Озеро

АНАТОЛИЙ НОВОСЁЛОВ
(AnSer Rock-Bard)





ОЗЕРО



Мистический рассказ
















На очередном железнодорожном разъезде пассажирский вагон ощутимо потряхивало, передавая через сиденье мелкую дрожь. Стук колёсных скатов о череду рельсовых стыков размеренно отсчитывал километры. Поезд «Архангельск — Котлас» мчался на юг сквозь бескрайние лесисто-болотные просторы Архангельской области Европейского Севера России. За окном, в предвечернем свете, мелькали тёмные ельники, серебристые озёра-блюдца и всполохи белесой пушицы на бескрайних болотах. Июнь — время отпуска и каникул, время отдыха и различного времяпрепровождения. День медленно подходил к концу, окрашивая небо за окном в пастельные тона. Назавтра меня встретит город Котлас со своими нехитрыми прикрасами, рекой Лимендой, неторопливо впадающей в Вычегду, и добрыми родственниками. В пригороде Котласа, Лименде, мне и предстояло провести добрую половину летних школьных каникул. Там меня ждали бабка с дедом, которые речку ласково называли Лимендкой. Учился я тогда в восьмом классе общеобразовательной школы города Архангельска.
Глядя на мелькающие за окном картины лесов и болот, я медленно дожёвывал небольшую плитку шоколада, запивая её кисловато-сладким смородиновым морсом из пластикового стаканчика. Сидевший напротив, через узкий столик, лысоватый старик с морщинистым, как печёное яблоко, лицом мирно дремал, откинувшись спиной на прохладный простенок вагона. Его тяжёлое дыхание было размеренным. В плацкарте было тепло, натоплено, но не жарко – сквозь приоткрытый верх фрамуги тянуло свежим лесным воздухом. Ехал я на боковом месте, где ряды сидений c удобно поднимающимися столиками располагались вдоль стенки вагона. Короче — на боковушке. Согласно билету — на ночь мне предстояло перебраться на верхнюю полку. Тогда я ещё не подозревал, что мой попутчик потерял левую ногу где-то на железной дороге, вместо которой у него был искусственный протез. Да и сложно было это распознать, если не всматриваться в его осторожную, чуть раскачивающуюся походку с опорой на палочку, когда он отлучался.
— Какую плитку уже доедаешь? — Поинтересовался незнакомец, слегка приоткрыв бледно-голубые, чуть мутноватые глаза. Его взгляд был расфокусированным от недавнего сна.
— Вторую, — немного робко ответил я, смущённый внезапным вниманием.
— То-то и оно, а ведь так ничего серьёзного ещё не съел... — протянул он с лёгким укором, поправляя пиджак на широкой груди.
— Ничего, вот ещё полчаса пройдёт, и достану перекусить чего-нибудь посущественней, — поспешил я оправдаться, чувствуя, как тепло разливается по щекам.
Сосед убрал опустевшую, запотевшую бутылку из-под минералки, которую он незаметно для меня умудрился выпить, и извлёк из поношенной кожаной сумки новую, такую же, с сине-белой этикеткой. Пластик хрустнул под его крепкими пальцами.
— В последние годы что-то я совсем одряхлел, — начал он разговор, отвинчивая крышку. Вода булькнула. — А что было раньше... Да-а-а!!! Тридцать лет работы на железной дороге, много интересного и нового видела эта вот... — он потёр ладонью колено протеза сквозь брючину. — А теперь? Вот — обезножил, но хоть проезд один раз в полгода по разу на каждый вид транспорта могу сделать бесплатно, — и он достал на столик, поскрипывая пальцами, потрёпанные билеты из нагрудного кармана коричневого пиджака, предоставленные государством за заслуги перед отечеством. — Ты меня не стесняйся, ужинай, давай. Доставай свои банки, — добродушно, с одобрительным кивком, подгонял меня старик с носом, по форме напоминавшим картофелину, отпивая глоток минеральной воды. Его глаза теперь смотрели на меня с живым интересом.
