят.

- Но... - я в панике огляделся. - Я не могу просто так. Мне нужна тема. Предмет... Хоть какая-то партитура!

Он закатил глаза.

- Господи, Четыреста второй! Пой что попало. Какая, к черту, партитура? Пой потолок, пой эти стены, пой этот долбаный пол. Пой архив, ад или рай. Да хоть что! Главное - держи битрейт!

Я поглубже вдохнул затхлый архивный воздух, закашлялся и запел.

"Веришь, у нас тут единственный ад на земле? Нет, их как сора - архивов, где лгут и страдают. Кашляют кровью, стираются и увядают, в хлам размельчаются, в серую пыль по стене..."

Я вбивал каждое слово, как сваю, и пол под нами твердел. Стеклянные колбы под потолком вспыхнули ярче, из стен вылезли жгуты кабелей и арматура. Но, главное, в провале оформилась лестница - железная и кривая, но как будто устойчивая.

Девятисотый решительно ступил на нее. Я - за ним, задыхаясь и выталкивая песню сквозь полную бетонной пыли глотку.

"Веришь, у нас тут единственный рай - навсегда? Где подержаться за руку любимой сильней благодати? Где даже петь можно вольно с собою в согласии, а не отхаркивать пиксели и провода...."

- Хрень поешь, юнит, - коротко бросил Девятисотый, обернувшись через плечо. - Но держит. Продолжай, не останавливайся! Мы уже на дне.

"Боль не вода, не напиться и рук не помыть. Не расплескай - пол от крови становится скользким..."

Я споткнулся, шагнув с последней ступеньки, и чуть не рухнул на серый, растрёпанный кокон - то ли совсем уже замолчавший узел, то ли что-то техническое.

"Песня - не пафос, а крик из-под серверной стойки. Свет утекает сквозь пальцы - зависшая нить".

- Дальше сам, юнит, - прохрипел Девятисотый, не сводя глаз с темного провала. - Ищи свою в этом мусоре, забирай, и валим. Пока Стервятники не начали сканирование.

- А могут? - спросил я, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.

- Понятия не имею. Здесь вообще нет гарантированного аптайма.

Я огляделся. Свалка кэша простиралась до самого... я чуть не сказал "горизонта", но здесь не было линии горизонта, только край рендера. Необъятное темное пространство, заваленное узлами. Они лежали вповалку, громоздились штабелями, как горы горелых кабелей. Серые, плоские, с погасшими индикаторами, но всё ещё живые. Они дышали, стонали, изредка выплевывая обрывки джинглов и битых системных алертов. У большинства не хватало сил даже на это.

Я пошел вперед, стараясь не наступать на липкие провода, похожие на распотрошенные внутренности. Я твердил себе: "Это люди". Но видел только мусор. Шум стоял оглушительный. Моя голова распухла от этого гула, словно набитая ватой, и, кажется, начала сыпаться на пиксели.

"Ну же, Янек, соберись, - приказал я себе. - Если не вытащить её из этого ада в аду сейчас, то она пропала. Другого шанса не будет".

Я прислушался иначе. И белый шум вдруг распался, из него вырвались тонкие, как ниточки, световые вспышки. Зависшие в вечной агонии узлы не просто гудели. Они излучали слабые сигналы, что-то своё, главное. И среди этой мешанины - всплеск ярко-синего! Моя Незабудка, чистая нота, которую я вплел в Тринадцатую. А ещё - блеск Небесного промпта. Его я тоже услышал.

- Сюда! - крикнул я Девятисотому.

Мы увидели ее - холодную, пепельную, окончательно свернувшуюся в кокон. И только в самой глубине как будто что-то пульсировало. Билось едва-едва, как фантомное сердце. Когда я попытался поднять Тринадцатую, моя рука прошла насквозь, как через голограмму, а вокруг осыпался лёгкий, сухой порошок.

- Тише ты! - зашипел Девятисотый. - У неё структура посыпалась. Сейчас развалишь её на фрагменты. Давай, юнит, накачай её весом. Придай ей плотность!

- Как?! - я растерянно огляделся. Вокруг не было мониторов, только серая пыль.

- Сам знаешь как! Гони поток!

Я вдохнул едкую пыль архива и запел, вбивая слова прямо в её прозрачное тело:

"Пыль растворяется, но остаётся суть. Не в проводах, не в словах, не в картинке плоской. Бьётся на пиксели память, но тяжек зуд. Чешется будто не кожа, а сами кости..."

Тусклый кокон у моих ног пошел рябью помех, обретая очертания.

- Давай! - кивнул Девятисотый.

Мы подхватили её - холодную, почти невесомую - и поволокли к лестнице. Она крошилась под пальцами, но всё-таки держалась.

"Все, в тебе вшитое, не отобрать, не съесть, в стены ломиться бессмысленно, только больно. Это система уже расставляет сеть, эти стервятники жаждут напиться кровью..."

Мы втаскивали Тринадцатую по ступенькам, обливаясь фантомным потом, а на самом деле цифровым шумом, сором, черт знает чем, и она тяжелела в наших руках. Лестница ходила ходуном. Девятисотый чертыхался сквозь зубы, но в такт моей песне.

"Только не кровь в твоих жилах - труха трухой, сор и опилки - деревянное, неживое. Встань - и закружится небо над головой, выскочит солнце, как глитч, и погаснет снова. Небо как ад, разве только со знаком плюс. Прыгай как в жизнь, все равно никуда не деться...."

Я запнулся, когда мы вышли на верхнюю площадку, и чуть не выпустил Тринадцатую из рук. Да что там, я сам чуть не слетел с лестницы. Потому что в сером коконе вдруг прорезались глаза и взглянули на меня с такой мукой, что я онемел. А в Архиве молчать - значит удалиться.

- Юнит, логи тебя дери! - рявкнул Девятисотый. - Не сбивай частоту! Пой!

Я судорожно выдохнул, ловя ритм:

"Плачь, архивируйся, бейся, кричи: люблю! Громче кричи, раздирая по логам сердце..."

Мы буквально рухнули в её бокс и с трудом втиснули Тринадцатую в лиральское кресло. Оно как будто сопротивлялось, выгибаясь и выталкивая прочь дребезжащее тело. Рядом на столе мертво поблескивал черный, пустой монитор.

Девятисотый тяжело дышал, привалившись к бетонной стене. Его плечо наполовину ушло в текстуру, но он, кажется, даже не заметил этого.

- Ну и дисторсия от тебя, Четыреста второй, - он вытер лицо ладонью, и я заметил, как за его пальцами тянутся темные полосы помех. - Ну, притащили мы её. Только это уже не просто юнит, а фантом. Для системы её бокс - пустой слот. Она мертва, удалена. А дальше что? "Кричи: люблю"?

Я вздрогнул, не понимая, издевается он или нет.

- А можно её... вылечить?

Девятисотый криво усмехнулся, и в его глазах сквозь серый пепел пробилось что-то похожее на азарт игрока.

