Очерк 11. Пасынок Луны

Начало здесь: http://proza.ru/2025/03/25/1365

Осенью 2002 года Валерий перевёлся на службу в Московскую ФСБ.

Это был новый этап. Не потому, что он перестал летать на Кавказ — командировки никуда не делись. Но теперь база была здесь, под Москвой. Рядом — столица, театры, музеи, нормальная жизнь, которую он так долго видел только в коротких перерывах между вылетами.
И — своя квартира.


Тучково


Он купил квартиру в Тучково, в небольшом посёлке Рузского района. Небольшую. Но свою.

Таня вспоминала, как он рассказывал о переезде из Ставрополя: деньги лежали в спортивной сумке. Ехал с ней, и в голове была одна мысль: как передвигаться с такой сумкой по Москве, чтобы никто не заметил? Это были все его накопления. Всё, что он отложил за годы службы.

Квартира стала его крепостью. Местом, куда он возвращался после командировок, где сам чинил розетки, делал ремонт, покупал мебель.

Он вообще всё умел делать руками. Таня рассказывала, как однажды он приехал к ним в Суджу, подошёл к воротам, взялся за металлическое кольцо — и замок открылся. А после его отъезда она много раз пробовала сделать то же самое — замок вываливался. Она позвонила ему, смеясь: «Валер, я сломала». А он ответил: «Это Таня от избытка энергии». Он всё чинил, что бы ни сломалось. И никогда не надо было ему объяснять — он сам видел, что делать.

С ним было легко. Даже просто молчать. Таня говорила: самое комфортное с этим человеком — что можно сидеть рядом, прижавшись плечом к плечу, и не нужно слов. А в любой компании он вливался так, будто знал всех тысячу лет.

Об этом свидетельствуют строки из его писем, где он передавал приветы Таниным знакомым — людям, которых иногда видел всего один раз: «Передавай привет Ирине Николаевне. Девчонкам своим передавай, что я им шлю огромное приветище. Детям своим, Маше и Саше, отдельный привет от меня». И добавлял просто: «Всех помню, обо всех скучаю».



Для тех, кто дорог


Он помнил о тех, кто был ему дорог, даже когда находился за тысячу километров.

В письмах к Тане он рассказывал, как хочет купить родителям стиральную машину, поменять мебель и сделать ремонт: «На следующий год возьму большой отпуск, накоплю денег и устрою им здесь ветер перемен». И он это делал. Не ждал, когда попросят.

Надежда Анатольевна, подруга его мамы, вспоминала: «Щедр он был бесконечно. Помогал всем, кто нуждался. Особенно нежным было его отношение к маме. Всегда во время отпуска приглашал её в театры, покупал вещи — хотел подороже и получше».

А ещё она запомнила, как он пришёл к ним в баню с целым ящиком пива. Сам он не пил, принёс для пап. Долго парился, она так рада была, что в тот раз он долго у них погостил. «И это был последний раз», — добавила она.

Трепетно и сердечно Валера относился не только к своим родственникам, но и к друзьям Тани. Ирина Тихонова вспоминает: «Когда я заболела и попала в больницу, Валера узнал, приехал и привёз мне переносной телевизор, чтобы нескучно было. Понимая, что по долгу службы может находиться в любой точке страны, он нашёл время навестить и порадовать меня. Это говорит о большом сердце и широкой душе. Люди для него имели значение».



Московские прогулки



Оказавшись ближе к столице, Валерий начал регулярно посещать театры, музеи. Он водил Таню и её подругу Иру по улицам, которые знал по булгаковским романам. Показывал «нехорошую квартиру», дом Мастера. У него всегда в сумке лежала карта — привычка штурмана. «Давайте по карте посмотрим», — говорил он и вёл их по переулкам, которых москвичи сами не знали.
На Красной площади они с девчонками танцевали. Сначала он смутился — вокруг люди, а он взрослый, серьёзный человек, военный. Но потом улыбнулся и поддержал. А в метро они пели. Никто не обращал внимания — большой город, всем всё равно. А он улыбался и повторял за девчонками.
Он мог договориться с кем угодно, пройти куда угодно. Таня вспоминала: «Куда бы мы с ним ни пришли, нам всегда рады, все улыбались. Он мог всё решить просто потому, что он такой — харизматичный, дипломатичный, добродушный. Даже если кто-то хотел проявить недовольство, всё это растворялось при виде его».