Послушавшись совета бывшего железнодорожника, я полез под сиденье за своим рюкзаком. Достал банку с очищенными, хрустящими свежими огурцами, контейнер с нарезанным варёным мясом, пару бутербродов с белым хлебом и колбасой. Но прежде, чем начать есть, задал вопрос, который вертелся на языке:
— А кем вы работали на железной дороге?
— По большей части магнитным рельсовым дефектоскопом с помощью ультразвука проверял целостность рельс с напарником, — начал он, кашлянув сухим кашлем, свой монолог. Он отпил воды, смачивая горло. — И, когда обнаруживались трещины, а также позвонив на ближайшую станцию, дожидался ремонтной бригады. Потом — меняли рельс. Их часто раскладывают по несколько штук вдоль маршрута про запас. Но одному этот агрегат, штуковина тяжёлая, на рельсы поставить было не так-то просто. Работать приходилось в паре. Надену наушники, иду за детектором, слушаю, а спереди его напарник толкает. И наоборот. Как он устанет — мы ролями менялись. Работы было предостаточно, километры за километрами. Никогда такого не бывало, чтобы мы с Геной где-то схалтурили. Старались работать качественно и дружно. Маршрут Котлас-Архангельск я знал, как собственные пять пальцев — всё было пройдено и измерено лично мной. Каждый стык, каждый изгиб.
Старик посмотрел на мою скромную трапезу, глотнул воды из бутылки, поставил её с глухим стуком на столик и продолжил. Его голос стал тише, задумчивее.
— То есть работал путевым рабочим и обходчиком. Ещё по молодости, когда внутри кровь кипела, и сердце стучало как ошалевший дизельный двигатель тепловоза, я был весьма любопытен. Всего за месяц выучил наизусть график движения поездов и познакомился с десятками человек на всех полустанках, многие из которых сейчас для меня просто обычные старые приятели. — Он замолчал, его взгляд ушёл куда-то в прошлое, за окно, где уже сгущались сумерки. — Но был на моём долгом жизненном пути в роли путейца один очень интересный случай. До того момента я, как и многие люди, читал в книгах и смотрел в кинолентах мистические истории, рассказы о вампирах, пришельцах и прочей нечисти. Как и многие, увлекался отечественной и зарубежной фантастикой. Ну и, конечно, думал, что это просто людские домыслы, сказки для развлечения публики. — Старик замолчал надолго, потом снял с себя пиджак, аккуратно сложил его на колени. Крупные капли пота выступили у него на лбу и большой залысине. Он осушил их потертым клетчатым носовым платком, неуклюже поднялся, опираясь на палку и спинку сиденья, и не спеша уковылял по проходу в сторону туалета, его протез слегка поскрипывал.
Ловко бывший старый путеец заронил в меня зерно интереса к тому случаю, что когда-то перевернул его былые представления о жизни. В вагоне заметно потемнело; проводник прошёлся, включая тусклые синие ночники над проходом. Многие люди уже ложились на застеленные верхние и нижние полки, погружаясь в сон или чтение при свете индивидуальных ламп. Но в двух или трёх отсеках плацкартного вагона ещё слышался негромкий гул оживленных разговоров, смех, шелест газет. Моё боковое место размещалось совсем недалеко от купе проводников, и до ушей нередко долетали их шуточные переговоры и звон посуды. Мой минималистический ужин почти закончился. Естественно — многое, что было заботливо приготовлено мамой, я так и не съел, отложив на завтра. Вернулся старик-попутчик, когда я дожёвывал последний кусок пирожка с капустой. Он аккуратно устроился на своём месте с обратной стороны столика, пожелав мне приятного аппетита одобрительным кивком. Бывший железнодорожник глотнул воды, поставил бутылку, обтер губы тыльной стороной ладони и начал свой рассказ. Его голос стал тише, интимнее, приглушенный стуком колёс.