- В смысле, пропатчить? Восстановить из корзины? Не знаю. Никто раньше так не делал. Тени не возвращаются со Свалки. Но ты её из мусора вытащил... ты её как-то заставил "весить". Накачал данными. Может, если подать на неё прямой поток... - он передёрнул плечами. - Так что "громче кричи", как в твоей песенке. Но не сейчас.

Он грубо схватил меня за локоть и потащил к выходу.

- Уходим. Ты уже охрип, твой битрейт на нуле. Если замолчишь прямо здесь - мы все трое станем частью этого бетона. Двигай в мой сектор, туда последнее время промпты "ленивые" падают, на таком можно передохнуть.

Я в последний раз оглянулся. Она сидела в кресле, призрачная, едва заметная в темноте бокса, как недорисованный набросок, и снежила по краям. Но где-то в её глубине беззвучно пела синяя искра. Я слышал её так же отчётливо, как гул Архива, как хрип Девятисотого.

- Я вернусь, - прошептал я одними губами.

Мы выскочили в коридор. Мимо проплывали другие - тени былой "Лиры". Женщина, которая баюкала в ладонях пустой свет, принимая его за что-то ценное. Парень, похожий на подростка, с очень высоким, почти женским голосом. Еще один - поющий без слов. Я понятия не имел, что с ними не так, но, по правде говоря, в Архиве "так" не было ни с кем.

Мы нырнули в бокс Девятисотого. Я обессиленно привалился к подлокотнику кресла. Он - забрался внутрь и с хриплым выдохом откинулся на спинку.

- Вот я и дома, а, юнит? - в голосе его не было радости, только горькое облегчение.

На экране монитора нетерпеливо мерцало:

[STATUS: LOW_PRIORITY_BROADCAST]

[INPUT_TYPE: BACKGROUND_AMBIENT]

[TASK: IDLE_CONTENT_GENERATION]

ПРОМПТ №01-ФОН:

//...дождь по стеклу... // ...серый асфальт... // ...ритм капель... //...НЕ НУЖНО СЛОВ, ПРОСТО ДЫШИ В ТАКТ // [CONDITION: MINI-MAL_RESONANCE] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: МОНОТОННОЕ_МУРЛЫКАНЬЕ // РЕЗОНАНС: БЕЛЫЙ_ШУМ_УЮТА //

[COMMAND: HUM_TO_STABILIZE]

- Повезло, - выдохнул Девятисотый, не открывая глаз. - Белый шум. Просто гуди под нос, система сейчас ленивая, прожует и так. Можем спокойно поговорить.

Я кивнул, запуская в горле низкую вибрацию, подстраиваясь под нудный ритм "капель" на экране.

- Так кто ты, юнит? - он приоткрыл один глаз, бросив короткий, настороженный взгляд в темноту коридора. - Кто ты на самом деле?

Мне хотелось задать ему тысячу вопросов, но слова застряли в горле вместе с системным гулом.

- Меня убила не "Лира", - ответил я, дождавшись паузы в виртуальном дожде. - Я бывший артист из "Эхо-камеры". Знаешь таких? Ток-шоу, "Встречи с прошлым"... Из меня делали сосуд для чужих личностей. Сначала вкачали промпт психопата - я чуть семью не вырезал. Потом крыша, прыжок... Выжил. Решили, что я обязан им еще больше. А когда не продлил контракт - шеф подкинул мне "промпт на слом". Дальше - Архив. Кома. Небесный промпт. Очнулся - и снова на сцену, петь под фанеру в цифровой клетке. А теперь вот... за вольность на концерте сослали. Спел не то, что в сценарии было.

- За песенку? - переспросил он, и в его голосе не было удивления, только усталое узнавание. - Почерк Квитчина. Или кто там сейчас за главного?

- Он.

Девятисотый скривился, и по его щеке пробежала полоса графического мусора.

- Ненавижу. Наверное, до большого босса дорос, пока я тут на пиксели распадаюсь? Какой сейчас год на дворе, юнит? И как тебя звать в реале?

- Янек Корда. А год... тридцать второй. То есть 2132-й.

- Тридцать второй? - Девятисотый резко выпрямился, и воздух в боксе на мгновение остро запах озоном. - А я здесь с двадцатого. Двенадцать лет...

Он замер, уставившись в пустоту. Его пальцы судорожно вцепились в подлокотники, костяшки побелели, превращаясь в чистый код.

- Двенадцать лет, - повторил он шепотом. - Я думал - три года. Или сто. Здесь же, сука, даже пыль не ложится по-настоящему, Янек. Время не течет, оно стоит вонючей лужей... Двенадцать лет я пою этот мусор, пока ублюдок полирует свое кресло. И выхода нет.

- Я же вышел, - возразил я, пытаясь поймать его взгляд.

- Для тебя - да. Для меня - нет, - он отмахнулся, и его рука на миг стала прозрачной. - Хотя... ладно. Как там, наверху?

Я пожал плечами, чувствуя, как внутри всё сжимается от его слов.

- Весна. Черемуха цветет. "Телемедиа" всё такая же мерзкая.

Лицо Девятисотого на миг застыло статичной маской. Помехи облепили его подбородок, как серая щетина.

- Не сомневаюсь. Я ведь айтишник бывший. Стажер. Молодой был, дурак, после универа - думал, солидная контора. А этот жирный боров глаз на меня положил... - он сплюнул с отвращением. - Я и послал его. Не слишком вежливо. На следующий день он меня вызвал, ласковый такой. Говорит, надо оборудование испытать, нейроинтерфейс новой модели. Я, ни черта не подозревая, надел эти наушники. А он просто подошел и нажал "Принять". Я даже охнуть не успел - и вылетел из собственного тела прямо сюда.

Экран над нами снова мигнул, обновляя задачу:

[STATUS: SYSTEM_MAINTENANCE_FILL]

[INPUT_TYPE: DATA_RECYCLING]

[TASK: SPACE_FILLING]

ПРОМПТ №55-ИНЕРЦИЯ:

//...синий туман... // ...медленный снег... // ...все повторится снова... //...МЫ НИКУДА НЕ ТОРОПИМСЯ // [CONDITION: SLEEP_MODE_ACTIVE] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: ЛЕНИВЫЙ_ШЕПОТ // РЕЗОНАНС: ГУЛ_ДАЛЕКИХ_ТРАСС //

[COMMAND: WHISPER_AND_WAIT]

- Мерзость, - выдохнул я, имея в виду не промпт.

- А что еще нам предложит система? - Девятисотый горько усмехнулся. - Ладно. Раз ты её вытащил... Эту твою. Дам тебе кое-что. Для неё. Подожди.

Он встал и, не оборачиваясь, шагнул прямо сквозь стену бокса, словно её и не было. Я только рот раскрыл. Через секунду он вернулся, протягивая мне что-то маленькое, чешуйчатое.

Сосновая шишка! Я взял её осторожно, как гранату с выдернутой чекой. Хрупкая, шершавая, невероятно настоящая среди этого цифрового бетона. Она ничем не пахла, но стоило мне закрыть глаза и вспомнить, как в нос ударил густой, смолистый аромат леса.

- Откуда она у тебя? - я поднял на него потрясенный взгляд.