«Когда я устану летать»


Но никто из посторонних не знал, о чём он думал, оставаясь один.
«Когда я устану летать» — обращался он в стихотворении к Тане. И всерьёз размышлял о том, что придёт день, когда нужно будет жить дальше, на земле... Его мысли всё чаще обращались к перспективам обучения в Академии.
«Все усиленно отправляются в Академию, — писал он. — Но правильно сказал один мой сослуживец: пока ты болеешь небом, тебя в Академию ничем не заманишь. Хотя нужно и о будущем думать. Ведь Академия — это и должность, и образование, а значит, оклады, престиж. Когда стану совсем непригодным для авиации, хоть пенсия приличная будет. Возможно, к тому времени ребятишки будут, их нужно в жизни устраивать».

Он думал об Академии не потому, что хотел уйти из авиации — нет. А потому, что понимал: небо не вечно. Рано или поздно придётся пересесть из кабины в кабинет. Он называл Академию «Окамедией» — с иронией, но без пренебрежения. Просто он был практиком. Лётчиком. И пока мог летать — летал. А к учёбе надеялся созреть годам к тридцати пяти.



Звёздные шаги



Пока он летал — он ещё и много читал. Книги были его вторым небом.  Булгаков, Куприн, Ремарк, Высоцкий, Бодлер, Гумилёв, Экзюпери. «Маленький принц» был ему особенно близок — про свой микромир, про планету, с которой посылаешь сигнал тому, кто поймёт.
В одном из писем он написал: «Мы все живём в своём мире, микромире, как бы на своей планете. Опять же — Маленький принц».
А в другом — признался, как мечтает о космосе. О настоящем. О бесконечности. «Я бы тогда в космос слетал, — писал он Тане. — Полетишь со мной? Просто хочется почувствовать, что же такое бесконечность. Ощутить себя её частичкой, молекулой. А ещё лучше — к другим по галактике попасть. Я ведь не такой, каким кажусь. А дальние полёты — это дело серьёзное».
Он жил как будто в космосе. Между небом и землёй. Между командировками и редкими днями дома. Между друзьями, разбросанными по всей стране, и теми, кого он притягивал к себе, как планета.
И в одном из стихотворений, которое он называл «Cтихи из космоса», были такие строки:

 Мир ненужных слов.
 Сожжены мосты.
 Рвущий горизонт.
 Ветер Пустоты.

 Влажный шелест губ.
 Полуночный взгляд.
 Радуга минут -
 Но часы стоят.

 Звёздные шаги
 Слышишь только Ты
 Он идёт к тебе -
 Пасынок Луны.



Горы. Стихи. Рисунки



От космоса — к земле. От звёзд — к горам, которые он тоже называл вечными. В командировках ничего не изменилось. Он по-прежнему летал в горы. Но теперь он смотрел на них иначе.
«Представь: этим гигантам сотни миллионов лет. Наша жизнь для них — всего лишь мгновения. А они спокойно взирают на наши движения и понимают, что всё это временно, а они вечны. Горы сильнее нас. И иногда они это делают. Но чаще человек сам отдаёт им свою жизнь, не всегда специально».
Во время дождей или туманов, сидя в командировках, он продолжал писать стихи. Для себя, для друзей, для Тани. В них была и тоска, и надежда, и принятие того, что он выбрал. Они были разными: грустными и смешными, философскими и шуточными. О чём только ни писал: о друзьях, о войне, о небе, о Москве, где «мёрзнут руки в рукавах», и о ней — той, что ждала.

Однажды, уже в 2005 году, в последнюю московскую зиму, он написал коротко и тепло:

 А у нас в Москве зима —
 Снег, метели, холода.
 Мёрзнут руки в рукавах,
 Много ткани на ногах.
 Голову держу в тепле,
 Чтобы думать о тебе.

Кроме стихов, Валера оставил множество рисунков. Большинство из них — шаржи на себя в разные периоды жизни, герои мультфильмов, любимый кот и даже звёзды русского рока. Среди рисунков были и ироничные, и жизнеутверждающие, говорящие об оптимистичном периоде его жизни — он наконец-то получил согласие Тани на своё предложение и чувствовал себя невероятно счастливым.

***


Но 10 марта 2005 года Валера улетел и не вернулся. Это была последняя точка в его жизненном маршруте.

Только он сам не верил в точки. В одном из писем он написал: «У Гумилёва есть стихотворение „Орёл“. Я переписал его в свою тетрадь». И привёл строки, которые стали его завещанием:

 Он умер, да! Но он не мог упасть,
 Войдя в круги планетного движенья.
 Бездонная внизу зияла пасть,
 Но были слабы силы притяженья.

 Не раз в бездонность рушились миры,
 Не раз труба архангела трубила,
 Но не была добычей для игры
 Его великолепная могила.

Он не мог упасть. Он просто улетел.  Туда, где звёзды ближе. И где горы — вечны.


Окончание в следующем очерке