Ирисовая долина Книга вторая Сахарный дождь

Пролог. Тот, кто не знал другой земли

Далеко за горами, там, где небо даже ночью оставалось багровым от отблесков карамельных печей, стояла фабрика. С железными трубами. С колёсами, которые вращались сами собой. С конвейерами, где леденцы рождались без единой капли любви.

Эту фабрику построил Брутто Бабонтус много лет назад. А после его исчезновения она досталась сыну.

Звали его Бруттин — тот же острый нос, те же длинные бледные пальцы. Только глаза не маленькие-виноградинки, а большие, блестящие, как два леденца.

Он никогда не видел травы. Родился в цеху, вырос среди пара и сиропа. Однажды в детстве сунул руку в чан с горячей карамелью — не по работе, а просто чтобы узнать, тепло ли там. Карамель обожгла пальцы, но он не заплакал. А когда впервые попробовал простой воды — его замутило. С тех пор Бруттин пил только сироп и боялся всего, что не было сладким.

Трава стала его врагом. Он поклялся стереть с лица земли всё зелёное, что осмелится расти там, где когда-то пахло только сахаром.
---

Глава первая. Туча на горизонте

В Ирисовой долине тем утром пахло особенно сладко — не приторно, а нежно, как бывает, когда цветёт шиповник и утренняя роса смешивается с пыльцой ирисов.
Рой сидел на крыльце с чашкой мятного чая. Солнце только взошло, и трава ещё серебрилась от ночной прохлады. Ириска дремала у его ног. За два года она растолстела, но взгляд остался ясным и требовательным. И была в ней одна странность: иногда казалось, что Ириска спит на крыльце и одновременно жуёт что-то на заднем дворе. Это была её маленькая магия — или просто козья природа, но Рой давно перестал удивляться. «Коза — она и есть коза», — говорил он.

— Хороший день, — сказал эльф.

Коза не ответила. Она вдруг подняла голову, навострила уши и протяжно, настороженно заблеяла.

— Что там? — Рой прищурился.

С севера надвигалась туча. Не обычная — низкая, плотная, с медово-розовыми краями. Она ползла медленно, но неумолимо, и от неё тянуло жжёным сахаром.
Рой почувствовал этот запах ещё вчера, но отмахнулся — показалось. Теперь он понял, что ему не показалось.

— Ириска, в дом.

Коза не сдвинулась с места.

Через час небо над долиной стало розовым. Через два — с тучи начали падать первые капли. Липкие, тягучие, пахнущие дешёвой конфетой.

С крыльца слетела Мятка. Она чистила крылья от пыльцы и не сразу поняла, почему стало темно. А когда поняла — закричала так, что проснулись все гномы в долине.
---

Глава вторая. Сахарный дождь

Это был не дождь. Это было наступление.

Капли падали медленно, но каждая убивала. Ирисы, которые росли повсюду — у ручья, на холме, у домов — моментально вяли. Лепестки темнели, скручивались, покрывались твёрдой коркой. Трава, которой гномы так радовались два года, ломалась под тяжестью сиропа.

Феи метались между грядками, пытаясь накрыть растения собой. Гномы бегали с вёдрами, набирая чистую воду из дальнего колодца. Но дождь лил всё сильнее, и вода в ручье уже стала розовой.

— Древо! — крикнула Лия. — Что с Древом?

Древо всех начал стояло на холме поникшее. Листья, которые ещё вчера звенели как колокольчики, теперь тяжело свисали, облепленные сахаром. Корни слабели.
Мох выбежал из мельницы, посмотрел на небо и сказал только одно слово:

— Бруттин.

Вереск заплакал. На этот раз никто не сказал ему «не плачь».

А потом на краю долины показался он.

Бруттин шёл по дороге, которую когда-то протоптал его отец. Только теперь дорога была зелёной, и каждый шаг давался с трудом — сапоги вязли во мху, ветки хлестали по лицу, а чистый влажный воздух казался ему ядовитым. Рядом с ним ползла Большая Серая Гусеница по имени Патока — полная противоположность белой Сахарке. Она оставляла за собой липкий след, в котором тут же застревали бедные бабочки.

Бруттин остановился. Посмотрел на пустую статую отца — застывшее лицо, вечно поджатые губы — и усмехнулся.

— Зря ты испугался, папа. Трава — это просто трава. Её можно залить, сжечь, а можно… засахарить.