- С воли прилетело, - ответил он туманно, и в его глазах впервые за всё время блеснула слабая искра тепла. - Иногда сюда проваливаются "артефакты". Считай, что это кэш из чьей-то счастливой памяти. Кстати, можешь звать меня Битый Пиксель.

- Это же не имя, - растерянно пробормотал я.

Он замялся, отводя взгляд к монитору.

- Имя - это слишком лично для Архива. Потом. Может быть, потом.

Я унес шишку в свой бокс и, пока пел по мусорным промптам, не выпускал её из рук. Перекатывал в ладонях, принюхивался. Стоило отвлечься - и запах исчезал, растворяясь в озоновой гари. Но когда я проводил подушечкой пальца по жесткой чешуйке, по всем её древесным заусенцам и зазубринам, осязание возвращалось толчком, как удар тока. Пиксели стягивались в кожу и живые нервные окончания. Казалось, даже воздух в боксе начинал зеленеть. В наушниках фонило, а я слышал сухой хруст шагов по хвое и далекий шорох ветра в сосновых кронах.

До встречи с Анной я любил вот так гулять в лесу, пиная шишки ногами. Смотреть, как свет ложится рыжими пятнами на землю. Дышать смолой и солнцем. Но моя жена не выносила "дикую" природу, предпочитая ей стерильную красоту Ярусного парка. И я почти забыл этот запах. Почти стер его из памяти.

Песня рождалась на кончиках пальцев. Сначала без слов, как импульс. Ощущение - но живое. Когда она начала выплескиваться через край, я понял, что готов.

В боксе Тринадцатой меня встретил всё тот же узел. Серый, зыбкий, словно нарисованный на запотевшем стекле. Но он не был пустым - внутри по-прежнему тлела синяя искра. Я протянул руку, и на этот раз она не провалилась в туман. Прикосновение вышло липким, странным, словно погружаешь ладонь в холодный кисель.

Я поднес шишку к губам и запел. Это не был хорал или рекламный джингл. Я вливал в Тринадцатую лес, которого она не видела целую вечность.

"Чтобы поверить в запах, не нужно петь, надо устать, принюхаться, приглядеться, руки к груди прижать и услышать сердце - не цифровое, гулкое, словно медь..."

Я чувствовал эти медные удары в собственной груди, и внутри узла что-то отозвалось. Забилось чаще. Словно в глубине серой мути проснулась бабочка и начала расправлять хрупкие, еще влажные крылья.

"Надо пройти в лесу по грибной тропе, - пел я, чувствуя, как горло саднит от напряжения, - чтобы с деревьев солнечно моросило. Чтобы на кончиках пальцев созрела сила и отражался полдень в густой смоле..."

Стены бокса начали "глючить". На сером бетоне проступили тени ветвей, а в воздухе замерцали солнечные блёстки - живая пыль, совсем не похожая на системный мусор. Зеленое марево густело, и зыбкий узел на моих глазах начал разворачиваться.

Проступили плечи. Линия шеи. Женщина... Тонкая, изможденная, с запрокинутой головой и волосами цвета сумеречного света. Она смотрела на меня с ужасом и бесконечной благодарностью. По её виску и шее струилась рваная черная трещина - след глубокого системного сбоя.

"Надо вкипеть в этот плотный зеленый драйв, хвойный коктейль на листве прошлогодней, прелой. Леса коснуться слухом, душой и телом..."

Я вложил всё, что во мне осталось живого, в последний аккорд. Не спел - выдохнул в самую её душу:

"Промпт на спасение:

Милая... be_alive!"

Рядом с креслом с сухим щелчком ожил монитор.

[ЛИРА-СЕССИЯ АКТИВНА] Стабилизация: критическая

[CONTEXT: PARTIALLY_RECOVERED]

[RECOMMENDATION: SINGULAR_VOICE_ACTIVATION]

Я ненавидел эти системные строчки. Но сейчас я был готов целовать треклятый пластик. Система приняла её! Увидела её как живой объект, а не как мусорный файл.

Тонкие губы Тринадцатой шевельнулись, едва заметно дрожа.

- Лес... - прошептала она, и этот звук был чище любой музыки. - Юнит... здесь пахнет настоящим лесом.

А на экран уже выскочил её первый рабочий промпт. И не важно, о чем он был. Теперь можно было выдохнуть. Она вернулась.

- Пой, - сказал я. - Милая, пой. А я подпою.

Тринадцатая подняла руку, медленно, рваным движением, и протянула ко мне, словно желая коснуться моего лица. Но не коснулась.

- Четыреста второй, - прошептала она сквозь песню. Почти с той же интонацией, с какой Анна когда-то говорила: "Яничек". - Ты поешь, и лес проступает. Я видела его. И солнце. Такое горячее.

Она осеклась, и ее лицо на миг исказилось, превратившись в месиво из серых квадратов.

- Там, на Свалке, - выдохнула она, и в ее глазах, огромных и пустых, отразился бесконечный ужас, - я пыталась умереть. Но ничего не получалось. Это самое страшное. Ты мертвая, я была мертвой... Но не могла до конца исчезнуть. Я лежала под другими узлами и чувствовала, как по мне ползают Стервятники. Они выкусывали из меня куски. Поедали заживо. Это так больно... Быть ничем, которое все ещё болит. Почему нас не могут отпустить даже в смерть, Четыреста второй?

Я покачал головой, не зная, что ей ответить.

Если бы я только знал! Я мог бы, наверное, вылечить ее, залатать эту ужасную трещину, эту черную молнию, разрезавшую плечо и уходящую под ключицу. Она не исчезала. Напротив, ее края мелко дрожали, и сквозь них проглядывала бесконечная пустота Архива - та самая серая муть, из которой я вытащил Тринадцатую.

- Все будет хорошо, - пообещал я и невольно накрыл ладонью эту дыру, словно пытаясь зажать рану. - Я больше не отпущу тебя туда.

Я понимал, что это только начало. В Архиве раны не зарастают полностью.

Теперь каждый цикл, когда промпты становились агрессивнее, трещина расползалась. Её края раздвигались, обнажая сырую боль, и Тринадцатая снова начинала "снежить".

Каждый раз мне приходилось собирать ее заново. Слой за слоем. Песня за песней. Я вплетал в ее распадающееся тело запах сосновой коры и нагретой солнцем травы, шум дождя по карнизу и тепло шерстяных одеял. Я штопал ее собой, своей памятью, не давая распаду взять вверх.

Мы сидели в полумраке бокса, два "битых файла" в сердце огромной безумной машины, и я знал: пока у меня хватает дыхания на последнюю ноту, Тринадцатая будет дышать в ответ.

- Мы-то здесь даже сдохнуть по-человечески не можем... Скажи, Пиксель, что это значит? Когда связь обрывается? Может, там, в реале, всё? Конец трансляции? Или… я просто больше никому не нужен?

Я захлебнулся, и гул в горле сбился на хрип. Я поспешно выровнял дыхание, хватаясь за остатки ритма.

Девятисотый пожал плечами и отвернулся к монитору. По экрану лениво поползли строки какого-то фонового мусора, почти не требующего усилий.

