Глава 3. Почему таблетки помогают, но...

Глава 3

Почему таблетки помогают, но не закрывают дело...


Всякий, кому довелось бы тем утром войти в нашу гостиную без доклада, мог бы с полным на то основанием решить, что на Бейкер-стрит открылся филиал аптеки.

На столе, где еще недавно лежали лишь гигрометр, припорошенная пыльцой черная бумага и мои разрозненные записи о слезной пленке, теперь теснились склянки, картонные коробочки, бумажные саше, пузырьки с каплями, небольшой флакон с солевым раствором и несколько свежих медицинских брошюр. Все это богатство было доставлено по моей настоятельной просьбе аптекарем с Мэрилебон-роуд — человеком педантичным, немногословным и питавшим к лекарствам столь глубокое почтение, что каждую коробочку он брал двумя пальцами, словно лондонский ювелир — драгоценный камень.

Холмс встретил это массированное вторжение фармакологии без своей обыкновенной насмешливости. Он лишь аккуратно отодвинул скрипку, чтобы освободить место на сукне, и с живым любопытством наблюдал, как аптекарь выстраивает свой товар в строгие ряды.

— Вот, мистер Холмс, — сказал я, как только дверь за нашим гостем затворилась. — Сегодня, если позволите, мы не станем говорить ни о лимонах, ни о радиаторах, ни о философии испарения. Сегодня мы поговорим о вещах, которые приносят людям реальное облегчение.

— Я весь внимание, доктор.

— И покорнейше прошу вас обойтись без легкомысленных сравнений с сыщиками и карманниками.

— Это потребует от меня известных усилий, Ватсон, но ради торжества медицины я постараюсь.

Миссис Хадсон, заглянувшая в комнату с намерением убрать кофейные чашки, в изумлении остановилась на пороге.

— Создатель милосердный, доктор, неужели вам настолько худо?

— Не беспокойтесь, миссис Хадсон. Это не для меня одного. Это для науки.

— В таком случае, — вздохнула она, — ваша наука стала удивительно похожа на тяжелую простуду.

Холмс тихо рассмеялся:

— Сегодня, сударыня, доктор намерен доказать мне, что медикаменты заслуживают самого глубокого уважения.

— А разве они его не заслуживают?

— Безусловно. Но доктор всерьез опасается, что я проявляю к ним недостаточно благоговения.

— Я опасаюсь, — веско парировал я, — что наш читатель, увлекшись вашими изящными опытами с влажностью, опрометчиво решит, будто можно пренебречь настоящим лечением.

Холмс мгновенно стал серьезен.

— В таком случае, начните именно с этого. И начните предельно твердо.

Я взял со стола первую коробочку.

— Аллергия — это объективный иммунологический процесс, — начал я. — Мы уже детально обсуждали это вчера. У пациента есть сенсибилизация, есть антитела IgE, тучные клетки, медиаторы воспаления. И когда этот каскад запущен, физическое страдание не становится менее реальным оттого, что аллерген сам по себе не является ядом. Зуд — настоящий. Отек — настоящий. Резь в глазах — не иллюзия. А бронхоспазм, если он возникает, может таить в себе смертельную угрозу. Поэтому первое и главное правило этой книги должно звучать так: никакая гипотеза о влажности, барьерах или микроклимате не отменяет врачебной диагностики и назначенного лечения.

Холмс коротко кивнул:

— Занесено в протокол.

— Начнем с антигистаминных препаратов, — продолжил я. — Их название говорит само за себя: они призваны блокировать действие гистамина на его рецепторы, прежде всего на рецепторы типа H1. Гистамин уже покинул тучные клетки и начал свое разрушительное шествие: зуд, расширение сосудов, отек, слезотечение. Антигистаминный препарат не способен повернуть время вспять, но он возводит щит, мешая этому главному сигналу воздействовать на ткани.

Я положил коробочку в самый центр стола.

— Старые препараты этого класса нередко вызывали сонливость, поскольку проникали в центральную нервную систему. Современные средства переносятся гораздо легче, хотя индивидуальные реакции, разумеется, разнятся. Для тысяч людей это единственная возможность продолжать работать, спать по ночам и выходить на лондонские улицы, не превращая каждую весну в изощренную пытку.

— Иными словами, — задумчиво произнес Холмс, — если гистамин бешено бьет в набатный колокол, ваша таблетка просто-напросто затыкает уши страже?

