Три жены Егора Емельянова

             Прогремел выстрел!
             Вздрогнув, бабка Лукерья выронила чашку из рук. Она бросилась было к окошку, но кинув в него короткий и ненужный взгляд, тут же выбежала из хаты. Осколки посуды так и остались лежать без внимания, разве что хозяйка на них еще и наступила.
             В кухонном фартуке и в тапочках она бежала от избы, мимо хлева и клети, затем позади осталась баня, вот уже за спиной поветь, и наконец перед ней задворок и плетень. У ограды, за которой начинался лес, на чурбаке сидел ее муж – дед Егор. Левой рукой он держал дымящую папиросу-самокрутку, а правой придерживал берданку, ствол которой лежал на жерди ограды. За цевье и шейку приклада держался мальчишка.
             Эх, и ругалась Лукерья! Егор Степанович Емельянов лишь невозмутимо курил да осматривал затвор. Расстроенный Колька потирал плечо, но не оттого, что там теперь будет синяк, который и в прошлый раз заживал долго, а потому, что он успел выстрелить лишь единожды, до того, как явилась бабушка. Она то не позволит ему пострелять! Старый дед ошибся, полагая, что Лукерья до сих пор на другом конце села у золовки, которая мастерски умеет заплести язык надолго. Видно, не в этот раз.
             Ружье это, а точнее переделанная винтовка Бердана 32-го калибра, досталось Егору много лет назад. Он уж и сам не помнит точно, семнадцатый это был или восемнадцатый год. Время было лихое. Гражданская война тогда кровавой волной прошлась по всей стране, в том числе и по Уфимской губернии. Рассудительный Егор тогда старался не только не лезть на рожон, чтобы не попасть в пекло, но напротив, приглядывал, где и как можно укрепиться, где и как подстраховаться. Ну и как-то да где-то, а в то страшное время хваткому мужику это было не так уж невозможно, он раздобыл сначала «трехлинейку» Мосина, а позже, когда все улеглось, у кого-то выменял ее на эту самую берданку. Никогда и никому не собирался он сдаваться без боя!
             И ведь выручила его винтовка не раз! Бывало, в начале двадцатых, когда в деревне ни у кого не было еды, Егор приносил из леса то зайчатину, то дичь, а по случаю – кабана или косулю. Лес тот он знал лучше, чем даже лесничий или разъезжий. А как он его любил! Егор вырос в этих местах.
             Пригодилась берданка ему и тридцатых. Не только в начале декады, когда вновь был голод, но и в конце. Только там уж не просто голод был, там дело было страшнее.
             В тридцать седьмом Емельянова раскулачили как крепкого и грамотного хозяйственника. Разграбили всё добро. Вот только ружье у него забрать не смогли – не нашли. Егор загодя припрятал его, закопал в лесу. Ему пригрозили, но на какое-то время оставили в покое. Знал Егор, что это ненадолго, что жить ему всё равно не дадут. Слышал он, как троих мужиков из Меселей увезли в Уфу на следствие по обвинению в «кулачестве», а вернули лишь в гробах после расстрела. Егор для себя видел иную судьбу.
             Он заранее спрятал не только ружье. В лесу Егор сделал разные тайники с непортящейся едой, такой как шартан, услам су, всевозможные вяленые и другие припасы. Да и без этого у него имелось там немало охотничьих скрадок и засидок. Был даже один лабаз. Чуваш он был хитрый и ловкий.
             И вот, когда за ним все же пришли, Емельянов без сопротивления последовал за вооруженными людьми. Все шло сообразно его замыслу. На подводах до Уфы ехать три дня, не меньше, – он это знал. Потому первые день и ночь был безропотен и покорен – усыплял бдительность конвоиров. Но во вторую ночёвку, когда гужевые повозки остановились в какой-то деревушке на тракте, улучив момент, Егор растворился в темноте. Никто ничего даже не понял. А когда поняли – сыскать его не смогли. Легко ли выследить опытного охотника?
             Думаю, и сам Емельянов не вспомнил бы, сколько дней он шёл лесами вдоль тракта, никем не замеченный, выживая своим умением и особыми навыками. Но даже когда Егор добрался до «своего» леса, откуда можно было легко выйти в родное Ишпарсово, он еще несколько дней жил среди волков и медведей, справедливо полагая, что с ними безопаснее, нежели с людьми. Да и тайников у него тут было достаточно. И конечно ружьё!