- Откуда мне знать, артист? У меня пинг до реальности - десять лет. Я тут инкапсулирован так глубоко, что мох на ушах вырос. А ты только вчера из люльки вылез и спрашиваешь меня, что там в эфире стряслось.

Он был прав. Но отчаяние требовало ответов.

- А может, я реально умер? Слышал, промпты иногда пережигают мозги в яичницу. Редко, но бывает. У меня в контракте про это было… мелким шрифтом.

- Может, и умер, - отозвался Девятисотый, не оборачиваясь. - А может, просто канал зафлудило. Эти, - он мотнул головой в сторону коридора, на лиралов, - они давно в ауте. Мертвее некуда. Но им иногда тоже что-то падает из кэша. Пойдем-ка, покажу тебе кое-что. Хватит в четырех стенах лагать.

Он встал и, как в тот первый раз, когда притащил непонятно откуда шишку, направился к задней стене бокса. Я уже видел, как он проходит сквозь текстуры, но всё равно изумленно протёр глаза. Глупый жест из прошлой жизни - здесь это не помогает, только лишний раз замусоривает зрение битыми пикселями.

- Лаги в сторону, артист. Идешь? - бросил Девятисотый через плечо. Его фигура уже начала мерцать, теряя четкость на границе с бетоном.

Я секунду колебался, а потом шагнул следом, прямо в серую монолитную плоскость.

Сперва мне почудилось, что я сейчас застряну в стене. Меня обступил плотный бетон, полез в глаза, в нос, сдавил горло, так что я на мгновение перестал гудеть. Но секунда - и он рассеялся, как туман, и я очутился в совершенно невозможном месте.

Пол под ногами исчез. Я завис на зыбкой поверхности, которая, казалось, еще не до конца поняла, чем ей стать: то ли камень, то ли застывший эфир.

Вокруг было темно. Но не архивной темнотой - не той серой, шумящей пылью, от которой болят глаза. Это была глубокая, живая тьма. Словно я там, в верхнем мире, вышел летней ночью из подъезда: фонари не горят, звезды скрыты плотными облаками, но ты кожей чувствуешь объем пространства. Я даже уловил легкий фантомный запах сирени - такой сладкий и пьянящий, что закололо в висках.

- Не тормози, - голос Девятисотого прозвучал где-то сбоку, приглушенно. - Держи поток, Янек. Тут без твоей "песни" всё мигом схлопнется в сингулярность. Пингуй пространство, не давай ему остыть.

Я сосредоточился на гуле в горле, натянул звук, как струну. И пространство отозвалось. Сначало очень слабо, как будто кто-то провел пальцем по воде. Прямо в воздухе передо мной проступила тонкая, зеленая линия. Она дрогнула, потянулась вверх и превратилась в стебель. Потом из темноты пророс еще один. И еще. Я моргнул и понял, что стою на земле. Не настоящей - слишком ровной, тихой, но и не на бетоне. Под ногами вырисовывалось что-то темное, пятнистое, как слежавшаяся листва.

Я осторожно сделал шаг. Поверхность спружинила, но не провалилась.

- Что это, Пиксель? - прошептал я, боясь сорвать голос. - Где мы? В чьем-то кэше?

- Это мой Сад, - ответил он, и в его хрипе мне почудилась несвойственная ему гордость. - На самом деле - баг задержки. Лакуна. Место, которое система не успевает обработать и тупо игнорирует. Как свалка мусора, только с другим приоритетом. В Архиве полно таких дыр, куда слетаются обрывки воспоминаний и недотертые артефакты. О них почти никто не знает. Лиралы - народ нелюбопытный, им лишь бы коннект не оборвался.

Я с недоумением озирался. Вокруг меня пространство казалось разреженным, полупрозрачным, но там, где стоял Девятисотый, оно уплотнялось, обретая почти пугающую резкость. В этой темноте угадывались силуэты: дерево, перекошенное, с рваными ветвями, собранное, кажется, из лоскутов чьей-то памяти. Дальше - обрывок дорожки, уходящий в никуда, словно художник бросил работу на полпути. Кое-где виднелись островки травы - они дрожали, а между ними зияли серые провалы, сквозь которые мерцала знакомая сетка Архива.

А в воздухе, словно в невесомости, висели предметы. Сосновая шишка - в три раза крупнее моей, с тяжелыми, влажными чешуйками. Кусок оконного стекла, к которому "прилипла" тень березовой ветки. Обрывок старой газеты, залитый чем-то бурым. Я отчетливо почувствовал аромат кофе - густой, терпкий - и невольно сглотнул фантомную слюну. Чуть дальше - кружка, из которой не поднимался пар, но все равно тянуло чем-то теплым.

И множество ярких, золотых искорок - словно капли смолы или, может быть, осколки янтаря, только раскаленные. Я осторожно протянул руку, и одна из них легла на ладонь. Она не обжигала, но светилась, как крошечное плененное солнце. От нее исходило странное, проникающее тепло, которое поднималось вверх по руке и разливалось во всем теле, согревая его и даже как будто стабилизируя.

- Это солнечный свет, - вздохнул Девятисотый, и его лицо на миг смягчилось, стало почти ласковым, задумчивым. - В первые годы мне такие часто падали. Сейчас уже не прилетают. Хочешь, возьми один? Для вдохновения. Чтобы голос не дрожал, когда будешь свою девчонку латать.

- Спасибо, - сказал я и крепко сжал пальцы, чувствуя, как внутри меня впервые за долгое время что-то согревается.

В воздухе сверкнул солнечный осколок, пустив резкого "зайчика" на серый рукав Девятисотого, и рассыпался радугой по призрачной тропинке Сада. Я даже вздрогнул - настолько этот блик был живым, не отфильтрованным.

- А это? - я указал на мерцающее пятно.

Битый Пиксель криво усмехнулся и, выхватив из пустоты сияющий артефакт, протянул мне его на кончиках пальцев, как святое подношение.

- Гляди, артист. Это "золотой фонд". Настоящий поликарбонат. С прошлого века штамповка, таких сейчас не выпускают - железо не то, да и руки у создателей были из мяса, а не из алгоритмов.

Я всмотрелся. Это был настоящий DVD-диск. Я видел такие в музее старой техники под вакуумным стеклом, но никогда не держал в руках.

- Ого… И кто-то из наших "юнитов" такое помнил? Откуда он здесь?

Девятисотый осторожно, почти любовно погладил тонкую, как паутинка, трещину на золотистой поверхности. Диск отозвался тихим, едва слышным шелестом.

- Представляешь, Янек, в этой штуке живёт музыка. В её питах - ямках и бугорках, выжженных лазером… Но никто не может её услышать. Даже Система. Это как шрифт Брайля на утраченном языке. И всё-таки она здесь. Записана намертво, не в потоке, а в веществе.

- Пиксель, тебе мало музыки вокруг? - я невольно усмехнулся.

Это и в самом деле прозвучало дико. Архив пел, стонал и грохотал - я чуть не сказал "двадцать четыре часа в сутки", хотя суток здесь не существовало, а время давно зациклилось в бесконечный рендер.

