Часть вторая

                ВЕЧНЫЙ КОТ,
                ИЛИ
                ДНЕВНИК МИЗАНТРОПА

                ЧАСТЬ ВТОРАЯ


                ГЛАВА ПЕРВАЯ


                I

Я, признаться, теряюсь, дорогой мой читатель. Дело в том, что доселе…

ВЫНУЖДЕННОЕ ЗАМЕЧАНИЕ КОТА-ЛЕТОПИСЦА
«Доселе»! Нет, всё-таки нужно дать моему литературному негру щелбан или совсем заменить на ИИ – толку явно будет больше.

                .                II
Итак, друг-читатель, «доселе» я писал в этой повести только о том, что видел лично, или – в самом-самом крайнем случае – слышал от непосредственных свидетелей. Но всё, что изложено ниже, – это классическая городская легенда, за точность которой ручаться некому. Лично я её слышал раз десять и каждый новый рассказчик излагал свою версию, кардинально отличающуюся от всех предыдущих. Мы доподлинно знаем одно: трёхлетний срок Званцева был действительно заменён на высшую меру и приговор привели в исполнение немедленно.

Ну и, конечно, любой из жителей Северной Евразии, будь он хоть кем угодно: бессмертным котом, негром преклонных годов или членом ВКП (б) с дореволюционным стажем – абсолютно точно знает, что такие решения на бескрайних просторах СА может принять лишь один человек – президент, шах-ин-шах, император, генсек, сын неба, короче, Самый-Самый Главный – а как звали его в первой четверти шестидесятых, вы можете посмотреть в Википедии.

Так что изложенная чуть ниже версия имеет, в принципе, право на существование, но что в ней чистая правда, а что – плод фантазии – мы уже никогда не узнаем. 


                III
Итак, Василий Макарович Званцев стоял посередине своей одиночной камеры и внимательно наблюдал за бегущим куда-то по бетонной стене паучком. В наивном тюремном фольклоре паук считается своего рода сакральным животным (предвестником весточки с воли) и, как верят дремучие зеки, любое причинённое ему зло возвращается к причинившему бумерангом. Но Василий Макарович, будучи человеком цивилизованным, в подобные сказки, понятное дело, не верил и, поймав паука, сперва оторвал ему все восемь лапок, а потом размозжил его тельце по своему ногтю.

За что сразу и расплатился, так как минут через восемь (хотя «после» ведь далеко не всегда означает «из-за»?), итак, минут через несколько засов на дверях его камеры лязгнул, сама эта дверь широко распахнулась и в одиночку вошли трое явно чем-то очень взволнованных  цириков, сперва с непривычной тщательностью обшмонавших саму шестиметровую камеру, а потом и её единственного сидельца.  А минут через двадцать засов вновь грохотнул и хату вломились четверо в штатском, ещё раз обыскавшие и самого Василия Макаровича и его апартаменты.

Ну, а потом засов заскрипел в третий раз и на пороге (в кольце личной охраны) нарисовался небольшой пожилой лысоватый мужчина с далеко выпирающим глобусообразным пузиком.

– Узнаёте меня? – спросил он Званцева.

– Да, конечно, Ни…
 
– Без имён! Без имён! – крикнул лысый. – Вы хотите со мной пообщаться с глазу, так сказать, на глаз?

– Да, конечно, товарищ Главный! – ответил Василий Макарович.

– Тогда одного человечка оставьте у входа, – приказал лысый охранникам, – а все прочие – кыш!

– Но, товарищ генеральный секретарь Коммунистической партии, – попытался не согласиться один из охранников,  – в нашей инструкции…

– Насрать на инструкцию! – отрубил маленький и, развернувшись к Званцеву огромным своим животом, совсем другим тоном продолжил. – А вы, Базиль Маркович, сейчас лучше присядьте… как это будет по-вашему? …на шконку. Разговор будет долгим и в ногах правды нет.

– Но, Ники… – попробовал, в свою очередь, не согласиться Званцев.

– Без имён! Без имён! – вспылил лысый. – Я здесь сейчас, как Гарун аль-Рашид: в одежонке поплоше, инкогнито.

 – Понимаете, товарищ Главный, –  продолжил Василий Макарович, – садиться в течение дня на кровать строжайше запрещено правилами внутреннего распорядка.