             Затем Егор, знавший в своем селе каждый угол, поразмыслив, выбрал из захудалых дворов тот, что был на окраине, да еще и такой, чтобы в нем жила лишь пожилая вдова. И поселился там на чердаке повети. Спал всегда в обнимку с винтовкой. Вдова та и не догадывалась, что у нее есть постоялец.
             И не зря Емельянов прятался! Несколько раз приходили в село его искать. Проверяли дворы родственников и друзей. Когда же прошло достаточно времени и про него забыли, Егор явил себя жене. Еще какое-то время он и на своем участке прятался в хлеву, куда Лукерья приносила ему еду, а затем окончательно вернулся в дом.
             С тех пор много воды утекло. Война всё поменяла. Еще в сороковые, когда местного лесничего забрали на фронт, разъезжий добился назначения рядового лесника Емельянова на эту должность. Не было у Егора необходимого для того поста образования, но кто лучше него знал этот лес? Тогда ему было уже «за пятьдесят». Всю войну Егор работал лесничим, за что даже был отмечен медалью «За доблестный труд» как труженик тыла. Под его руководством тогда шла масштабная вырубка его любимого леса. Емельянов практически не спал. Он сделал всё, чтобы с его участка эшелонами шла древесина для фронта – на окопы, блиндажи и переправы.
             Те усилия были не напрасны, он был уверен. Жертвой тыла и пролитой кровью фронта – Победа далась высокой ценой. И потому Егор хотел (на всякий случай) научить внуков стрелять. Но в этот день урок получился коротким, и дед с винтовкой за плечом шёл к дому вместе со своей любимой Лукерьей, выслушивая её возмущения и наставления. Чуть позади за ними плелся расстроенный Колька Ефимов. После обеда, когда Емельянов удалился в прохладную клеть вздремнуть, октябрёнок Николай уселся напротив бабки, чтобы вновь донимать её расспросами о чём-нибудь – неважно о чём. Мальчик был любопытен и очень наблюдателен.
             – Бабушка, а вот в той рамке чья фотография?
             Лукерья прервала рукоделие и обернулась в ту сторону, куда указал пальчик ее внука.
             – Это, внучок, мой покойный муж, Тихон. – вздохнула бабка.
             – А я думал, что твой муж – это дед Егор, – удивленно произнес Коля.
             – Егор Степанович мой муж, всё верно. Второй муж. А Тихон Григорьевич – первый.
             Октябрёнок замолчал. Будто бы он задумывал лишь развлечь себя и бабку потоком несложных и забавных вопросов, но неожиданно попал в какой-то капкан, из которого он не очень понимал, как выбраться. Как это – второй муж? Так бывает? Что это значит? А можно ли дальше про это спрашивать?
             – Сложно всё это, Коля. Жизнь прожить – не поле перейти. – Лукерья помолчала, а затем добавила: – Принеси-ка мне водички попить.
             Внук подскочил, выбежал из залы в кухню, а через минуту вернулся с полной кружкой воды. Лукерья сделала несколько глотков, а когда поставила кружку на комод, что был подле неё, и подняла глаза на Колю – того уже ветром сдуло! Только и слышно было как хлопнула дверь да окрик со двора «Бабушка, Генка пришел! Мы на речку!».
             Гликерия Анисимовна улыбнулась и вновь принялась рукодельничать. Через несколько минут спицы вновь замерли в морщинистых руках, а ее задумчивый взгляд остановился на портрете первого мужа. Через мгновение Лукерья перевела взор на висящий рядом портрет – женский. То была Татьяна, родная сестра Тихона, и она же – вторая жена Егора. Но, об этом по порядку.
             Лукерье было пятнадцать лет, когда её отец умер. Мать покинула их ещё раньше. Разумеется, родственники постарались поскорее избавиться от обузы. Поэтому, как только ей исполнилось шестнадцать лет, её выдали замуж. Так Лукерья перебралась из Шеверли в Ишпарсово. Женихом её стал двадцатитрехлетний красавец Тихон Никифоров. Тогда она и познакомилась с Татьяной, своей золовкой, которая тоже в тот год вышла замуж.
             Счастливо Лукерья жила с Тихоном, душа в душу. Да и родня мужа принимала ее хорошо, все ладилось. Дружили и с соседями, среди которых был ещё холостой Егор Емельянов. В четырнадцатом году Егор наконец женился. Родилась у него дочь – Марфушенька. Но через два года жена Егора, Агафья Максимовна, умерла при родах. Не выжил и новорожденный. Так Емельянов впервые овдовел. Было это в восемнадцатом году.