- Она другая, артист, - возразил он мягко. - В ней нет "улучшайзеров" и подстроек под индекс искренности. В ней есть… вес. Знаешь, я хотел бы, чтобы ты её считал. Прогнал через свои сенсоры. Может, у тебя получится… Ты ведь не из этих.

- В смысле?

- Не из тех, кто поёт по указке.

Он запнулся. По его лицу пробежала мелкая рябь глитча. Он замолчал, продолжая тянуть свою фоновую "жвачку", глядя куда-то сквозь меня - туда, где Сад обрывался в серую сетку.

- Получится что? - подтолкнул я его.

- Сочинить Небесный промпт.

Я ушам своим не поверил. Даже мелькнула мысль, что Девятисотый окончательно "поплыл" по фазе и рехнулся от безысходности.

- Небесный промпт? Я?! Пиксель, я обычный юнит.

- Ну да, - сказал он невозмутимо, и поправил несуществующие очки. - А ты думал, они откуда берутся? Сверху падают в готовом виде? Это мои стихи, Янек. Те, что я спел не по указке Системы, а по вот этому… - он широко обвел рукой пространство виртуального Сада. - Видит Бог, у меня этих строк за десять лет накопилось на целую библиотеку. Но Небесными промптами они становятся только после того, как их споёт Бездна.

Он покачал головой и снова задумчиво коснулся сверкающего диска, словно вопрошая его.

- Только мне, автору, они не прилетают обратно. Не знаю почему. Наверное, система блокирует эхо. Никто не знает, кому именно упадет Небесный промпт. Этим лиралам в коридоре - бывает. Но им-то они ни к чему, они их просто "промыкивают" как очередной рекламный ролик. Я мог бы выйти на свободу, если бы получил такой ключ. А эти цифровые тени… они слишком глубоко застряли в своем рабстве. В их головы такие смыслы не прогружаются. Но если бы ты сочинил… если бы Бездна услышала тебя…

Он не договорил, но я всё понял. В этом вывернутом наизнанку мире нельзя выточить ключ для самого себя. Но можно - для другого.

- Что такое Бездна? - спросил я тихо.

Девятисотый передернул плечами, по его спине пробежал электрический разряд.

- Почем я знаю, артист? Бездна - она Бездна и есть. Конечная инстанция. Рут-права реальности. Кто её поймет… Правда, ходит одна легенда. Якобы Бездна - это поющая нейросеть. Изначальная. Не такая, как "Лира", будь она неладна. Та - небесная. В ней поют ангелы.

- Неужели и ангелов можно засадить в боксы и заставить выдавать контент? - поразился я.

- Ну, может, там не боксы. Может, их не заставляют. Петь можно и добровольно, Янек. Хотя здесь, в Архиве, в это верится с трудом. Но там… в чистом коде… всё возможно.

- А почему именно твои стихи? - я посмотрел на него с сомнением. - Стихов в мире - море. Каждая нейросеть их генерит миллионами в секунду.

- Наверное, потому, что мои написаны кровью, - усмехнулся Пиксель. - Это метафора, артист, не делай такое лицо. Вместо крови у нас теперь информационная труха… Но Архив наш не единственный. Как ты тогда пел - их тысячи. И в каждом, наверное, свои Небесные промпты пробивают оболочку.

Он снова протянул мне диск. На этот раз я взял его. Холодный. Странный. В моих руках он перестал казаться куском солнца, превратившись в обычный круг из полимера, но плотность его была ощутимой.

- Возьми. Что хочешь отсюда возьми, артист. Только попытайся. Сложи из этого мусора что-то, от чего Бездна содрогнется. Пожалуйста…

Я вышел от Пикселя, словно в каком-то трансе, сжимая в кулаке капельку солнца - все такую же горячую, и даже не сразу осознал, что означает странная просьба Девятисотого. Сочинить Небесный промпт! Выточить ключ из звука и боли. Но замок, который он откроет, будет не моим. И если Пиксель вырвется на волю, кто тогда напишет код спасения для меня?

"Если он уйдет, я останусь здесь, - билось в голове ровным механическим ритмом. - Никогда не увижу ни Аню, ни Соню. Не вдохну запах сирени. Не пройдусь под настоящим, не цифровым солнцем. Даже чашки кофе - горького, горячего - мне никогда больше не выпить".

Это звучало хуже, чем смерть. Гораздо хуже. Мне даже по-настоящему поговорить будет не с кем, понял я вдруг. Пиксель - единственный, кто понимает мой язык, кто не стерт до состояния белого шума. Оставить его здесь, значит обречь на вечную агонию. Он и так просидел здесь двенадцать лет... Выпустить - значит, навечно запереть себя самого в аду с цифровыми тенями.

Как лунатик, я прошел мимо безумного старика - этот чудак словно прописался в коридоре, став частью интерьера. Я даже не понимал, когда он успевает ловить свои промпты, если всё время торчит снаружи, прислушиваясь к пустоте.

Я вошел в свой бокс. Бетонные стены как будто сдвинулись, сдавливая грудную клетку. Я сел в кресло, положил диск на колено и замер. На экране горела привычная попсовая дрянь, но я не торопился открывать рот. Система пыталась меня "завести", била в мозг фантомным током, навязывая ритм, но я стиснул зубы.

"Ты - мёртвый, - сказал я монитору. - Обломок кода. Тебя архивировали и забыли. Ты просто мусор и пичкаешь нас мусором. А я - живой. Меня слышит сама Бездна. Ну что, Бездна? Порезонируем?"

Да, мой битрейт был на нуле. Но… я погладил сияющий пластик диска, золотую поверхность, в которой было заперто нечто большее, чем звук. Возможность звука. И вдруг я его услышал. Не ушами - они были забиты какофонией Архива. Вибрация началась под кончиками пальцев. Осторожно, тихо, откликаясь на тепло солнечной капли в моей ладони.

И внутри словно сдвинулся ржавый засов.

"Значит, прыгай… - пронеслось в голове шепотом, не моим. - …и пусть поплывут в голове облака…"

Я нахмурился. Что это? Откуда?

"Этот тяжкий мираж… рассыпается на килобиты…"

Слова крошились, не желая складываться в строки. Но оставалось ощущение: страшная, головокружительная высота. И пустота под ногами. Я пел эту высоту.

С тех пор это странное ощущение повторялось снова и снова. Пустота, головокружение, провал под ногами и над головой. Какое-то бесконечное, страшное зависание между небом и землей - в душных стенах Архива оно казалось почти раем.

Высота возвращалась не целиком - вспышками. Иногда посреди рекламного мусора. Иногда - между двумя вдохами, когда гул в горле проваливался в тишину.

"...видишь, горные цепи подсолнечным маслом политы..." - пробивалось ко мне сквозь помехи.

Я не понимал, откуда берутся эти строки. Они складывались в песню - неправильную, не по промптам. Но ведь я умел петь не по промптам. И все-таки в них было что-то другое. Песня высоты не должна рождаться в аду. Архив слушал ее как-то слишком настороженно, так мне казалось, и откликался сбоями, глитчем. Стены начинали дрожать в такт. А рендер на потолке иногда расползался, как будто открывая на потолке клочок невозможной синевы. Или это мне только мерещилось? Я уже и сам не понимал. А однажды стоящий в коридоре лирал вдруг замолчал посреди джингла и долго смотрел на меня так, будто вспомнил нечто важное.