— Образ не вполне точен медицински, но терпим. Я бы сказал иначе: она вешает крепкие замки на те двери, которые должны были распахнуться от этого звона.

— Так звучит гораздо лучше.

Холмс потянулся к полке, снял с нее небольшой бронзовый колокольчик — один из тех странных предметов, что постоянно фигурировали в его акустических опытах, — и водрузил его рядом с коробочкой.

— Пусть это будет наш набат, доктор. Уверен, он нам еще пригодится.

— Только, умоляю, не делайте из него карикатуру. Антигистаминные — не «обманка» и не зло. Они действительно помогают. И порой помогают весьма впечатляюще.

— Я и не думаю спорить. Но согласитесь: они вступают в дело лишь после того, как кто-то уже дернул за веревку.

— Да. Таково их место в механизме.

Холмс легко коснулся пальцем бронзового края. Тонкий, тревожный звон поплыл по комнате.

— В таком случае, мой первый вопрос: кто дернул за веревку?

— Аллерген.

— Вопрос второй: почему веревка оказалась так легкодоступна?

— Холмс...

— Молчу, молчу. Продолжайте вашу блестящую лекцию.

Я со вздохом взял следующий флакон.

— Интраназальные кортикостероиды. При аллергическом рините это один из основных и наиболее действенных классов терапии. Они подавляют само воспаление в слизистой носа: снимают отек, устраняют заложенность, уменьшают выделения и снижают общую реактивность. Их действие не столь мгновенно, как хотелось бы иному нетерпеливому больному; они работают надежно лишь при регулярном применении по схеме, предписанной врачом. Но именно благодаря тому, что они бьют в самый корень локального воспаления, при тяжелой заложенности они оказываются куда эффективнее антигистаминных таблеток.

— Кортикостероиды... — медленно повторил Холмс. — Слово, которое пугает обывателя едва ли не сильнее самой болезни.

— И совершенно напрасно, если речь идет о правильно подобранном препарате, выверенной дозе и верном способе применения. Суеверный страх перед термином не должен подменять собой научного знания. Разумеется, у любого сильнодействующего средства есть свои ограничения. Но демонизировать эти лекарства столь же преступно и неразумно, как и глотать их без всяких на то показаний.

Я поставил флакон рядом с первой коробкой.

— Далее следуют глазные средства. Здесь мы имеем целый арсенал: антигистаминные капли, стабилизаторы мембран тучных клеток, комбинированные препараты, а в тяжелых случаях — противовоспалительные капли строго по рецепту. Но отдельно я хочу упомянуть так называемую искусственную слезу. Она не пытается «лечить иммунитет», но она механически увлажняет пересохшую поверхность, снижает трение век, разбавляет концентрацию аллергенов и помогает их смыть. Для нашей с вами дискуссии это представляет особый интерес: здесь официальная медицина сама расписывается в том, что гидравлика и механический водный слой имеют колоссальное значение.

Холмс заметно оживился.

— Вот! Наконец-то мы видим лекарство, которое говорит со мной на языке физики!

— Не спешите праздновать победу. Искусственная слеза — это не доказательство вашей теории. Это сугубо практический инструмент для поддержания поверхности. Да, он применяется при сухости, раздражении и некоторых формах аллергического конъюнктивита, но он ни в коей мере не заменяет специфическую противоаллергическую терапию там, где она объективно необходима.

— Разумеется, Ватсон. Но она блестяще подтверждает сам факт того, что поверхность глаза достойна бережного вмешательства сама по себе.

— Это я готов охотно признать.

Холмс придвинул к себе изящный пластиковый флакончик и прищурился, читая этикетку.

— «Стерильно», — вслух прочел он.

— Вот именно! И это слово мы обязаны подчеркнуть двойной чертой. В глаза категорически нельзя лить случайную воду из графина, из пульверизатора для цветов или из заварочного чайника. То, что в теории должно приносить облегчение, на практике может обернуться катастрофой, если нарушить стерильность, осмолярность или химический состав. В нашей книге мы обязаны заявить об этом со всей резкостью.

— Запишите это немедленно, Ватсон. Я уже явственно вижу, как в скором будущем какой-нибудь излишне энергичный читатель промывает себе конъюнктиву из садовой лейки.

— Искренне надеюсь, до этого не дойдет.

— Я слишком долго расследовал дела рода человеческого, чтобы разделять ваш светлый оптимизм.

Я взял карточку и решительно вывел:

Глаза: использовать исключительно безопасные, аптечные, стерильные увлажняющие средства. Никаких бытовых жидкостей и самодельных растворов на слизистой!