             Каково мужику на селе одному, да хуже того – с двухлетней девочкой на руках? Как хозяйство вести? Как работать, не оглядываясь на быт? Кто за ребенком будет смотреть? В те времена крестьянин, только схоронив жену, сразу же искал невесту. Бывало, что молодые вдовцы брали вновь деву. А вдовцы среднего и старшего возраста чаще составляли брак с вдовами, которым тоже в одиночку выжить было непросто. Как крестьянка одна прокормит себя и сироток в те годы?
             Вот и двадцатидевятилетний Егор недолго был бобылём – всего пять месяцев. Некогда было горевать да оплакивать – выживать надобно. Выбрал он себе вдову по нраву и по душе – Татьяну, сестру Тихона. Она же золовка Лукерьи. Никто уж точно не вспомнит, что сталось с мужем Тани, но как-то сгинул он в годы гражданской войны. Так или иначе, но в девятнадцатом году во втором браке сошлись Егор Степанович Емельянов и Татьяна Григорьевна Семенова, в девичестве Никифорова. Тогда Егор стал для Лукерьи не только соседом, но и свойственником.
             Вдовствующие новобрачные Емельяновы не только вместе заботились о детях друг друга от предыдущих союзов, но и родили ещё ребенка – дочь Зиночку. Общим скопом росли детки, без разбора на кровность и любость. А Егор оберегал пёстрое своё семейство как зеницу ока, да трудом наживал хозяйство. Во всех делах помогали ему хватка и смекалка, а иногда и то самое ружье.
             Однако в двадцатые годы Егор вновь овдовел. Овдовела тогда и Лукерья. В браке с Тихоном она прожила почти пятнадцать лет и родила шестерых детей. Могла ли Никифорова в одиночку прокормить такое количество ртов?
             Так соседи, а затем свойственники, стали мужем и женой. Было это уже в середине двадцатых. Собранный в общую кучу десяток детей чуть позже был дополнен еще тремя рожденными: Ниной, Соней и Машей. Кто кому приходится по крови в этой семье разобраться стало почти невозможно! Например, для Зины одни братья и сестры были родными по отцу, а другие – двоюродными по матери. Но ни тогда, ни позже – никто в это не вникал. Все были свои, родные!
             И вот, когда уже казалось, что жизнь хоть и тяжела, но наконец пошла без потрясений, когда прожили они вместе уже немногим больше десяти лет, Егора увезли в Уфу на то самое следствие. Тогда Лукерья вполне могла овдоветь во второй раз.
             Но всё обошлось и тогда, и потом. Смогли они, несмотря на нелегкую свою долю, несмотря на страшные годы, поднять детей, воспитать их. Сыновья стали героями Великой войны и, к счастью, вернулись домой живыми, с медалями и даже в офицерских погонах. Дочерей выдали за достойных мужей. Одна из них, Нина, как раз родила этого любознательного Кольку, который подав воды бабке, пулей вылетел из хаты.
             Лишь только заслышав лай собаки во дворе, мальчик уже точно знал – явился его дружище, с которым, разумеется, заранее был оговорен некий план приключений на вторую половину дня. Да разве бывает иначе у октябрят?
             Лукерья тогда вернулась к своему рукоделию. Любила она это. Вязать она не бросит никогда – даже когда через пару лет ей поставят диагноз. Будет стучать спицами бабка до самого последнего дня. В тот день Егор в третий раз станет вдовцом, а всего через два месяца уйдет из жизни и сам.
             Кто-то скажет: «Не выдержал дед разлуки и тоски – ушёл к жене!». Только вот к какой из них? Неведомы нам те материи! Лукерью похоронили рядом с Тихоном – ведь венчана она была с ним. А могила Егора, её мужа по советским законам, – на другом конце того же кладбища Ишпарсово.
             Что же касается винтовки Бердана 32-го калибра, то сейчас никто не ответит: куда же она делась? Именно такой вопрос задали Кольке (вернее, уже деду Коле), когда он рассказывал внукам о стрельбе из ружья. Озадачившись этим, Николай Витальевич в тот день даже обзвонил ещё живых тёток, но ничего не выяснил.
             Возможно, что берданка прикопана где-то в лесочке – на случай наступления лихой годины.