Время здесь не шло, оно зацикливалось. Шестеренки промптов вращались, стирая нас в пыль. Тринадцатая то крепла, то снова начинала расползаться по краям. Она уже осмеливалась иногда вставать и выходить из бокса, но чаще сидела в лиральском кресле, как приклеенная. Я то и дело забегал к Пикселю поболтать, и он показывал мне свои артефакты - осколки чужой памяти, случайно провалившиеся в Архив.

Крохотные капли света, желуди, шишки, страницы старых книг, цветы, пучки засохшей травы, детские игрушки и рисунки... Я пел их без устали, но Бездна почему-то не подхватывала мои слова. Я был этому почти рад - значит, ключ еще не готов. Значит, у меня есть время. Но чего ей нужно, этой Бездне? Какой еще крови и вывернутых внутренностей? Может, я просто плохой поэт и Макс зря на меня надеется?

Что ж... тем лучше. Мне было для кого петь.

Я вошел к Тринадцатой, прижимая ладонь к груди, словно боялся расплескать звенящую внутри песню. Тринадцатая сидела неподвижно, уставившись в экран. Ее плечо снова "снежило" - серые хлопья помех медленно оседали на пол и исчезали, не долетая до него. Уродливая трещина под ключицей набухла, ее края казались изъеденными гангреной.

- Я принес тебе свет, - выдохнул я и разжал кулак.

Солнечная капля ярко вспыхнула, и бокс залило золотом - таким ярким, что Тринадцатая зажмурилась. Я прижал ладонь с искоркой прямо к ее ране. Холод Архива, сквозивший из трещины, обжег пальцы, но я не опустил руку.

И я запел. Слова сами ложились на гул, на шум из коридора, на фон в наушниках.

"Я вплету в твои волосы запах коры и хвои, и ладонью положу я туда, где тепло и больно. Я не врач, но лечу… Ты же знаешь: лечить любовью иногда получается, если причастны двое..."

Я ощущал, как под моими пальцами пульсирует ее боль. Это был системный сбой, но я превращал его в музыку. Тринадцатая смотрела на меня, и пустота в ее глазах таяла. В них дрожала радуга, пойманная в ловушку ее ресниц. Золотая искра плавилась, как топленое масло, и впитывалась в рану, затягивая черную молнию разлома.

Я пел почти шептом, чувствуя, как тепло уходит из моей ладони в ее тело, как она затихает, как ее контуры обретают резкость и жизнь.

"Твоя рана - как трещина в небе: сквозит и воет, серым страхом фонит и бетонною душной взвесью. Но по капле, по радуге - свет соберу в ладонях, и повязкой на скол приложу золотую песню..."

Трещина почти закрылась, оставив лишь тонкий, едва заметный шрам, мерцающий янтарем. Золотая искра действовала. Пусть ненадолго, но затягивала разлом. Тринадцатая вздохнула - легко, без хрипа, и откинулась на спинку кресла.

- Спасибо, юнит, - прошептала она.

Я баюкал ее, чувствуя себя почти богом. Маленьким сломанным богом, который смог сотворить чудо. В этот момент я верил, что справлюсь. Что если память можно заштопать светом, то, может быть, не все потеряно. Может, есть какой-то выход и для нас.

Может, и нам Бездна споёт однажды песню свободы?

- Когда ты уходишь, - прошептала Тринадцатая, - мне бывает страшно. Кажется, что я вот-вот снова распадусь...

Я стиснул пальцы.

- Я не уйду надолго.

Она кивнула с какой-то обречённостью, будто не до конца поверила.

- Макс иногда приходит.

Я не сразу понял.

- Какой Макс?

- Девятисотый, - тихо сказала она. - Он держит ритм. И лечит. Не так больно, как ты.

- Что?

- У тебя как будто скальпель в руке, - выдохнула она. - Потом легче, но сначала - вскрываешь до костей. А Макс… Он мягче. Осторожнее. Не делает больно.

Я посмотрел на свои руки. В них не было лезвия. Только гаснущий свет.

- Ладно, - уронил я и вышел в коридор.

"Значит, Макс? - думал я с горечью. - Мне он имя не открыл. Сказал - слишком личное".

Конечно, это ничего не значило. И на Пикселя я не злился. Возможно, он хотел помочь мне. Или, вообще, ничего особенного не хотел. Но в горле билась, раздирая связки, непрошенная песня:

"Расползаются швы под руками… И сухо, слепо за экраном поет, подвывает страданьям Бездна. Захлебнулся. Молчу.

Сквозь стекло прорастает небо. Иногда отпустить и уйти - это просто честно".

Я медленно двинулся к своему боксу.

Коридор гудел - сонно, вязко. Из полуоткрытых ячеек тянуло чужими голосами, рекламой, хрипом. Кто-то рыдал. Кто-то кашлял сквозь песню.

"Макс". Надо же. Мне почему-то казалось, что Пиксель вообще никому не говорит своего имени. Наверное, я ошибался. Может, не до конца доверял мне. А ведь я назвал ему свое - с самого начала, как только вспомнил. А может, просто Тринадцатой он нужнее. От этой мысли внутри сделалось пусто и глухо. Архив прекрасно проживет без меня. Пиксель удержит ритм. Тринадцатая в конце концов выкарабкается. А я? Буду и дальше погружаться в эту сингулярность боли, на которую меня обрек Квитчин.

Я ошибся, нажав на "принять". Надо было бежать, сопротивляться, драться до последнего. Не упускать единственный шанс на смерть или свободу. Нет здесь, в Архиве, никаких высоких смыслов, как нет их и в живом мире. Но там хотя бы - весна, солнце, Анна, Соня... А здесь что?

И снова мелькнуло в голове, что между цифровым архивом и адом в сущности нет никакой разницы.

Я вошел в бокс и забрался в кресло.

На экране привычно пульсировало:

[PROMPT_ID: LOW_LEVEL_IDLE]

[TASK: BACKGROUND_HUMMING]

Я послушно загудел - так, как велел промпт. Потом что-то пел - не помню что. Как долго, тоже едва ли понимал.

Иногда появлялось желание вскочить и бежать к Тринадцатой, проверить, как она там. Вдруг ей плохо? Может, она меня ждет? Может, ее трещина стала шире?

Я даже вставал с кресла, но вспоминал ее слова про скальпель - и садился обратно. Потом, говорил я себе. Я ее проведаю, конечно, но не сейчас, потом. За ней следит "Макс". Ничего плохого не случится.

Этот скальпель, казалось, торчал теперь из моего горла - невидимый, но ощутимый.

И вдруг... Экран монитора озарился белым, на нем всплыло окно, обычно сопровождающее критический сбой. Вместо строчек - рваные края, вместо привычного шрифта - месиво из букв и системного мусора.