Он щёлкнул пальцами. Туча над долиной дрогнула и полила ещё сильнее. Потом он наступил на ирис — нечаянно, просто не заметил — и замер на секунду, глядя на раздавленный синий лепесток. С любопытством. И равнодушием. И пошёл дальше.
---

Глава третья. Что остаётся, когда всё ломается

К вечеру пятого дня Ирисовая долина напоминала раненое тело.

Цветы полегли. Ручей почти не журчал — его забило сахарной массой. Гномы сидели по домам и молча смотрели в окна на розовую морось. Феи укрылись в дупле старого вяза — единственном месте, куда дождь не доставал.

Рой не спал. Он сидел под Древом всех начал, укрывшись плащом. Сахарная корка на ткани стала как броня. Капли стекали по коре медленно, нехотя.

— Мы тебя подвели, — сказал он дереву.

Древо молчало. Но эльфу показалось, что корни чуть сжались — не от боли, а от утешения.

Из темноты вышла Ириска. Коза, вся в сахарной корке, похожая на ледяную статую. Села рядом, положила тяжёлую голову эльфу на колени. Посмотрела в глаза. Не блеяла. Просто смотрела.

Рой всхлипнул. Обнял козу за шею — шерсть под сахаром была тёплой, живой.
И вдруг понял, что губы его дрожат.

«Я больше не знаю, что делать», — подумал он. Не сказал — подумал. И сразу испугался. Эльфы не теряются. Эльфы знают. Эльфы…

По щеке потекла мокрая дорожка.

Рой быстро вытер лицо рукавом. Оглянулся — никто не видел. И тут же, откуда ни возьмись, рядом оказалась Ириска — та самая, которая только что лежала у него на коленях. И снова — никого это не удивило. Коза умела быть в двух местах сразу, когда это было нужно. Она ткнулась мордой ему в плечо — грубо, по-козьи, даже больно — и тут же отошла. Села в двух шагах, повернулась задом и принялась жевать уцелевший клок травы.

Только уши у неё были повёрнуты назад. На него.

Рой помолчал. Потом тихо, почти неслышно рассмеялся.

— Спасибо, дурында, — прошептал он.

Потом достал из кармана смятый листок — единственный, который уцелел под дождём. На нём были написаны те самые стихи, с которых всё началось.

Представь, что земля не болит,
Что сахар не главное слово.
Представь, что ручей говорит:
«Я знаю, что будешь здорова».

Представь, что у корня есть дом,
На крыше у корня есть небо.
Коза говорит: «Мы найдём
То место, где сеять нам семя».

Ещё вы представьте — трава.
Умеет смеяться. Я видел.
Однажды, когда подросла,
Её никто не обидел.

Но если не помнишь — начни.
То семя теплее, чем камень.
Мы вырастим то, что внутри.
Снаружи — трава или пламень.

Он прочитал их вслух. Громко. Для Древа. Для себя. Для козы. Для каждого цветка, который ещё дышал под слоем сахара.

Он замолчал. Ничего не произошло.

Тишина навалилась тяжёлая, липкая — хуже сахара. Где-то за спиной всхлипнул Вереск. Ириска перестала жевать.

Рой закрыл глаза. Прошептал про себя: «Ещё раз». И снова, уже тише, почти шёпотом — как заклинание, которому сам перестал верить:

— Представь, что земля не болит…

Древо дрогнуло. Один лист, самый маленький, на самой тонкой ветке, стряхнул с себя сироп и зазвенел. Потом другой. Потом третий.

А потом из-под земли, из самого глубокого корня, хлынула вода. Не розовая — чистая, прозрачная, холодная. Она побежала не в старый ручей — тот был мёртв, — а пробила себе новое русло прямо по склону, смывая сахар со стеблей ирисов.

И тогда Рой встал. Потому что сидеть больше было нельзя.
---

Глава четвёртая. Коза против гусеницы

Бруттин не поверил своим глазам.

Он стоял на склоне и смотрел, как вода вымывает сахар с земли. Цветы поднимали головы. Птицы запели.

— Как? — спросил он у Патоки. — Я же поливал их пять дней!

Гусеница вздохнула. Бруттину показалось — не в первый раз, — что она говорит: «Ты поливал. А они — пели».