***

— В один из рабочих дней, это было летом, мы с Геннадием, высоким и крепким черноволосым юношей, здоровым как бык, находились на практически заброшенном полустанке. Район восемьсот девяносто шестого километра по трассе Москва — Воркута, восточнее станции Шангалы. Глухомань, одним словом. Совсем рядом здесь брала начало небольшая речка Доровица, узкая и торфянистая. Большинство домов посёлка люди давно оставили. Теперь они изрядно подгнили и покосились, окна зияли пустыми глазницами. Исхудавшее старое голубое здание станции с облупившейся краской закрывали от взгляда два огромных раскидистых тополя, их листва шелестела даже в безветрие.
Кроме двух основных путей функционировал лишь обгонный пункт, который не так часто и использовался – редкие грузовые составы. Дежурный по разъезду, Семён Матвеевич, сидел в конце полустанка в небольшом кирпичном здании сбитой из шлакоблоков будки, с ним-то мы и разговорились, зайдя попить воды и уточнить график.
Семёну Матвеевичу, тому самому дежурному, было лет сорок, а, может, и чуть больше. На голове его уже красовалась небольшая лысина, обрамлённая тёмными, жирными волосами, а коренастую, приземистую фигуру украшал увесистый пузон, туго обтянутый застиранной форменной рубашкой. Мы с Геной тогда поговорили с дежурным о жизни, о трудностях, попили тёплого кваса из жестяной кружки, который изредка привозили в местный магазинчик, что работал два дня в неделю и больше походил на сарай.
И как-то так получилось у него к слову, но Семён упомянул о таинственном озере где-то неподалёку. Голос его стал тише, настороженнее. Вот тогда мы с Геной, молодые и любопытные, и прицепились к дежурному с расспросами. Оказалось, что в районе небольшого лесного озера, у которого, к слову, и названия-то нормального не было, старались даже завзятые ягодники с грибниками никогда не бывать. Чего уж говорить про охотников – те обходили его за версту. Дурную славу озера пытались протолкнуть в газеты парочка местных журналистов, но кто-то свыше ловко тормозил это дело во всех возможных издательствах, ссылаясь на отсутствие доказательств и боязнь паники.
В посёлке при полустанке в то лето проживало не более пятерых путейцев с семьями. Все остальные выехали. Матвеевич сказал тогда, что у озера, примерно в полночь, люди начинали испытывать беспорядочные, пугающие ощущения. У многих возникали галлюцинации. Люди слышали голоса, дикие крики, видели яркий, слепящий свет или непроглядную, давящую тьму. Прозвали то проклятое место "центром восприятия", а само озеро — шум-озером. На посёлке при полустанке эффект был слабее, как эхо, но не на столько, чтобы не мешать жить, особенно по ночам. Это и стало главной причиной того, что около пятнадцати последних жителей поспешно собрали пожитки и убежали к местам со спокойной обстановкой.
Никто не мог внятно объяснить такие явления. Ещё в прошлом году сюда приезжали какие-то учёные мужи из Москвы и Санкт-Петербурга, с ящиками аппаратуры, но так ничего толком понять и не смогли, развели руками. Установили только, что вода в шум-озере – обычная, прозрачная, а глубина в центре всего три метра. Растительность при озере тоже аномалий не имела, только вот птицы и прочая лесная мелочь – букашки, зверушки – старались его сторониться, создавая неестественную тишину вокруг.
Мускулистый Гена, всегда скептик, да и я, отнеслись к рассказу Семёна с явным недоверием, переглянулись. Он это хорошо понял по нашим ухмылкам, потому и предложил, хитро прищурившись: "Хотите – сам сведу, покажу. Проверьте кожей". Матвеевич мог подмениться на посту, пока мы вместе с ним будем в местном лесу на "экскурсии". Как раз его помощник, Коля Тягин, вот-вот должен был вернуться с небольшой работёнки по обходу.
Тут, как по заказу, с приветственным протяжным свистком подошёл рабочий поезд, лязгая сцепками, состоящий из трёх потрёпанных пассажирских вагонов и маневрового тепловоза, чадящего чёрным дымом. Из головного вагона выскочил тот самый Николай, коренастый парень в замасленной робе, и следом – молодая женщина. Весьма миловидная, надо заметить. Светлые волосы, собранные в пучок, живой взгляд. Как потом оказалось — это была работница местной продуктовой лавки. Её тут все хорошо знали. Звали барышню Марией. Нам с Геной она тоже сразу приглянулась своим весёлым, задорным характером и открытой улыбкой. Знакомство прошло легко и непринуждённо, с шутками.