– Да плевать нам на распорядок! Если я разрешу, кто вас накажет? Как там сказано в вашей главной еврейской книге? «Не человек для субботы, а суббота для человека». Ведь так?

– Да, конечно, товарищ Главный. Только я… не еврей, – набрался духа поправить вошедшего Званцев.

– Не еврей? – захихикал маленький. – Базиль Маркович Званкин – русский?

– Меня зовут Василий Макарович Званцев, товарищ Главный. И я действительно русский. Точнее, чалдон. Я родился в деревне Званцево на Ангаре в семье староверов.

– Ладно-ладно, поверим, – отмахнулся пузатый. – Русский так русский. Званцев так Званцев. Нам сиё всё равно, так как мы интер… унтер… интырныцилисты, - наконец справился с трудным словом вошедший. – Русский так русский. Но государство ты, Василий Макарович, облапошил почище, чем сотня евреев. Ведь какой-нибудь, я извиняюсь, Израиль Абрамович – замзав Задрищенского райпищеторга украдёт из казны десять тысяч новыми и будет за это поставлен к стенке, а ты, Василий Макарыч, украл миллионы и отделался детским трёхлетним сроком. Справедливо ли это? А?!

– Извините, Никита Сер… товарищ Главный, – ощетинился Званцев, – но я из казны не украл ни рубля, и на суде это было доказано.

– Ни рубля, говоришь? – в свою очередь тоже оскалился лысый. – Формально – да. Ни рубля. А вот на деле…

И здесь вошедший вдруг начал нервно расхаживать из угла в угол, то и дело почёсывая то переносицу, то подбородок.

– Понимаешь, Макарыч, – продолжил он, – здесь ведь дело не дЕньгах. Не в дЕньгах. Ты что думаешь, что мы этому Срулю Израилевичу намазали лоб зелёнкой из-за паршивых десяти тысяч новыми? Как бы не так! Ну, украл он эти сто тысяч, ну, купил жене шубу, так неужто ты думаешь, что великий Советский Союз из-за шубы его обеднел? Да мы по грёбаной своей бесхозяйственности миллион таких шуб ежедневно теряем и ничего – живём! И человека первыми в космос послали, и Америку по молоку и мясу скоро догоним, и коммунизЬм к восьмидесятому году построим, и на Луну через годик-другой полетим. Так что здесь дело не в шубе. Мы Сруля Залмановича пускаем в расход из-за того, что он нарушил главное правило социализЬма. Знаешь, Вася, его?

– От каждого по способностям, каждому – по труду?

– Да это конечно, – смутился Главный. – Но главное правило социализЬма, Василий (не на словах, а на деле), заключается в том, что никакие блага в СССР не должны распределяться помимо Центрального Комитета. Служишь Партии верой и правдой – живёшь хорошо.  Служишь хреново – живёшь соответственно. Не служишь вообще или – тем паче – вставляешь ей палки в колёса – теряешь право на существование. А ты, Василий Макарович, все эти годы жил лучше меня, хотя я ради Центрального Комитета всю жизнь свою положил и в таком, ****ь, говне извозился, что теперь мне вовек не отмыться (воняет!), а ты, Вася, остался чистеньким. В незапятнанных белых одеждах. А?!

Лысый выдержал длинную-длинную паузу, а потом, глядя Званцеву прямо в глаза, тихо-тихо продолжил:

– Ведь я, Макарыч, крови пролил не меньше Усатого. И бухарчики кровавые у меня каждый вечер перед глазами стоят. А ты спишь, как младенец. Справедливо ли это?

Здесь пузатый приблизил лицо вплотную к лицу Василия Макаровича и, обдавая его сладким запахом плохо вычищенные утром зубов, спросил:

– А вот какой, Вася, лагерный срок ты счёл бы достойным своих преступлений?

– Лет… пять? – прошептал в ответ Званцев, тратя все свои силы на то, чтоб не скривиться от запаха.

– Не угадал! – захихикал пузатенький. – Верный ответ – никакой.

– То есть?!

– Потому что тюрьмы за все твои подвиги мало, и мы тебя, Вась, расстреляем. Извини, но так надо. Для острастки всех прочих срулей абрамовичей. Ведь они сейчас, как прусаки, сидят по щелям и, высунув усики, наблюдают: а что коммуняки сделают с Васенькой Званцевым? Получит Васенька октябрятских три года – тараканы приободрятся и растащат весь СССР по своим норкам. Намажем тебе лоб зелёнкой – великий Советский Союз ещё поживёт. Так что ты, Васенька, аки Христос, пострадаешь за други своя. Помиловку выпрашивать будешь?

