Муза

Музыкальное исполнение можно прослушать на "Поэмбуке"

Стояла ночь. Уснул огромный город,
А я опять бессонницей страдал.
Здесь у окна где я давно не молод,
Сидел один и с грустью что-то ждал.
Перо лежало мёртвым стебельком,
Бумага стыла белой простынёю.
И мысль, метаясь в склепике пустом,
Стучала в череп мощною струёю.

О, эта пытка! Лучше б сто мечей,
Чем эта белоснежная равнина,
Сверкает, словно тысяча свечей,
Где нет ни строчки, мрачная картина.
Не звук пришёл, сперва почти что запах,
Как будто пал заснеженный жасмин,
Иль ладан, что курился тихо в лаврах,
Иль ветер злой неведомых вершин.

Небесный свод, политый солнца кровью,
Прорвал накал беззвучного огня.
И я увидел: прямо к изголовью,
Ко мне неслышно Муза подошла.
Неосязаемой, но очень властной тенью,
Ступая так, что не скрипел паркет,
Она - не женщина. Какое-то явленье.
Фигура, образ или лунный свет.

В её глазах, огромных и бездонных,
Мерцала память всех, кто не допел,
Кто в черновик вонзал осколки сердца,
Кто от любви и голода сгорел.
Она несла в прозрачных пальцах тонких
Не лиру - нет, тяжелый медный ключ.
И голосом взываний ветров громких,
Скользящим вдоль огромных серых туч,

Она рекла: «В тебе довольно гнили,
Довольно страха, сильным надо стать.
Ты звал меня? Так вот он, час усилий.
Пиши давай. Или забудь писать.»
И хлынул свет. Вернее, тьма и свет
Смешались в сердце, как вино и яд.
Я понял вдруг: прошедших тысяч лет
Слова в моей гортани шелестят.

Звук обратился в плоть, а плоть в разрыв
Меж тем, что есть, и тем, что только снится.
Перо в чернила с жадностью вонзив,
Мне полегчало, мозг устал томиться.
Я написал про серый камень у дороги,
Который помнил поступь римских ног,
Про нищего, что спит, поджавши ноги,
Про парус в море, тоже пару строк,

Про мать, что сына ждет который год,
Про капельку смолы на сосняке,
Про тишину, что плачет и поёт
На непонятном сердцу языке.
Строка текла, как кровь из-под бинта,
То закипая ямбом, то хореем,
И белизна бумажного листа
Наполнилась историей моею.

Я был никем. Я был рабом пера.
Я перстом писал слова на камне,
Я Пушкина оплакивал вчера,
И был герой в каком-то там романе.
Я умер в Риме, воскресал в степи,
Любил, терял, не находил и верил
Всё для того, чтоб рифмою стихи
Писал легко, а не аршином мерял'.

Когда закончил я, закатный луч
Коснулся лба горячею рукою.
Строфа вдруг стала тяжелее туч
И легче пара над кипящею рекою.
Ищу её, но Музы больше нет.
Лишь в воздухе серебряная нить
Дрожит, храня её прощальный свет,
Который смертным не дано забыть.

На кресле, там, где лишь недавно тлел
Намёк на тело, сотканный из пенья,
Лежал один-единственный пробел
Меж слов - источник нового томленья.
Шумел трамвай, и дворник тихо мёл
Окурки звезд, упавшие на пол.
Я знал в душе, куда-то пыл ушёл
Постичь мой этот ветренный глагол.

Стих не родится. Инструмент изъяли,
Устал механик, выдохся, ушёл.
Но на столе, в сияющем финале,
Лежал мой текст - в нём вечности глагол.
Несовершенный, но бессмертный и бессрочный,
Страшней, чем бой, отчаянная страсть,
Он стал живой. Он выбрался из ночи.
И миру с ним придётся лучше стать...

Он стал живой. Он выбрался из ночи.
И миру с ним придётся лучше стать...