Фотография

Случайная старая фотография: двое в остановившемся времени — моя неродная бабушка Капитолина Викторовна Глазунова и мой родной дедушка Алексей Сергеевич Елецких.
Они смотрят оттуда — туда, где когда-то был я, а я смотрю на них спустя годы, уже другим зрением.
С шести до десяти лет я жил у бабушки Капы, в маленьком мире, пахнущем старой резной мебелью, вкусной едой и той особенной, только её усталостью. Она была для меня не просто кровом — она была крепостью, и я даже не задумывался, что крепости имеют привычку трескаться. А потом пришли другие взрослые: мама и отчим — её сын, Виктор Николаевич — забрали меня в новую, чистую, чужую квартиру.
Оттуда я постоянно убегал — то в дальние путешествия немытого мальчишки, то в подворотни, к таким же одичавшим беспризорникам, как я.
Меня ловила милиция и возвращала домой, словно забытый на перроне сверток, а я в ответ ломал замки, выцарапывал форточки и бежал только к ней, только к бабе Капе.
Она была скалой — шершавой и ветхой, в трещинах, которые днём прикрывал накрахмаленный халат начальника цеха завода медицинского оборудования, а по ночам эти трещины открывались и начинали дышать.
 Я помню запах завода, въевшийся в её пальцы: влажный металл, карболка, дешёвое мыло. Днём она командовала людьми, расписывала наряды, несла на плечах столько ответственности, что та гнула даже её — гнула, но не ломала, а вечером наступал час, когда эта сталь превращалась в стружку.
 Она пила крепко, до того состояния, когда в углах комнаты начинают шевелиться тени, а в горле поселяется бес.
Белая горячка — это не просто слова: это когда человек, которого ты любишь, становится незнакомцем с чужими зрачками.
 Я видел это ребёнком, но я её не боялся. Я приносил ей воду, поправлял одеяло и сидел рядом, слушая, как мир внутри неё трещит по швам.
 Думаете, это неправильно — ребёнку видеть такое? Возможно. Но она дала мне то, что никто другой не дал: безусловное право быть рядом, даже когда она падала. А утром она просыпалась разбитой, с синими руками, цедила сквозь зубы:
«Не смотри на меня, внучок» — но гладила по голове. Всё равно гладила. Она ушла не в своей кухне — она умирала в больнице, в чужом белом свете, который не скрывает правды.
 Похмелье, дрожащая рука тянется к спасительной горечи, а находит — ацетон. Кто-то оставил, или она сама перепутала — история умалчивает, я уже вряд ли узнаю. Ацетон сжёг её пищевод, врачи говорили тихо, но я всё равно услышал: внутри неё всё горело изнутри.
 И вот я сижу рядом с больничной койкой. Мне уже не шесть, не десять, но я снова тот самый мальчик, который бежал к ней через весь город. Я смотрю на её лицо — жёлтое, провалившееся, чужое и родное до боли. Она уже почти не здесь, но она гладит меня по голове сухой горячей ладонью, сквозь капельницы и боль — гладит, потому что это единственное, что она умела делать до конца.
Мы держимся за руки, и я плачу. Слёзы текут сами, я их даже не заказывал, и это, наверное, были последние слёзы в моей жизни.
Я не умею плакать даже когда меня бьют, даже когда темно, страшно и не к кому пойти.
 Взрослые сильные мужчины не плачут — так мне говорили. Но тогда, в той палате, я плакал, и с тех пор — ни разу. Словно бабушка унесла с собой туда, за край, мою способность выплакать боль, оставив только сухое горло и ком, который не проглатывается.
 Я тогда не понимал, что держать скалу в объятиях — это тоже подвиг. Скала не просит. Она просто лежит на тебе всей своей тяжестью, пока ты учишься дышать. Я любил эту разорванную, сильную, падшую и воскресающую женщину так, как любят только в детстве — без поправки на обстоятельства. Она была моей землёй, хоть и горела иногда пожарами, а я — её беглым ручьём, который всё равно возвращался в своё русло.
Меня ловила милиция, меня возвращали домой, но я снова бежал, потому что скала, потому что баба Капа. Капитолина Викторовна Глазунова, Алексей Сергеевич Елецких — двое с застывшей фотографии. Спасибо вам за то, что были — не вместе, но в моей жизни одновременно.
Я не плачу — я уже разучился, — но когда смотрю на ту фотографию, внутри что-то сжимается, и на секунду мне кажется, что я снова чувствую её ладонь на своей голове.