— Глупости, — отрезал тролль. — Стихи не сильнее сиропа.

Он спустился к ручью. Рой стоял на камне — босой, мокрый, с перепачканными чернилами руками. Листок всё ещё сжимал в кулаке.

— Ты тот самый? — спросил Бруттин. — Плохой поэт, который спугнул моего отца?
— Тот самый. Который прогонит и тебя, если не уйдёшь.

Бруттин рассмеялся — скрипуче, как несмазанная карамельная машина.

— Чем? Стихами?

— Стихами. И хлебом. И травой. И тем, чего у тебя никогда не было.

— Чего это?

Рой посмотрел ему в глаза — блестящие леденцы — и сказал тихо:

— Дома. Не фабрики. Не печи. А места, где тебя любят просто так. Без прибыли.
Бруттин замер. На секунду — всего на одну — в леденцовых глазах мелькнуло что-то живое. А потом он нахмурился и отступил на шаг.

— Патока! Сюда!

Серая гусеница поднялась. Не на ногах — у неё их не было, — а вся целиком, будто внутри раздулся огромный шар. Она разинула рот — и из него полилось. Сироп. Горячий, густой, кипящий. Он растекался по земле, убивая траву, превращая цветы в коричневые хлопья.

Гномы бросились врассыпную. Феи завизжали.

И тогда из-за спины Роя выскользнула Ириска. Её никто не звал.

Коза, которую все считали ленивой, медленной и немного смешной, встала между сиропной рекой и Древом всех начал. Глаза её горели золотом — древним, забытым светом.
Она шагнула в сироп.

Копыта зашипели. Шерсть начала сворачиваться. Ириска вздрогнула, но не остановилась. Она опустила морду и стала есть. Горячую, кипящую массу. Глотала, давилась, снова ела. Из глаз текли слёзы — не от боли, от напряжения. Это был не страх. Это был отказ умирать. Каждый глоток стоил ей усилий, но она продолжала.

— Ириска, назад! — крикнул Рой.

Коза не слушалась. Она ела, пока сироп не кончился. Потом постояла, пошатываясь, и вдруг рухнула на бок. Грудка тяжело вздымалась. Изо рта шёл пар.

— Она умрёт, — прошептал Мох.

Но Ириска открыла глаза. Медленно, очень медленно поднялась. Сделала шаг. Второй. И прыгнула — да, коза прыгнула — прямо на спину Патоке.

Гусеница покачнулась. Она была во много раз больше — и всё же что-то в этом прыжке, в этой немыслимой воле заставило её замереть. Патока вздохнула — глубоко, тяжело, будто внутри неё что-то переламывалось. Не силой козы, а тем, что стояло за ней: упрямством живого, которое не умеет сдаваться по команде.

Гусеница дёрнулась — раз, другой. Из ноздрей вырвались клубы пара с примесью крови. На секунду показалось, что она сейчас сбросит козу, распрямится и польёт снова. Ириска вцепилась копытами в серую шкуру и не отпускала.

А потом Патока вдруг обмякла. Вся сразу — будто внутри лопнула последняя нитка, которая держала её в боевом напряжении. Она вздохнула, выпустила последнее облачко пара и свернулась калачиком. Из ноздри вылетел розовый пузырь. Она заснула.

Бруттин посмотрел на козу. Коза смотрела на Бруттина — и в этом взгляде не было ни злобы, ни победы, только бесконечная усталая ясность. Шерсть её дымилась, но взгляд был спокойным.

— Твоя коза… — прошептал он. — Твоя коза съела моё оружие.

— Она такая, — сказал Рой.

Ириска икнула, подошла, тряхнула головой и уткнулась эльфу в ноги.
---

Глава пятая. Детонатор

Бруттин остался один.

Он стоял посреди Ирисовой долины под сахарным дождём и смотрел на эльфа, фей, гномов и козу. Пальцы его сжимали маленький чёрный предмет — не дубину. Пульт от тучи.

— Вы думаете, это всё? — сказал он тихо. — Вы думаете, я сдамся, как папа?
Он поднял пульт над головой.

— Не нажмёшь, — сказал Рой.

— Это почему же?

— Потому что ты не враг. Ты несчастный. Ты хочешь не залить долину, а чтобы кто-то сказал тебе: ты тоже можешь остаться.

Бруттин дёрнулся, будто от пощёчины.