Конечно, нам потом будет втык от начальства, что задержались на полустанке и не продолжили вовремя проверку целостности одного из путей. Но соблазн был слишком велик, а любопытство – сильнее страха перед выговором. Примерно в одиннадцать вечера, когда за окнами будки уже сгустилась настоящая северная темнота, пусть и с отблеском белой ночи на горизонте, я, Гена, Маша и Степан (так просил называть его Семён Матвеевич) начали собираться в поход. Женщина, как выяснилось, единожды уже испытала на себе сюрпризы шум-озера, но всё равно решила составить нам компанию – то ли из любопытства, то ли из желания посмотреть на наши реакции. "Не боишься снова?" – спросил я. Она лишь загадочно улыбнулась: "Интересно же!".
Как подошло время, мы отправились в лес, прихватив два спальных мешка (один от Степана, старый, брезентовый, а другой, попроще – из магазинного запаса Маши), коробок спичек, немного еды – хлеб, сало, лук, котелок и единственный электрофонарик "Летучая мышь" с тускловатым лучом.
Мария не раз, идя по тропе, дала нам с Геной понять, что если повезёт и шум-озеро будет в "активной фазе", то пережитое здесь мы никогда не забудем. Голос её звучал серьёзно, без привычной веселости. Женщина, как оказалось потом, была абсолютно права.
И вот, вчетвером, мы выдвинулись в путь, отбиваясь сломанными ветками берёзы от туч надоедливых комариных самок, звон которых стоял в ушах. После последних покосившихся домов посёлка сразу начинался густой, сырой еловый лес. Стёпа уверенно вёл нас за собой по еле заметной, заросшей папоротником тропинке, освещая путь фонарём. Путь был не долгим, минут двадцать. Внезапно лес расступился. Нашему взору предстала небольшая овальная поляна с зеркалом небольшого озера посередине. Берега его, как ни странно, были исключительно песчаными, светлыми, почти белыми в лунном свете. Словно кто-то вычистил всю растительность по его периферии. Не было привычного рогоза, кувшинок, не прыгали водомерки – никакой привычной озерной живности и растений.
Эта стерильная чистота, эта тишина (комары как по команде отстали у кромки леса) уже начинала настораживать, вызывать лёгкий холодок под лопатками. Хорошо, что лето было в самом разгаре, и стояли белые ночи – призрачное сияние на севере не давало погрузиться в полный мрак.
Ветра не было. Воздух был неподвижен, влажен и прохладен, градусов двадцать. На песчаном берегу шум-озера мы развели небольшой костер из сухих еловых веток. Огонь затрещал, заиграл языками пламени, и дым от него, густой и пахучий, плавно устремился к небу, не рассеиваясь в безветрии. В подвешенном на рогульках котелке быстро закипела вода, зашипела. Заварили крепкий чай. Расположившись на расстеленных спальных мешках, и, машинально отгоняя редкого гнуса, вели непринуждённый разговор. Всё как обычно – мы с Геной слегка выделывались перед единственной женщиной в нашей мужской компании, шутили, пытались бравировать своим бесстрашием.
Степан дал последнее напутствие, его лицо в свете костра было серьёзным. Он предупредил, что физически с нами ничего происходить не будет. Никаких чудищ из озера не вылезет, никто наши шеи зубами не прокусит. Опасность – в другом. Кроме диких ощущений могут быть и другие переживания, очень... личные. Он не стал уточнять, какие именно, или просто хотел сохранить интригу. "Действо продлится максимум полчаса, но за это время всё пережитое здесь здоровенным рубцом отразится в нашей памяти. Запомните – сидеть! Как приклеенным. Ни шагу с места, что бы ни было". Его тон не допускал возражений.
Нам повезло. Или не повезло. Началось "представление" где-то ближе к часу ночи. На абсолютно гладкой водной глади появилась небольшая, едва заметная рябь. И как невидимой рукой окончательно отогнало надоедливых насекомых – тишина стала абсолютной. Степан ещё раз, почти свирепо, буквально приказал нам спокойно сидеть на спальниках у костра и никуда не рыпаться. Его пальцы вцепились в колени.