Затем я взял в руки саше с солью для промывания.

— Орошение полости носа солевым раствором тоже может служить отличным подспорьем, — сказал я. — Оно механически эвакуирует часть пыльцы и загустевшей слизи, приносит облегчение многим пациентам и поддерживает базовую гигиену. Но и здесь критически важны правильный состав раствора, абсолютная чистота воды, верная техника промывания и учет индивидуальных противопоказаний. Любая, даже самая изящная медицинская идея способна стать смертельно опасной, если воплощать ее грубо и невежественно.

— Дело принимает все более захватывающий оборот, — потер руки Холмс. — Выходит, передовая медицина уже вовсю использует воду как инструмент, но делает это дозированно, стерильно и в строгом соответствии с инструкцией.

— Именно так. Вода в медицине — не романтический символ чистоты, а средство, требующее неукоснительного соблюдения правил.

— Поразительно точная формула. Я бы выгравировал ее золотыми буквами над каждым бытовым увлажнителем.

В этот момент миссис Хадсон, которая, как выяснилось, все это время продолжала прислушиваться у двери, не выдержала:

— А я бы над каждым увлажнителем повесила еще и крупную табличку с напоминанием мыть его вовремя!

— Бесценное дополнение, сударыня, — серьезно кивнул ей Холмс.

Дождавшись, пока дверь окончательно закроется, я перешел к заключительной части своей лекции.

— Существуют еще препараты, блокирующие лейкотриены; есть бронхолитики, спасающие при астме; ингаляционные кортикостероиды. Есть, наконец, передовая биологическая терапия для самых тяжелых случаев — скажем, препараты, прицельно связывающие сам IgE или блокирующие ключевые пути воспаления. И, разумеется, венцом всего является аллерген-специфическая иммунотерапия, или АСИТ. Это особенно важно подчеркнуть, Холмс, потому что АСИТ не просто гасит симптомы в день приступа, а пытается перепрограммировать сам иммунный ответ.

Холмс положил узкую ладонь на стол.

— Вот здесь, прошу вас, поподробнее.

— При АСИТ пациент регулярно получает строго контролируемые микродозы причинного аллергена. Цель — не спровоцировать приступ, а постепенно приучить иммунную систему к толерантности. Если говорить совсем упрощенно, организм учится не паниковать. Меняется баланс иммунных сигналов, возрастает роль блокирующих антител (в частности, IgG4), снижается склонность к агрессивной IgE-опосредованной реакции, затихает активность клеток воспаления. Это путь не быстрый и отнюдь не универсальный, но для многих пациентов с поллинозом, аллергическим ринитом или конъюнктивитом он становится настоящим спасением, меняющим само течение болезни.

— То есть, Ватсон, медицина научилась не только затыкать уши страже, но и переучивать ее?

— В известной мере — да.

— Выкладываете на стол сильные козыри, доктор.

— Я выкладываю козыри доказательной медицины, Холмс. И я настаиваю, чтобы они прозвучали в нашей книге в полную силу. Мы не имеем никакого морального права сводить весь наш труд к вульгарному утверждению, будто «таблетки лишь маскируют симптомы». Это ложь. Есть симптоматические средства, есть мощные противовоспалительные, есть иммунотерапия. Современная аллергология неизмеримо богаче обывательского рецепта «выпей пилюлю, чтобы не чихать».

Холмс окинул взглядом разложенные перед нами препараты с тем глубоким, оценивающим вниманием, с каким он обычно изучал карту лондонских трущоб, где накануне было совершено убийство.

— Я принимаю ваш довод безоговорочно, — сказал он. — И тем не менее...

— Вот оно. Я так и знал.

— Тем не менее, доктор, даже самая изощренная фармакология не снимает с повестки дня вопроса о среде обитания. Лекарство способно заблокировать рецептор, виртуозно подавить воспаление или переучить иммунную память. Но если человек каждую ночь спит в спальне с влажностью двадцать процентов, если направленный поток сухого воздуха от окна бьет ему прямо в лицо, если его слезная пленка испаряется быстрее, чем успевает обновиться, если слизистая носа ссыхается в корки, а кожа теряет драгоценную воду, — мы не вправе заявлять, что учли все важные обстоятельства дела.

— Но мы можем констатировать, что влияние сухости не доказано как первопричина аллергии.