— Не читай мне стихи!

— Я не читаю. Я говорю правду. Ты никогда не видел цветов. Не ел хлеба с маслом. Не сидел на траве босиком. Ты работал. Всегда. И думал, что работа — это и есть жизнь.
— А что же жизнь? — вырвалось у тролля. Голос его сел, стал почти тихим.

— Жизнь — это когда тебя не нужно заслуживать, — сказал Рой. — А ты всегда заслуживал. Каждой каплей сиропа. Каждой конфетой.

— Замолчи! — закричал Бруттин. Он изо всех сил нажал на кнопку. Раз. Другой. Третий.
Ничего не произошло.

Он нажал ещё — с яростью, с мольбой, с ненавистью. Туча над долиной дрогнула, чихнула одной каплей — и затихла.

— Почему? — прошептал Бруттин.

— Потому что сломалась, — спокойно сказал Рой. — Ты поливал пять дней подряд. У неё кончился пар. А может быть… желание. Ты перестал в неё верить, когда я сказал про дом.

Бруттин смотрел на бесполезный пульт в своей руке. Потом медленно опустил руку.
И тогда Ириска подошла к нему. Спокойно, неторопливо — шерсть ещё дымилась, — взяла пульт зубами и сжевала. Вместе с батарейками. Прожевала, проглотила и икнула.
— Ме-е, — сказала коза.

Дождь кончился сам собой. Туча, потерявшая хозяина, побледнела, истончилась и рассыпалась на тысячи сахарных хлопьев, унесённых ветром.

Бруттин сел на землю. Прямо в мокрую траву. Плечи его опустились.

— Уходите, — прошептал он. — Оставьте меня.

Гномы переглянулись. Рой махнул рукой — и все разошлись. Феи улетели в дупло. Гномы ушли в дома. Даже Патока спала.

Остались только Бруттин и Ириска.

Коза не уходила. Она сидела напротив и смотрела. Час. Другой.

— Что тебе от меня надо? — спросил Бруттин шёпотом.

Ириска встала, подошла, положила голову ему на колени. Тяжёлую, с рогами. Так же, как совсем недавно — Рою под Древом.

И Бруттин заплакал. Впервые в жизни.

Не от стыда. Не от страха. А потому что тяжёлая козья голова на коленях — это было единственное за всю его жизнь прикосновение, которое ничего не требовало взамен.
---

Глава шестая. Золотой леденец

Ночью, когда долина затихла, Бруттин не спал.

Он сидел на пороге старого сарая, который в долине по привычке называли курятником, хотя кур здесь не видели уже много лет, и смотрел на звёзды. Пальцы сами потянулись к груди — под рубаху, на тонком кожаном шнурке висело то, что он не снимал никогда.

Золотой леденец.

Отец сделал его в день рождения Бруттина. Из самого чистого сиропа, с каплей растопленного солнца — так говорили на фабрике. Его нельзя было съесть. Он был символом. Целью.

Бруттин сжал леденец в кулаке. Тёплый. Всегда тёплый.

Он встал и побрёл к новому ручью. Шёл долго, босиком по мокрой траве — сапоги бросил ещё днём, потому что они натирали.

Рой сидел на камне, закутавшись в плащ. Не спал — ждал.

— Не спишь, поэт? — спросил Бруттин хрипло.

— Жду, когда ты решишься, — ответил эльф.

Бруттин сел на корточки у воды. Снял через голову шнурок. Леденец лежал на ладони — маленький, золотой, идеально круглый.

— Я умею делать только сладкое, — сказал он. — Если я выброшу это… кем я стану?
— Тем, кем захочешь, — тихо ответил Рой. — В первый раз.

Бруттин долго смотрел на леденец. Потом разжал пальцы.

Леденец стукнулся о камень, скатился в воду. Ручей на миг вспыхнул золотым — и погас. Только маленькая рябь пошла по глади.

Бруттин не плакал. Он смотрел, как тает последний кусочек отцовской фабрики, и дышал. Глубоко. Впервые за тридцать лет — не сиропом.

— Ну вот, — сказал он пустоте. — Теперь я никто.

— Теперь ты свободен, — поправил Рой и ушёл в темноту.

Бруттин остался у ручья до утра. А когда взошло солнце, заметил на том месте, где упал леденец, маленький золотой цветок. Похожий на те, что вылетали из Сахарки, — только золотой. Будто леденец научил их новому цвету.