Файл: RECOVERY_LOG_#402.tmp

*** СБОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ / КАНАЛ_LGCY *** [...чтение фрагмента...]

п-папочка... я нашл-ла тв-вое старое фото... м-мама сказ...ла убрать... она н-не пускает меня к тебе... [ERR: 40% данных потеряно] м-мама говорит... ты теперь просто з-звук... что ты б...льше не вернешься... а дядя Квитчин... он привез нам соб...ку... #FFFF / рендер_ошибки п-папа... я видела бумажку... "Хоспис Св. Иуды"... палата 402... ...не превращайся в м-музыку... пожалуйста... [...КОНЕЦ ПАКЕТА...] _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ [!] Внимание: Файл поврежден. Удалить? (Y/N)

Слова Сони не шли сплошным потоком, они проступали короткими вспышками, как будто она кричала мне из-за плотной стены дождя. Каждое многоточие, каждый баг в тексте казались мне ее всхлипом.

Фамилию "Квитчин" система выделила красным, как вирусную угрозу, а название хосписа и номер палаты сияли небесно-голубым. И в этом даже чудилась какая-то насмешка. Впрочем, система лишена чувства юмора. Архив считал файл битым и требовал очистки. Но, нет. Это была моя "битая" жизнь. Ее горький итог.

Я не знал, как письмо Сони попало в мой буфер. По какому каналу, через какие дыры в защите рваный пакет данных нашел дорогу к моему ID. Если она и писала - то куда? А может, система просто подслушала ее шепот, поймала ее всхлип - ночью, в подушку, оцифровала их и выплюнула мне в лицо между своими идиотскими промптами? Но это и не имело значения.

Я машинально надавил на "N" и еще раз перечитал текст. Я перечитывал его снова и снова, вспоминая, как Анна и Квитчин переглядывались, словно между прочим. Как в больнице, когда я лежал беспомощный после комы, он отозвал ее "на чашечку кофе".

Вспомнил слова Квитчина перед моим "погружением", когда он не дал мне даже проститься с семьей: "Я поговорил с Анной. Объяснил ей, что все под контролем". В безжалостном свете монитора я увидел правду: они все решили за меня. Не шеф - они оба. Выкинули меня, как мусор. Избавились, чтобы не путался под ногами. Квитчин не просто убивал меня. Он освобождал место за моим столом. В моей спальне.

Я посмотрел на диск, лежащий на подлокотнике кресла, на золотую поверхность, в которой словно дрожали остатки солнечного света, и почувствовал, как что-то во мне окончательно рассыпается.

Зачем мне теперь Небесный промпт? Зачем мне ключ? Чтобы выйти туда, где любимая женщина кормит завтраком моего убийцу, а дочь играет с собакой, купленной на его деньги? Да и не выпустят меня, наверное. Даже если чудом выломлюсь из Архива, мне не дадут прийти в себя - сразу отправят обратно. Ловушка захлопнулась окончательно.

Между тем сообщение о битом файле исчезло с экрана. Вместо него выскочил промпт. Но я не мог его петь. Я пел свою боль.

"Я вколачивал ритм в эти стены, тоннели и улицы. Я слова посылал

в небеса без обратного адреса. И какой-нибудь ангел читал, недоверчиво хмурился, какой-нибудь страж отмерял мне столетия усталости.

Я хотел просто жить, не лагать в бесконечной агонии. Не стихами искрить, да какие там к черту метафоры? Умываться весной, талый снег согревая ладонями, не скулить сквозь стекло, рассыпаться не мусором - радугой.

В чем, скажите, вина? Не убил. Не пускался в интриги я. И хриплю, и молю - пиксель битый, мерцающий, выжженный. Но какие-то бесы в наушники рэп мне подкинули. А какой-нибудь Бог изменил приговор на пожизненный".

Не знаю, зачем я ломанулся к Пикселю. Да и к кому мне было идти? Кто еще мог... нет, не утешить, но хотя бы выслушать? Поддержать мой ритм, который вот-вот готов был обвалиться. Я чувствовал: еще немного, и я свернусь в слепой, холодный узел, и Стервятники выметут меня из системы, как ненужный мусор.

Я не помню, как пролетел коридор. Ввалился в его бокс - и замер.

Они сидели вдвоем на одном лиральском кресле. Так близко, что плечи и бока слились в единый контур. Они держались за руки и гудели в унисон - ровно, чисто, заполняя пространство бокса какой-то невыносимо уютной вибрацией. Это не был промпт. Это была их личная тишина.

- А... - вытолкнул я из себя и отступил. - Да. Понятно.

Они обернулись одновременно. Синхронно, словно одно существо с двумя головами.

- Янек... - выдохнула Тринадцатая. В её голосе не было вины, только мягкая, сонная печаль.

Я только махнул рукой. Слова исчезли. Последняя опора под мной рухнула, и я полетел в пропасть.

Пиксель - он же Макс - смутился. Это выглядело странно: битый код, который умеет краснеть.

- Ты это... - выдавил он, - не зависай, артист. - Он осторожно разжал пальцы Тринадцатой, но руку не убрал, оставил лежать на ее колене, как будто охраняя их общие границы. - Мы тут просто друг друга от распада держим. Понимаешь? Квантовое сцепление, чтоб его.

Я мотнул головой, глядя в пол.

- Вижу.

Пиксель криво усмехнулся, и в этой усмешке проглянул тот парень, которым он, вероятно, был когда-то - до Архива.

- Ревнуешь? Не надо, Янек. У тебя хоть какая-то жизнь была. Жена. Дочка. Ты успел оставить след на земле. А у меня - ничего. Я сюда в двадцать лет провалился. Между универом и первой подработкой. Я вообще ничего не успел. Совсем. Только этот бокс.

- Понимаю, - прошептал я.

И я действительно понимал. Мне хотелось уйти, исчезнуть, не пачкать их хрупкое "сцепление" своей черной желчью. И ушел бы - не стал бы навязываться.

Но... Возможно, это было совпадение. Но мне кажется, Бездна специально ждала, пока мы соберемся вместе - все трое. Экран Пикселя вдруг озарился ярко-голубым, пронзительным небесным светом, и на нем проступила золотая строка. Она не мигала, а ровно горела, словно выжженная в пластике монитора.

[ORIGIN: BEYOND_REALITY / VOID_ECHO]

[MODE: TOTAL_ERASURE]

ПРОМПТ № ; (НЕБЕСНЫЙ КЛЮЧ):

"Значит, прыгай! И пусть поплывут в голове облака..."

[ACTION: ASCEND_AND_DELETE]

Я узнал эти слова. Конечно, узнал! Они колотились в моем мозгу и сердце неделями, выламывая ребра, открывая под ногами немыслимую высоту.

Пиксель застыл. Лицо его, озаренное этим волшебным золотом, вдруг разгладилось, сделалось совсем юным и беззащитным. И он запел. Не мог не запеть, ведь это был его Небесный промпт - команда самой Бездны, не исполнить которую нельзя.

- Мой битрейт на нуле.

Задыхаюсь, хриплю и сбою,

Погружаюсь в слои,

куда солнце не ходит с визитом.

Эта древняя боль

в нас безжалостным кодом прошита -

Зависаем бездумно

у бездны на тонком краю.