Раздался очень резкий, сухой хлопок, как будто лопнул огромный воздушный шар прямо над головой. А затем... я уже ничего не мог услышать. Вообще. Ни размеренного дыхания Маши рядом, ни треска костра – только оглушительная, давящая тишина, звенящая в ушах. И тут же, внезапно, словно обрушившись с небес, стал бушевать оглушительный грохот, очень похожий на тот, что бывает при сильнейшей грозе, когда раскаты грома сливаются в сплошной рёв. Первичный страх, холодный и липкий, пронизал невидимыми иголками всё тело, сковал мышцы.
Примерно от середины озера пошли концентрические круги волн, расходящиеся без видимой причины. Наверняка этот эффект вызывался инфразвуком – тогда мелькнуло у меня в голове, цепляясь за обрывки знаний.
Местами стало казаться, что кто-то что-то шепчет прямо в ухо. Непонятные слова, обрывки фраз. С неописуемым, леденящим душу ужасом я не обнаружил рядом с собой вообще никого! Мои спутники и Геннадий – все растворились в воздухе. Сам себя я видел всё таким же; в той же самой одежде. Рядом горел костёр, но его пламя казалось ненастоящим, застывшим, а в ушах бушевал этот невыносимый грохот. Ощущение полной изоляции, одиночества посреди этого кошмара переполнило всё моё сознание, сжимая горло.
Потом я заметил, что вода в озере стала подсвечиваться снизу. Свет был зеленоватым, фосфоресцирующим, призрачным. Он придавал такой же нездоровый оттенок легкому туману, который внезапно возник и начал медленно, неотвратимо двигаться от воды ко мне, к нашему костру. Я помнил наказ Матвеича, скованный страхом, и, боясь шелохнуться, сидел на месте, впиваясь ногтями в брезент спальника.
Я пробовал кричать, звать Гену, что-то говорить – но не слышал ни звука собственного голоса. Ещё мгновение – и теперь я уже ничего не мог видеть. За мгновение ока всё пространство опутала кромешная, абсолютная тьма. Не просто ночь – это было поглощение света. Я бешено вертел головой, глазами выкатываясь из орбит, но не видел ни искорки, ни силуэта, одновременно слыша этот страшный, вселенский грохот. Потом тьма стала плавно сменяться. Но не привычным светом костра – а ярким, слепящим, белым светом, заполнившим всё пространство без теней и очертаний окружающей местности. Это было хуже темноты. Страх дошёл до своего апогея, превратившись в животный ужас, сжимающий внутренности.
Постепенно к этому хаосу слуха и зрения стали примешиваться другие, совершенно дикие ощущения. Это вообще страшно вспоминать сейчас... Начало чесаться всё тело, будто под кожей зашевелились муравьи. На языке во рту стали самопроизвольно появляться и сменять друг друга различные вкусы: солёный, как морская вода, потом приторно-сладкий, потом горький, как полынь. А запахи… Даже в ноздрях стало ощущаться что-то едкое, как нашатырь, а затем, сменяя его, невероятно восхитительное, как аромат свежеиспеченного хлеба или цветущего луга.
О, ужас! Я был тогда просто в неистовстве от этого веера неконтролируемых ощущений, захлёбывался ими. В животе ощущались попеременно мучительный голод и пресыщенная сытость. Это просто сводило с ума, выбивало почву из-под ног. Не знаю, как я тогда сдержался и не нагадил себе в штаны от этого всеобъемлющего сенсорного хаоса.
Но эти первые ощущения были лишь прелюдией, встряской. Озеро, казалось, готовило каждого из нас к чему-то новому, ранее никогда не испытанному, кроме, конечно, Матвеича и Маши, знавших цену этому месту. Ощущения не ослабевали, но их контраст происходил теперь с перерывами в несколько секунд. Грохот – и мертвая тишина. Солёное – кислое – сладкое... Всё чередовалось и менялось с пугающей скоростью.