— И мы обязательно это констатируем! Но «не доказано как первопричина» отнюдь не означает «не стоит измерять как отягощающий фактор».

Он взял бронзовый колокольчик и поставил его ровно посередине — между баррикадой из лекарств и гигрометром.

— Позвольте мне предложить вам схему. Вот наш колокол тревоги — гистамин, медиаторы, мучительные симптомы. Вот ваши блестящие медикаменты, которые не дают этому колоколу оглушить весь дом. Они жизненно необходимы. Но остается другой вопрос: почему тревога вообще включается так часто, звучит так громко и в самый неподходящий момент? Пыльца — это один ответ. Сенсибилизация иммунитета — второй. Исходное состояние барьера — третий. А пересушенный воздух и агрессивный микроклимат — это, вполне вероятно, четвертый. Если мы лечим исключительно звук, мы, безусловно, приносим страждущему облегчение. Но если мы хотим докопаться до сути дела, нам придется тщательно осмотреть и набатную веревку, и сквозняк из окна, и самого сторожа.

— Вы все-таки не удержались от криминальной метафоры.

— Исключительно потому, что она так дьявольски точно устроена.

Я поднялся и прошелся вдоль стола, заложив руки за спину. Внутренне я соглашался с ним гораздо больше, чем готов был показать. Как практикующий врач, я не раз видел пациентов, которые принимали лекарства строго по часам, но оставались безвольными заложниками собственной среды: пыльная обивка, черная плесень в ванной, кошка в спальне, табачный дым, суховеи от батарей, работа вентилятора прямо над столом. Медицина, разумеется, знала об этом. Но знала как-то фрагментарно. В одной ситуации доктор строго спрашивал о плесени, в другой — о домашних питомцах. А вот вопрос: «Какая относительная влажность держится ночью в вашей спальне?» — в лондонских кабинетах звучал непростительно редко.

— Холмс, — сказал я, останавливаясь, — вы должны понимать еще одну важную психологическую особенность. Больной всегда жаждет простых и однозначных выводов. Если мы напишем: «среда крайне важна», он с радостью решит, что таблетки можно выбросить в камин. Если же скажем: «таблетки необходимы», он решит, что с гигрометром можно не возиться.

— Значит, мы будем повторять ему до тех пор, пока у него в глазах не зарябит: это не выбор "или-или".

Он вытащил две чистые карточки. На первой стремительно написал:

Медицина снижает силу реакции.

На второй:

Контроль среды снижает нагрузку на барьер.

Затем он положил их вплотную друг к другу.

— Вот вам союз, Ватсон. А не дуэль.

— Чертовски хорошо сказано.

— Немедленно запишите. Сегодня я необычайно щедр на чеканные формулировки.

Я открыл дневник и записал:

Медикаменты и микроклимат — не соперники. Лекарства помогают иммунной системе справиться с бурной реакцией; а грамотная среда помогает барьеру реже доводить дело до этой реакции.

Холмс остался весьма доволен, но моя лекция еще не была окончена.

— Теперь несколько слов о побочных эффектах, — сказал я, вновь садясь в кресло. — Здесь мы должны проявить предельную осторожность. В народе часто говорят: «антигистаминные сушат». Это действительно может быть правдой для некоторых препаратов, в первую очередь старого поколения, обладающих выраженным антихолинергическим действием. Сухость во рту, легкая сонливость, рассеянность внимания — все это клинические факты. Но мы не должны позволить читателю сваливать на невинные пилюли абсолютно все проявления сухости. Иногда сухость вызвана лекарством, иногда — самой аллергией, иногда — перетопленной комнатой, а иногда — возрастом, долгим чтением, ношением контактных линз, гормональным фоном. И здесь нам снова потребуется строгий дневник наблюдений, а не гадание на кофейной гуще.

— Иными словами, если пациент проглотил таблетку и почувствовал сухость глаз, это важная улика, но еще не окончательный приговор лекарству.

— Именно так.

— Должен признать, Ватсон, вы начинаете рассуждать подозрительно в моем духе.

— Считайте это временным осложнением от долгого пребывания в этих стенах.

Он с улыбкой поклонился.

— Заслуженный удар.