– Нет, Никита Сергеевич, не буду, – остатками голоса выдохнул Званцев.

– Ну, и правильно! – улыбнулся маленький. – Это ещё никогда никого не спасало. Вон враг народа Зиновьев сапоги перед смертью чекистам лизал, а подельник его, враг народа Каменев, хотя тоже еврей, пулю принял достойно. Ну и какой результат? Пристрелили обоих, а место в истории у них теперь разное. Так ты, значит, не будешь, как Гришка?

– Нет, Никита Сергеевич, не буду, – повторил Званцев.

– Вот и молодчага! И в награду за мужество я исполню любую твою предсмертную просьбу (кроме, естественно, просьбы о помиловании). Давай, Вась, проси.

– Жену, если можно, не трогайте, – прошептал после паузы Василий Макарович.

– Жена молодая?

– Да, молодая.

– Красивая?

– Очень.

– Из-за неё ты, небось, во весь этот блудняк и вписался?

– Да, отчасти из-за неё.

– Не ты первый, Вась, не ты и последний. Как там писал о таких, как ты, твой тёзка Лебедев-Кумач? (Между прочим, очень хороший поЕт, хотя вы, молодые, его и в копейку не ставите). Знаешь, что писал про такого, как ты, Владимир Иванович?

– Нет, товарищ Главный, не знаю.

– Тогда послушай-послушай. Хорошо сказано.

И здесь пузатый привстал на цыпочки и с большим чувством продекламировал:

             Он готов и к суду, и к растрате,
             Он встаёт в предрассветную рань,
              Чтобы видеть ночами в кровати
               Молодую красивую дрянь.

– Небось всё наворованное, – продолжил он, – ей и сбагрил? А развёлся для галочки? Не юли, отвечай всё как есть!

– Да, всё так и было, товарищ Главный, – кивнул Василий Макарович.

– Молодец, что не врёшь! Ну и ладно. Пусть пользуется. Ещё просьбы есть?

– Да, есть. Целых две.

– Излагай.

– Ну, во-первых,  – насупился Званцев, – когда мой приговор приведут… в исполнение?

– Через два дня, – ответил лысый.

– Понятно. И ещё одна просьба: с женой перед смертью можно увидеться?

– Нет, Вась, это лишнее.

– Тогда просьб больше нету.

– Совсем?

– Да, совсем.

– Тогда я пошёл.

При этих словах одетый в пиджачный костюм колобок подкатился к дверям, а потом вдруг развернулся и, пронзив Званцева взглядом, добавил:

– Ты очень, Василий Макарович, понравился. Настоящего, ****ь, мужика воспитали твои староверы. Поклон им до земли.

Завершив эту фразу, Хрущёв и действительно поклонился в пояс, едва не достав, несмотря на живот, лбом до пола, а потом резко вышел.

Ну, а Василий Макарович ещё долго стоял посередине своей одиночки, удивлённо рассматривая размазанного по ногтю паучка.



                ГЛАВА ВТОРАЯ


                I
– Инна-Инна, что с вами? – прошептал высоченный красавец-брюнет, низко-низко склоняясь над рухнувшей на пол Инной.

– Извините, сомлела, – еле слышно ответила Инна и попыталась привстать. – Принесите мне, если не трудно, воды.

Двухметровый брюнет торопливо сорвал с алюминиевой полки для сушки посуды железную кружку, подставил её под тугую струю воды, вырывавшуюся из водопроводного крана и подал с поклоном моей всё так же полусидевшей на красном дощатом полу хозяйке.

– Спасибо, Серёжа, – прошептала Инна, отпив пару глотков. – Мне уже, вроде, получше, – она напряглась и сперва села на пол, а потом – с небольшой помощью гостя – и на стоявший рядом с кухонным столиком стул. – Да, явно получше, – продолжила Инна Михайловна.  – Лиловые полосы больше перед глазами не прыгают. Так что давайте поговорим о деле. А что вам,  собственно, от меня нужно? Материалов для фельетона?

– Да, – кивнул двухметровый Сергей, – если можно, конечно.