И тут... я увидел себя. Со стороны. Такую мистику я и в страшном сне выдумать не мог, хоть и почитывал рассказы Эдгара По. Моё собственное тело сидело неподвижно на спальнике у костра, глаза широко раскрыты, рот приоткрыт в немом крике. Но я смотрел на него... из глаз Марии! Я был в теле Марии. Пробежавшись по своей памяти, с облегчением понял, что помню всё то, что должен помнить из своей жизни – детство, школу, работу. Потерь не было. Похоже на то, что моё сознание полностью, мгновенно перешло в тело женщины. Теперь я видел сам себя, своё прежнее тело, из её глаз. Мы все вчетвером ошалело, с глазами навыкате, смотрели друг на друга в полном, немом изумлении, поразевали рты, пытаясь что-то сказать. Я видел свое лицо (тело Маши) выражающее шок и непонимание.
Бомбардировка тела различными ощущениями – зудом, вкусами, запахами – как рукой сняло. Остался только шум в ушах, но уже терпимый. Я открыл рот и заговорил... женским, чуть дрожащим голосом Марии: "Гена...?". Я ощущал совсем незнакомое тело: тяжесть в груди, иную центровку, мягкость бёдер под пальцами, когда я машинально провел по ним ладонью. Такой метаморфозы, такого полного перехода ну никак не ожидал. Поочерёдно мы назвали свои имена, сбиваясь, путаясь. Степан теперь пребывал в теле Геннадия (высокий Гена говорил басом Степы!), Маша – в моём (мое тело говорило её голосом!), а Гена – в теле Степана (коренастый Степан ворчал голосом Гены!). Матвеич (в теле Гены) резко, властно запретил нам вставать со своих мест, где мы послушно сидели у костра на спальниках, боясь пошевелиться. Его привычная командирская интонация звучала странно из уст молодого Гены.
На озере всё ещё висел зеленоватый туман, и на его водной поверхности просматривалась та же странная рябь, расходящаяся кругами. И это притом, что рябь обычно идёт от ветра, которого в эту ночь не было и в помине. Опять подумалось про инфразвук. Наверняка где-то читал о его воздействии на психику в научно-популярной литературе...
Наш гид-Степан (в теле Гены) поспешил объяснить, задыхаясь от волнения: "Не дергайтесь! Тела – как магниты! Скоро они притянут наши души... сознания... обратно. Долго этот... переход... не продлится. Минут десять, не больше!"
Надо сказать, что Мария была дородной, пышной молодой женщиной: с широким тазом, крепкими, округлыми бёдрами и большим, упругим бюстом, который я сейчас чувствовал под тканью блузки. Теперь я и сам, находясь в её теле, мог убедиться в этом, и в этом повышенном, непривычном гормональном фоне, который бывает у женщин – какая-то внутренняя теплота, иная чувствительность кожи. Странное, смутное возбуждение.
Маша, находясь в моём, мужском теле, стала осторожно, с удивлением щупать своё бывшее тело руками через одежду. Её (мои!) руки потрогали руки Маши (которые были теперь моими?), шею, груди. На мужском лице Марии (то есть на моём лице!) расплылась удивительная, смущённо-восторженная улыбка. От необычности, нереальности ощущений мы все чувствовали себя как Алиса, провалившаяся в кроличью нору, в самую настоящую Страну Чудес, только страшную и непонятную.
Длилась эта невообразимая мистика не более десяти минут, но каждая секунда казалась вечностью. Тогда я не забыл глянуть на свои наручные механические часы "Победа" на запястье тела Маши: советское изделие, тяжеленное, тикало без сбоев, стрелки медленно ползли. А потом всё повторилось в обратном порядке. Оглушительный грохот – сменяющийся гробовой тишиной, контрасты чувств – зуд, вкусы... Ослепляющий свет – кромешная тьма...
Стало дико неловко, когда я, уже вернувшись в своё тело, обнаружил свои руки лежащими на бёдрах у Маши, сидевшей рядом. Наверное, даже покраснел, резко отдернув их. Добродушное лицо женщины, тоже уже в своём теле, расплылось в понимающей, чуть усталой улыбке. Она потрепала меня по плечу: "Ну что, поверил теперь, фантазёр?".
Сон навалился внезапно, как обухом по голове. Несмотря на адреналин и пережитый шок, мы буквально провалились в объятия Морфея, свалившись кто как на спальники.
Целая ночь уместилась всего лишь в несколько минут. Никаких сновидений, точно, не было – только пустота, небытие. Мы очнулись почти одновременно, лежа на спальниках друг около друга возле догорающих углей костра, который, видимо, тихо тлел и обогревал нас здесь всю ночь. Надоедливых комаров пока не было – видимо, эффект озера ещё держался. Воздух был свеж и прозрачен, в лесу началось утро, птицы пели.