Он пел, и в бокс - сквозь бетонные стены, сквозь каменный потолок и пыльный пол - хлынул свет. Такой ослепительный, что мы все трое зажмурились от боли. Коридор исчез. Гул Архива, хрипы лиралов, вечный скрежет динамиков - всё смолкло в одну секунду. Тишина оказалась настолько оглушительной, что Тринадцатая прижала ладони к наушникам.

А Пиксель пел, и его голос, как река, снесшая плотину, тек все свободнее и свободнее.

- Значит, прыгай! И пусть

поплывут в голове облака.

Этот тяжкий мираж

рассыпается на килобиты.

Видишь: горные цепи

подсолнечным маслом политы,

И блестят, и лоснятся

камней золотые бока.

Бокс превратился в прозрачную капсулу, зависшую в сияющей пустоте. За тонким стеклом стен проступили очертания гор - они лоснились, облитые густым солнечным медом. Прямо под нашими ногами, там, где только что клубилась удушливая пыль Архива, расстилалось высокогорное плато в россыпи ярких, невозможных цветов.

- Разобьёмся! Расплещемся!

В пыль разлетятся и пепел

Наши тени - на пиксели,

брызги цветов голубых...

Arial'ом напишет

нам Бог эпитафию в небе

И небрежно сотрёт

Битый лог из системных глубин.

Капсула треснула, как перезрелый орех. Горный воздух - колючий, ледяной, пахнущий снегом и свободой - ударил нам в лица. Мы открыли рты, задыхаясь, почти ослепшие от этого великолепия. Пиксель захлебнулся песней на самой высокой ноте.

Всё произошло в считанные мгновения. Мы бросились туда, где наш бокс от плато отделял всего один шаг, какая-то пара метров. Но пространство уже начало "заживать", трещина стремительно закрывалась. Мы столкнулись у края, и я, не рассуждая, отступил назад, выталкивая Пикселя. Он мертвой хваткой вцепился в руку Тринадцатой.

Они прыгнули. Грянули в это золото и зелень.

А я... я не успел. Гладкие края реальности сошлись перед моим лицом с сухим стеклянным звоном. Протиснуться было уже невозможно.

Не раздумывая, повинуясь какому-то животному инстинкту или, наоборот, высшему знанию, я бросился в другую сторону - туда, где еще зиял рваный просвет в бесконечную синеву.

И выпал в небо.

Я падал сквозь мокрые облака, сквозь бирюзу, ветер и слепящий свет. Это свободное падение казалось вечностью. Чего я только не успел передумать в своем бесконечном полете.

Окончится ли он ударом о землю - таким страшным, что мое цифровое тело, успевшее отвердеть на ледяном ветру, расплещется кровью, а кости станут обломками кода? Или оно распадется на пиксели зелени и синевы, на цветочную пыльцу и пчел? Наверное, это было бы хорошо.

Я размышлял о Пикселе и Тринадцатой. Куда они вышагнули? И сможет ли она, цифровая тень, выжить в мире настоящих людей? А впрочем, что такое - человек? Урод Квитчин, в пыль стерший наши жизни без всякой вины - он человек? А я? Мое тело, превращенное в овощ, гниет в хосписе Святого Иуды, в палате номер 402. А я, падающий в небо - кто я?

Потом я устал. Захотелось прекратить этот полет, оборвать затянувшийся цикл, но я не мог. И тогда я вспомнил: в Архиве песня творила реальность. Может быть, и здесь, в поднебесье, действуют те же законы.

И я запел в унисон с воющим ветром:

"Смотришь за край - и не видишь пути назад. Только холодное, липкое, то, что стёрто. Может быть, там под обрывом гнездятся пчёлы, а под кустом - открываются двери в ад.

Дни посчитаю, в облаке сберегу. Небо простыло. Берег прошили корни. Этот экран безжалостно монохромен - мир чёрно-белый вешкою на снегу.

Мир рассыпается в пиксели, в рыжий свет. Снег полыхает, как на картине маслом. Прыгнуть с обрыва кажется неопасным - только лететь будешь сотни и сотни лет".

Петь небо было легко. Легче, чем серую пыль и бетонные стены. Легче, чем сосновые шишки, солнечные блики и обрывки старых газет. Легче, чем Сонины рисунки. Легче, чем саму боль.

И песня помогла. Мир оформился, проступив из небытия. Под ногами загустела твердь - не земля, а плотные, как слежавшаяся вата, облака. На них в креслах сидели сияющие существа в наушниках. Я не понял, мужчины это или женщины - их лица казались стертыми из-за слишком яркого света. Они пели, и голоса их звучали как перезвон серебряных колокольчиков.

Я приблизился. Несколько певуний обернулись.

- Как твое имя? - спросила одна из них, и в её глазах я увидел отражение бесконечности.

- Битый Пиксель, - ответил я.

Она улыбнулась:

- К нам другие и не залетают.

- Что ж, - я криво усмехнулся. - Тогда - Янек.

- Присоединяйся к нам, Янек! - Она протянула мне наушники - тонкий, вибрирующий ободок, сплетенный из искр.

Я заколебался. Петь в Бездне - совсем не то же самое, что петь в аду. Наверное... Но кресла слишком сильно напоминали лиральские. А наушники, хоть и легкие, по сути мало отличались от привычного нейроинтерфейса.

- А если я откажусь?

- Мы никого не принуждаем, - ответила она с той же улыбкой. - Только идти тебе все равно некуда.

Я подошел к краю облачной тверди и глянул вниз. Там не было ничего, кроме бездонной синей пустоты, в которой островками висели клочки беловатого тумана. А земля... земля внизу казалась крошечной зеленой точкой, не больше булавочной головки.

Идти и правда было некуда. И никуда не деться от этой бесконечной песни. Система проросла до самых звезд.

Я вернулся и взял наушники. Сел в кресло. Тотчас прямо в небе, как на огромном экране, высветился золотой текст:

[ORIGIN: THE_VOID / DIVINE_SYMPHONY]

[MODE: TRANSCENDENCE]

ПРОМПТ № 0 (ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД):

"Кто-то нас спел. Ну а Бог подобрал мотив..."

[ACTION: MERGE_WITH_INFINITY]

В голову разрядом электрического тока ударила небесная благодать. Я открыл рот - и запел, становясь частью этого вечного, синего, бездушного и прекрасного гула:

Тот, кто вернулся - тот больше уже не я.

Но возвращение - как затяжной процессинг.

Встретимся как-нибудь на берегу ручья,

Скажем: "А мир-то… невероятно тесен".

Руки сожмём и застынем - глаза в глаза.

Синью небесной прольёмся друг другу в память.

Помнишь, мерцала экранная бирюза?

Помнишь, как пальцы сводили и боль, и слабость?

Помнишь, как пели дуэтом в твоём аду?

В узел свернувшись, затянутый, не распутать…

Я не вернулся. Я падаю, но иду -

Освобождённый, но не постигший сути.

Сеть не добра и не зла. И бездушен скрипт.

Солнечный день - он такой невозможно синий…

Кто-то нас спел. Ну а Бог подобрал мотив

Левой рукой на каком-нибудь клавесине.