– Боюсь, что нельзя, – усмехнулась Инна. – Да, – продолжила она после паузы, – я была Васе плохою женой, да и вообще, если всё оценить объективно, все эти годы была не очень, мягко говоря, хорошим человеком. Но – плевать на могилу? Тем более, – Инна украдкой смахнул а слезу, – могилу безымянную, на которую эти уроды мне даже прийти не дадут? Нет, это даже и для меня чересчур. Так что тема закрыта, Сергей Донатович. Дайте мне, если не жалко, конечно, сигарету.

Сергей тут вытряхнул из ярко-красной картонной пачки одинокую сигаретку без фильтра и с поклоном подал её Инне Михайловне, после чего, хрустнув спичкой, галантно поднёс к концу этой белой бумажной палочки голубовато-желтоватый огонёчек.

– О, господи! Что за мерзость вы курите? – саркастически хмыкнула Инна, закашлявшись. – Что это? «Прима»? Как можно травиться подобной гадостью? И как же надо себя не любить, чтоб терзать свои лёгкие чем-то подобным? Знаете что, Сергей Донатович, в ваши годы я была свято уверена, что умру ровно в сорок, вот и вы, судя по «Приме», тоже не планируете жить сильно дольше. Нет, извините, но это курить невозможно.

И моя дорогая хозяйка с отвращением раздавила выкуренную едва на треть сигарету о краешек хрустальной пепельницы. После чего, глядя в стену, пробормотала:

– Но за что же они его расстреляли? За что? Убийцам дают лет восемь, а Васю зачем-то поставили к стеночке. Хотя он у вашего грёбаного государства и рубля не украл.

– Это не моё государство, – тоже глядя куда-то в сторону, прошептал Довлатов.

– Что вы сказали?

– Это не моё государство, Инна Михайловна. И я ненавижу советскую власть не меньше, чем вы.

– Но зачем, – прошипела Инна Михайловна, – вы тогда согласились на эту работу? Что, есть было нечего? Но вы такой молодой и здоровый, могли бы пойти с кистенём на большую дорогу и не опускаться до фельетонов.

– Ну… если честно, – пунцово зарделся Сергей, – то очень не хочется в армию. А бронь может дать только работа в газете.

– Что ж, – пожала плечами Инна, – сочтём за отмазку. Не мне вас судить – сама не ангел. Да уж… не ангел. Может выпьем немножко?


                II
Короче, как уже, естественно, понял мой не вчера появившийся на белый свет читатель, двухметровый Серёжа покинул нашу трёхкомнатную только в понедельник утром и потом появлялся в ней более чем регулярно. Любви большой (да и маленькой) между ним и хозяйкой моей не случилось. Красивый Серёжа был тогда безответно влюблён в ещё более красивую Асю, а хозяйка моя – к великому нашему счастью – ещё не достигла того опасного возраста, когда зрелые дамы безоглядно влюбляются в юных альфонсов, и просто плыла по течению: остался красивый Серёженька на ночь – окей, неизвестно где шляется – ничего страшного.

Короткий этот роман моей – я не буду скрывать – весьма и весьма… эмансипированной хозяйки с безработным студентом вообще не заслуживал бы упоминания, не стань лет через тридцать красивый Серёжа всемирно известным писателем и – что куда как важнее для нашего повествования – не сдай он в день своего ухода на службу Инну Михайловну буквально с рук на руки своему лучшему другу Лёве.

И прежде чем рассказать вам, как это случилось, мы с моим литпомогайлой хотели бы написать словесный портрет Лёвы Альтмана на фоне его друга Сергея.


                III
Итак, Лев и Сергей – как оно и положено закадычным друзьям – были полными и законченными антиподами.

Сергей был высоким армянским красавцем, а Лев – унизительно маленьким кривоногим евреем.

Сергей был коренным ленинградцам, а Лёва – понаехом из Гомеля.

Сергей был человеком (в быту, а не в книгах) достаточно злым и, как все гении и некоторые не гении, самовлюблённым, а Лев Абрамович Альтман был законченным альтруистом, на чьей по-мальчишески тоненькой шее не ездил только ленивый.

Сергей был алкоголиком, а Лев всю свою жизнь относился к спиртосодержащим напиткам спокойно.

И, наверное, самое-самое главное: Сергей – даже тогда, когда он ещё не написал ни строчки – был буквально переполнен талантливостью, постоянно выплёскивавшейся из него, словно шампанское из неплотно закрытой бутылки, а Лев был обычным литературным халтурщиком и не претендовал ни на что, кроме двадцать первой «Волги».