Какое-то время мы молчали, придя в себя, а потом начали взахлёб, перебивая друг друга, пытаться передать свои ощущения. Особенно я делился подробностями пребывания в женском теле – неловкостью, новыми ощущениями, тяжестью груди, удивлением от иного восприятия. Маша смеялась, подтверждая: "Да, у тебя там, в мужиках, тоже интересно! Шире шаг, сильнее!" Потом мы пришли к выводу, что просто потеряли всякое ощущение времени. Также подтвердилось, что никто из нас снов не видел – только провал. Стрелки на моих "Победах" показывали – полседьмого утра. Мы проспали несколько часов после "действа".
Степан, уже в своём теле, потягиваясь, также поведал о том, что обмен телами – это только один из возможных эффектов шум-озера. Сам он бывал здесь не менее пяти раз, с тех пор как появилась чертовщина. "Так вот, — говорил он, закуривая, — случалось и такое, что был не один скачок, а два или даже три по телам. Круговерть!" По его гипотезе это зависело от количества женщин в группе и от какой-то "активности" самого озера.
Когда он привёл вторую компанию людей, желающих острых ощущений, к озеру и, спустя первый этап "грома" и контрастов, произошло не перемещение в тело соседа, а нечто иное. Стёпа заявил, что тут свершился не привычный ему обмен телами, а перелёт... в другое измерение. Или ему просто так показалось в тот момент. Увидел он рядом с собой не группу из пятерых знакомых смельчаков, а необычных гуманоидов. Существа казались людьми по росту и сложению, одетыми в привычную одежду его спутников, но лица... Лица были странными. Существа оказались абсолютно безволосыми, с гладкой, сероватой кожей, и с горящими в темноте жёлтыми, как у кошки, глазами, лишёнными зрачков. Среди них Степан по собственной, узнаваемой телогрейке и шапке-ушанке сразу выделил тело, которое принадлежало ему. Когда же он, в ужасе, осмотрел кисти рук тела, в которое переместился, то увидел длинные, тонкие пальцы из четырёх фаланг с длинными, острыми ногтями. Иными словами, изменились тела, но не одежда. А потом всё так же резко вернулось на свои места.
Мне же, слушая это, подумалось, что Степан просто мог переместиться в реальное тело одного из этих гуманоидов, скрывающихся среди людей, и увидел мир уже его глазами... Такая шальная мысль у меня появилась... Якобы пришельцы среди нас преспокойно себе живут, а озеро каким-то образом снимало эту маскировку или позволяло заглянуть в их реальность.
За разговорами, ещё под впечатлением, мы наскоро позавтракали тем, что у нас осталось – хлебом с салом, запивая остывшим чаем, и отправились обратно к полустанку, к своему неудовольствию ощутив возобновившихся приставучих комаров, которые с удвоенной силой набросились на нас в лесу.
По обратной дороге, отмахиваясь от гнуса, Степан добавил, что в самом посёлке явления гораздо слабее, как отголосок. Так как ночью почти все спят, то это не особо раздражает. Но если не спать, то может наступить полная дезориентация, потеря ощущения времени где-то на час, причём не обязательно у всех, кто есть в посёлке. "Как повезёт," – усмехнулся он. Относительно себя самого, Степан отметил, что поезда идут всегда по графику, поэтому приходится надеяться на заместителя и крепкие нервы.
Мы вышли на опушку, и посёлок открылся нашему взгляду. Наш гид ещё добавил интересную особенность, вытирая пот со лба. "Оказывается, чтобы шум-озеро начало по-настоящему действовать на человека, то должно пройти не менее получаса его ожидания на побережье. Минут тридцать или сорок надо отсидеть. Такой своеобразный порог вхождения. Многие любопытные искатели всего странного часто нарушали эту особенность – посидят десять минут, испугаются тишины или комаров, и сваливают. Отчего, разочаровавшись в незначительных психических эффектах – легком гуле в ушах, мурашках – быстренько ретировались с полустанка на первой же дежурке. А настоящего-то и не увидели."
Со стороны леса вид полузаброшенного посёлка был удручающим, особенно на фоне нашего ночного приключения. Особенно выделялись два больших, как стражи, тополя у покосившегося деревянного здания вокзала, местами облупившаяся синяя краска которого казалась теперь траурной.