Он не стал его срывать. Просто посидел рядом. Потом встал и пошёл завтракать. Хлебом.
---

Глава седьмая. Утро без кнопки

Утром Мох принёс ему хлеб. Положил на камень. Постоял секунду. Потом вынул из кармана маленькое яблоко — единственное, что росло у его дома, — и положил рядом.
И ушёл, не оборачиваясь.

Бруттин посмотрел на хлеб. Потом на яблоко. Взял, понюхал, поморщился — и откусил.

— Это невкусно, — сказал он тихо.

Из-за куста не раздалось ни звука. Но Бруттин почему-то знал, что Мох всё ещё там. Стоит и молчит. Ждёт.

Бруттин съел всё. До последней крошки.

Солнце вышло. Над Ирисовой долиной встала радуга. Не обычная — из семи цветов, а особенная: золотая, синяя, прозрачная — и ещё три оттенка, которым гномы не придумали названий, но которые радовали их сердца.

Из-под земли, из самых глубоких корней Древа всё ещё поднималась вода. Чистая, прозрачная. Она бежала по склонам, смывая последний сахар.

Цветы поднимались медленно. Сначала один. Потом три. Потом вся долина зазеленела снова.

— Всё? — спросил Вереск, вытирая слёзы.

— Начинается, — сказал Рой.
---

Эпилог. Как зажурчал ручей (снова)

Первые три недели Бруттин жил в старом сарае. Не потому, что его не пускали в дома, — потому, что сам боялся войти. Он выходил только по ночам, сидел у нового ручья и молчал. Рой оставлял ему хлеб на камне и чай в кружке. Кружка всегда была тёплой, сколько бы Бруттин ни медлил.

Он заговорил только через месяц. Первым словом было:

— Почему… не выгоняете?

— Коза решила, — пожал плечами эльф.

Ириска, дремавшая у крыльца, открыла один глаз и закрыла. Шерсть у неё теперь была чуть жестче, чем прежде, — память о сиропе, — и на боку осталась тонкая светлая полоска. Но глаза смотрели всё так же ясно.

Прошёл год. Бруттин остался в долине. Работал на мельнице, чинил крыши и каждый вечер сидел на крыльце дома Роя. Они не разговаривали — просто смотрели, как солнце садится за холмом, и слушали, как журчит ручей.

Однажды Бруттин сказал:

— Отец строил фабрику, потому что боялся тишины. Думал: если не работать, все умрут.

— А ты? — спросил Рой.

— А я понял, что можно ничего не делать. Просто сидеть и дышать. И это не смерть. Это жизнь.

Патока спала. Она превратилась в огромный серый валун у подножия холма — тёплый, поросший мхом. Дети бегали к нему, шептали в трещины свои секреты и проверяли, не остыл ли. Валун всегда был тёплым, даже зимой. И иногда из трещин вылетали маленькие белые бабочки. Феи говорили, что это Патока видит хорошие сны.

Феи больше не прятались. Лия открыла школу травничества. Гномы перестали плакать. Даже Вереск. Он стал главным садовником и каждое утро ходил между цветами, улыбаясь.

У гномов вскоре появилась новая поговорка. Если кто-то начинал хвастаться — силой, богатством или умом, — ему отвечали:

— Ириска бы тебя съела.

И это значило: «Ты не страшен, ты просто смешной. Иди работай».
А потом случилось то, чего никто не ждал.

Мох, старый молчаливый гном, вдруг начал останавливаться у крыльца Мятки. Сначала взял сломанную лопату — якобы починить. Потом просто стоял и молчал, пока она возилась с тестом.

Однажды утром Мятка обнаружила на крыльце яблоко. Одно. Кислое, чуть примятое. Без записки.

Она посмотрела на дом Моха — дверь была закрыта. На следующий день испекла пирог. Положила на то же место.

Мох забрал. Ничего не сказал.

Они так и жили: яблоко — пирог, яблоко — пирог. Без слов. Без свадьбы, которую все ждали. Вереск вздыхал, но плакать перестал — понял, что у каждого своя тишина.

А глубоко под землёй, в самом сердце Древа всех начал, уже зрело новое семя. Маленькое, тёплое, пульсирующее оранжевым светом.
Оно ждало.
---

Конец второй книги
--