Кстати, именно это отсутствие литературных амбиций выгодно отличало Льва Абрамовича от десятков непризнанных и полупризнанных гениев, заполонивших в то странное время нашу квартиру. И особенно густо непризнанный гений попёр на Типанова в день отвальной Сергея. Самыми первыми (сразу же после Льва и Серёжи, считавшихся уже как бы и не гостями, а полухозяевами) пришли Саша Лурье с Осей Бродским. Потом подтянулись Вольф и Нежданов, потом – Кушнер, Драгунский и Гордин, потом – Найман с Ефимовым, потом – пара-тройка поэтов-прозаиков, знакомых мне только внешне, ну, а в самом конце наше неподготовленное к осаде жилище легко взяла штурмом примерно дюжина молодых дарований, не известных вообще никому – ни мне, ни хозяйке, ни даже Серёже. Причём наблюдалась железная закономерность: чем более никому не ведомой была та или иная литературная знаменитость, тем развязней она держалась и тем громогласней ораторствовала.


                IV
Впрочем, мы, господа, забежали вперёд. Ибо в самом начале того исторического вечера Серёжа, Лёва и Инна сидели на кухне втроём и пили портвейн «Три семёрки». А в перерыве между возлияниями протекала примерно такая беседа:

СЕРГЕЙ
Скажи честно, Инуся, ты ждать меня будешь?

ИННА
Если честно, то нет.

СЕРГЕЙ
Почему?

ИННА
Потому что я тебя не люблю, мой сладенький. Да и ты меня тоже не любишь, что немаловажно. И ещё – через три года, когда ты возвратишься из армии, я окончательно стану старушкой, а ты только нальёшься молодым мужским соком и женщины будут к тебе выстраиваться в очередь. Ну и зачем мне, Серёжа, такое счастье? Ведь я ещё помню время, когда мужчины КО МНЕ на приём записывались (в хорошем смысле) за полгода. Так что на роль «тихой гавани» и «безотказного места швартовки» я не гожусь. Придётся тебе поискать другую дуру.

СЕРГЕЙ
(улыбаясь)
Oh, my little wise woman!

(«Моя мудрая маленькая женщина!» (англ).

ИННА
Сергей Донатович, умоляю! Не оскорбляйте мой слух своим произношением. Что же до сути сейчас вами сказанного, то я, естественно, «woman», но, к сожалению, не «wise» и уж точно – не «yours».

ЛЕВ
(примиряюще)
Господа-господа, давайте не будем тратить время на пикировки, а лучше давайте-ка выпьем!

ИННА
Погоди, Лев Абрамович, дай мне сперва сформулировать мысль.
Поворачивается к Сергею.
И да, дорогой мой Серёжа, по поводу этих морей разливанных…
Тычет пальцем в бутылки.
…дешёвой сивухи. Такая жизнь мне НЕ НРАВИТСЯ. И я, если честно, искренне рада, что проблема нашей полной несовместимости (и возрастной, и социальной, и культурной) разрешилась сама собою. Every cloud has it's silver lining, и твой уход в армию естественным образом разрубил этот маленький гордиев узел. За это давайте и выпьем. Лехаим, как говорил мой первый муж после девятой рюмки!

(«У каждого несчастья есть свои преимущества» (англ.)

ЛЕВ
Лехаим! Лехаим!

Стаканы, оглушительно звякнув, сдвигаются, после чего практически сразу раздаётся дверной звонок и Лев Абрамович (несмотря на солидный – по меркам этой компании – возраст, он давно исполняет в ней роль  «самого молодого»), итак, Лев петушком выбегает в прихожую и возвращается вместе с Лурье и Бродским.

ЛУРЬЕ
(после обмена приветствиями ставя на стол авоську с тремя бутылками водки)
Вот наша с Иосифом лепта вдовицы. Ой, извините, Инна Михайловна, я… не хотел…

ИННА
Ничего-ничего, вам с Иосифом можно. С вечно витающих во облацех спрос не строгий.

ЛУРЬЕ
Большое спасибо, Инна Михайловна. А вот это…
Достаёт из спортивной сумки трёхлитровую банку с винегретом.
…ещё один дар уважаемому обществу от моей матушки, баронессы Гедройц.