***

Мой собеседник по боковушке замолчал, откинувшись на спинку сиденья. Его лицо в тусклом свете ночника выглядело усталым, осунувшимся. Я же, обладая хорошим воображением, с сильным послевкусием после рассказа старика, был в настоящем шоке от услышанного. Картины вставали перед глазами ярко, пугающе реально.
— Вот так я впервые и столкнулся с необъяснимым природным явлением, которое вряд ли смогу позабыть до гробовой доски, — тихо произнёс старик, кашлянув сухо. Затем отпил воды, глоток его был громким в тишине вагона. — Теперь же говорят, что озеро высохло, обмелело, а вместе с ним исчез и весь феномен. И, фактически, всё, что я узнал, пережил, является уже не более чем бездоказательной выдумкой старого пердуна. Без фактов, без свидетелей (Гена погиб под поездом через пару лет, Маша уехала, Степан умер от сердца) мне теперь никто не поверит. — Он посмотрел на меня прямо, его голубые глаза в морщинках искали понимания. — Не знаю, поверишь ли ты, парень?
— Почему бы и нет, — ответил я искренне, всё ещё находясь под впечатлением. Тут же, цепляясь за детали, задал бывшему путейцу очередной вопрос: — Но я так и не понял, изучали ли это свечение, которое шло с глубины озера? Учёные?
— Изучали. И не раз туда приезжали уже после нас, — кивнул старик. — Многие считали, что именно таинственное свечение воды и вызывало такие явления в людях, гипнотизировало. Учёные приходили туда с видеокамерами, самыми новомодными по тем временам приборами ночного видения, спектрометрами... но так ничего и не добились. На плёнку, на экраны приборов попадал только обыкновенный ночной пейзаж. Никакого свечения, никакой аномалии приборы не фиксировали. Как будто его и не было.
— Возможно, никакого света и не было вовсе, — решил вставить я своё умозаключение. — Его видели только люди, или им лишь казалось, что они его видят... Галлюцинация же была сильная.
— И такое вполне возможно... — задумчиво протянул старик. — Кто его знает, что это было... Дыра в мир? Зеркало души? Чёртово наваждение?..
Старик замолчал окончательно, затем отвинтил крышку у почти допитой бутылки с водой и сделал из неё ещё пару глотков. До самого Вельска он так ничего и не съел, погрузившись в свои мысли. Потом собрался, забрал свою потрёпанную сумку и, коротко попрощавшись кивком и хриплым "Счастливо!", вышел в тамбур, оставив в память о себе на столике пустую пластиковую бутылку и невероятный, жутковатый рассказ о лесном озере.
До Котласа на боковушке я доехал один. В голове, под стук колёс, я пережёвывал и воображал всё то, что поведал старый железнодорожник. Пока что никак не находился ответ, почему такие явления происходили прямо под носом, стоило только лишь протянуть руку, но о них не писали в газетах и не снимали телепередачи. Может, и правда "кто-то ловко тормозил"?
Подобных загадочных мест, наверное, немало наберётся по разным странам Мира. И поиск их идёт беспрерывно. Жаль, что озеро пересохло. Сейчас там, наверняка, поляну занимает болото, поросшее осокой... Тем не менее, таинственный феномен шум-озера, перевернувший былые представления о мироустройстве у нескольких человек, так и остаётся лишь легендой, рассказанной стариком в поезде.
Поезд, приближаясь к узловой станции, несколько сбавил ход. Ворочаясь на своей второй боковой полке и, очередной раз, глянув в запылённое окно, я был не на шутку ошеломлён. За окном в предрассветной дымке мелькнули знакомые по описанию брошенные полуразрушенные дома, и что самое поразительное – здание старого вокзала с частично обвалившейся крышей, местами окрашенное в потускневший синий цвет, было заслонено двумя большими, могучими тополями. Они стояли как часовые.
Всё совпадало. Это был тот самый полустанок, о котором рассказывал одноногий путеец. Похоже, что старик говорил чистую правду. Или мне лишь отчаянно хотелось верить в его невероятный рассказ, и мозг дорисовал сходство?
Какое-то время я ещё лежал, воображая в голове детали рассказа старого путейца – зеленоватый туман, ощущение чужого тела, жёлтые глаза гуманоидов... Потом незаметно для себя уснул тяжёлым сном, проспав до самой предпоследней станции «Котлас-Узловой».


********************************
Работа над идеей и черновиком рассказа — июнь 2002
Доработка и редактирование — 05 — 06.01.2023
(пригород г. Архангельска, дер. Дряхлицыно, СНТ «ИСТОК»)
Последняя редакция – июль 2025 (Вологда)

********************************





РЕСУРСЫ АВТОРА

https://polevaya-tetrad.narod.ru/


https://vk.com/anser_rock_bard

https://rutube.ru/channel/77420749/

https://t.me/AnSER_Rock_bard

https://www.youtube.com/@AnSer-Rock-Bard