ИННА
(с обидой)
Зачем же вы так, Александр? Елене Антоновне от меня, безусловно, большое спасибо, но этот презент, право, лишний и чуть-чуть оскорбляет меня как хозяйку. Ибо есть ещё порох в пороховницах и есть ещё чем накормить хоть всю ленинградскую литературу. Вот напоить – это вряд ли. А накормить – не бином Ньютона. Задача посильная.
После маленькой паузы, Бродскому.
А вы почему так молчаливы сегодня, Иосиф? Как-то это для вас необычно. Not in your line, как бы выразился Алексей Вронский.

(«Не в вашем стиле» (англ).

БРОДСКИЙ
(демонстративно наморщив лоб)
Вронский? А кто это?

ИННА
(всплеснув руками)
Стыдно-стыдно, Иосиф! Это ведь роковой соблазнитель из «Анны Карениной».

БРОДСКИЙ
Ах да, что-то припоминаю. А «Анна Каренина» –  это один из романов графа Толстого?

ИННА
Совершенно верно!

БРОДСКИЙ
Извините, madame, не читал. Ибо ставлю упомянутого чуть выше графа примерно на одну доску с Петром Константиновичем Боборыкиным – занятно, но устарело.
После маленькой паузы.
А молчание моё объясняется тем, что уже пару дней не могу отвязаться от этих двух строчек:

                Осенним вечером в гостинице, вдвоём,
                На грубых простынях привычно засыпая…

ИННА
Это ваше? Начало очередного шедевра?

БРОДСКИЙ
К сожалению, нет. Это строки Георгия Адамовича. Адамович – поэт никакой и к тому же – заклятый враг моей высокой литературной покровительницы, но эти строчки впились в мои извилины, словно репейник в собачью шкуру.
Продолжает шептать.

                …О том, что мы умрём. О том, что  ы живём.
                О том, как страшно всё. И как непоправимо.

ЛЕВ
(немного теряясь от чересчур высоко воспарившей беседы)
Вот за это давайте и выпьем!

ИННА
(с усмешкой)
За что, Лев Абрамович? За фатальную непоправимость?

ЛЕВ
Нет-нет, я имел в виду: давайте-ка выпьем за великую русскую поэзию и две её главных несущих опоры –  Георгия Викторовича Адамовича и Иосифа Александровича Бродского! Лехаим!

ВСЕ
(кроме Бродского)
Лехаим! Лехаим!

БРОДСКИЙ
(обиженно поджав губы)
Я буду пить лишь только в том случае, если вы замените Адамовича на Рейна.

ЛЕВ
Да за ради бога! Господа, давайте мы выпьем за великую русскую поэзию и две её главных несущих опоры: Иосифа Александровича Бродского и Евгения… как отчество Рейна?

ЛУРЬЕ
Борисович.

ЛЕВ
…Евгения Борисовича Рейна. Лехаим!

Открывает одну из принесённых Лурье бутылок и торжественно разливает её по стаканам. Все чокаются и выпивают.

БРОДСКИЙ
(себе под нос)
                Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом?
                Не поздно ли искать искусственного рая?

ДОВЛАТОВ
(Инне)
Я позвоню?

ИННА
(пожимая плечами)
Звони, мне-то что? Плата за телефон в великом Советском Союзе, слава Богу, фиксированная: хоть болтай целый день, хоть вообще не притрагивайся к аппарату, но два целковых с полтиной ежемесячно вынь да положь. Так что, Серёжа, звони на здоровье. Заставь их чуть-чуть поработать за мои денежки.

Довлатов выходит в прихожую и практически сразу возвращается.

ИННА
(с фальшивым сочувствием)
Что? Нету дома?

ДОВЛАТОВ
(нахмурясь)
Ага.

ИННА
Но ты не думай дурного! Она пишет сейчас курсовую в гостях у подруги, а не сидит в «Европейской» с каким-нибудь хорошо упакованным папиком. Она не такая. Клянусь! Поверь женщине с опытом.

Довлатов корчит от ревности рожи, но подходящих слов не находит.

ЛУРЬЕ
(пытаясь переменить тему)
А меня, представляете, упомянули на днях в «Литературной энциклопедии». В разделе на букву «ша».

ИННА
А почему «ша»?

ЛУРЬЕ
В библиографии к Шефнеру. Ну, хоть не к Бабаевскому, и то хлеб.

ИННА
Ничего, Александр Семёнович…

ЛУРЬЕ
(напрягаясь)
Самуил Аронович.

ИННА
Ничего, Самуил Аронович, будет и о вас статья на букву «эл».

ЛУРЬЕ
(отмахиваясь)
Не в этой жизни, Инна Михайловна, не в этой жизни!

ИННА
Нет, Самуил Аронович, в этой. Вам разве не говорили, что я – потомственная ведунья и мою прапрабабку односельчане едва не сожгли за связи с нечистой силой? Так что всё ваше будущее передо мною, как на ладони. Могу рассказать.

ВСЕ
Просим! Просим! Просим!

ИННА
Ну, хорошо-хорошо. Только потом, ради Бога, не обижайтесь. Так мне говорить?

ВСЕ
Конечно! Конечно!

ИННА
Что ж, начнём, как положено, с младших по званию. Самуил Аронович Лурье (писавший так же и под псевдонимом «Гедройц») не добьётся громкой писательской славы, но авторитет заработает безоговорочный. Так что статья в Википедии…

ВСЕ
Где? Где?

ИННА
…в Большой Советской Энциклопедии посвящена ему будет и довольно пространная. А вот Иосиф Александрович Бродский взлетит много выше и получит, как Бунин, Нобелевскую премию, а некоторые его стихотворения в XXI веке будут проходить в средней школе. Мне продолжить?

ВСЕ
Конечно! Конечно!

ИННА
Наш оболтус Серёженька, опираясь на свой уникальный армейский опыт, напишет несколько сотен блестящих рассказов и станет самым читаемым русскоязычным прозаиком. Один Женя Рейн так и не встретится с птицей-удачей и пребудет до старости «другом Бродского».

БРОДСКИЙ
(возмущённо)
Пол-на-я чушь! Уж, скорее, меня будут помнить как «друга Рейна».

ИННА
(пожимая плечами)
Благородно, Иосиф, но – мимо кассы. Это ему вечно быть вашим другом. Как Кюхельбекеру при АСП.

ЛЕВ
(чуть не плача)
А я?

Все вокруг улыбаются и прячут взгляды.

ИННА
(тоже пряча улыбку)
А вы, Лев Абрамович, таки купите «Волгу» с хромированным оленёнком на капоте. Ведь именно это – ваша главная цель в великой русской литературе?

Бродский, Лурье и Довлатов хихикают, а Лев Абрамович отворачивается к окну, пытаясь скрыть слёзы обиды. Полминуты спустя эту паузу прорезает пронзительный телефонный звонок. Довлатов делает стойку.

ИННА
(ехидно)
Успокойся, Серёжа, это межгород. И, стало быть, про мою душу.

Выходит в прихожую.

БРОДСКИЙ
(себе под нос)
                Но так скучать, как я теперь скучаю,
                Бог милосердный людям не велел.



                ГЛАВА ТРЕТЬЯ


                I
Как только хозяйка моя переговорила по межгороду (звонила её сестра Нина из Ташкента), раздался ещё один звонок – дверной и уже свыкшийся с ролью привратника Альтман впустил к нам в трёхкомнатную целую свору уже перечисленных выше гостей, после чего всё, как говорится, заверте…

…Но вот при попытке более или менее достоверно описать сиё «заверте…», мы с моим помогайлой впадаем в глубокий ступор. Ведь, с одной стороны, пьянку трудно описывать не сатирически. Тем паче – богемную пьянку эпохи так называемого «развитого алкоголизма». Пили все эти люди безудержно и – почти что всегда – до поросячьего визга. А, с другой стороны, ощутимая часть всех этих вино и водкопивцев считается нынче «гордостью Отечества» и увековечена в памятниках и мемориальных досках. Так как совместить описание их, мягко говоря, неблаговидного бытового поведения с их же решающим вкладом в отечественную культуру?

Задачка не из простых.

И мы с моим литературным негром, посовещавшись, решили сделать вот что:  не лакировать ту действительность, но и не очернять. Что видим, то и поём.

Не судите нас строго.


                II
Итак, часов где-то через семь-восемь после начала банкета бушевавшее в нашей квартире веселье подошло к своей кульминации: т. е. те из гостей, кто всё-таки собирался спать дома, начали потихоньку рассасываться, а остальные девять десятых, напротив, активно зашуршали купюрами на предмет срочного приобретения дополнительной водочки у таксистов.


                (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)