Я продолжил:

— Есть и еще одна психологическая ловушка. Когда человек узнает, что гистамин — это часть естественной защитной системы организма, он может наивно решить, что блокировать его — преступление против природы. Это опасное заблуждение. Защитные механизмы нашего тела порой причиняют чрезмерные страдания и несут колоссальные риски. Жар при лихорадке защищает от инфекции, но слишком высокая температура убивает. Боль сигнализирует о травме, но болевой шок необходимо снимать. Гистамин полезен, но при аллергии его разрушительное действие абсолютно избыточно. Поэтому антигистаминные капли — это не «предательство матушки-природы», а вполне разумное и гуманное вмешательство в сломавшуюся сигнализацию.

Холмс взял салфетку и аккуратно накрыл ею свой бронзовый колокольчик. Когда он снова щелкнул по нему пальцем, звук стал глухим и терпимым.

— Взгляните, — сказал он. — Мы не сожгли дом, не уволили сторожа, а лишь сделали вой сирены переносимым для слуха.

— Примерно так.

— Но если этот набат продолжает звонить каждую ночь только потому, что тяжелая оконная рама бьется на ветру, благоразумный хозяин не станет вечно обматывать уши салфетками. Он пойдет и закроет окно.

— Холмс...

— Я же обещал не злоупотреблять, но, право слово, метафора сама просится на язык!

Мы оба рассмеялись.

Смех был как нельзя кстати. В нашем деле, как я начинал понимать, таилась постоянная опасность скатиться в невыносимую академическую торжественность. Стоило нам заговорить о барьерах, влажности, цитокинах и воспалении, как мысль тут же становилась тяжеловесной. Между тем жизнь пациента состоит вовсе не из латинских терминов. Она состоит из очень простых вещей: может ли он читать утреннюю газету, спать без пробуждений, выйти в парк, не тереть покрасневшие глаза, не бояться наступления мая и не выстраивать весь свой день вокруг страха перед приступом. В этом смысле крошечная таблетка или флакончик капель — это не повод для философских диспутов, а физическое возвращение к нормальной жизни.

— Позвольте привести вам сугубо бытовой пример, — сказал я. — Человек просыпается с жесточайшей заложенностью носа. Он не спал всю ночь, у него раскалывается голова, он решительно не способен работать. Вы можете сколько угодно читать ему лекции об испарении, пыльце, липидном барьере и чугунных батареях, но прямо сейчас ему нужно просто сделать вдох.

— И вы, как истинный врач, дадите ему средство, которое снимет отек.

— Да. Или же, если случай тяжелый, направлю его к специалисту. И это будет не «маскировкой симптомов», а полноценным лечением.

— Согласен.

— И лишь потом, когда острая фаза будет взята под жесткий контроль, мы сможем сесть и начать разбираться: почему в его спальне так сухо? Много ли пыльцы летит в форточку? Как работает домашняя вентиляция? Нет ли под обоями плесени? Как часто он трет глаза?

— Согласен вдвойне.

— Из этого следует железный порядок действий: сначала безопасность и медицинская помощь, и лишь затем — дедуктивное расследование.

Холмс взял свой карандаш и быстрым, летящим почерком написал:

Острое страдание требует немедленной помощи. Повторяющееся страдание требует расследования.

— Знаете, доктор, это ваш лучший афоризм за все сегодняшнее утро.

— Это не афоризм, Холмс. Это суровая клиническая необходимость.

— Тем лучше для нашей книги.

В этот момент миссис Хадсон вновь возникла на пороге, чтобы наконец забрать пустые чашки. Она бросила крайне подозрительный взгляд на колокольчик, стыдливо прикрытый салфеткой.

— А это еще к чему? — спросила она.

— Наглядная модель аллергической терапии, миссис Хадсон, — учтиво отозвался Холмс.

— Стало быть, вы полагаете, что если накрыть трезвонящий колокол тряпицей, он перестанет раздражать почтенную публику?

— В известной степени — да.

— А не приходило ли вам в голову, джентльмены, что если звонок надрывается день и ночь, надо пойти и посмотреть, кто именно дергает за шнурок, а не переводить в доме салфетки?

Холмс посмотрел на меня с таким нескрываемым торжеством, будто наша квартирная хозяйка только что зачитала блестящий доклад на заседании Королевского научного общества.

— Сударыня, вы только что гениально сформулировали суть целой главы.

— Я сформулировала лишь то, что любая нормальная хозяйка знает и без ваших мудреных приборов, — отрезала она, забирая поднос.

Она гордо удалилась, оставив нас наедине с этим простым и неотразимым выводом.

— Вот видите, Ватсон, — сказал Холмс, откидываясь в кресле. — Народная мудрость не всегда облечена в наукообразную форму, но подчас она бывает необычайно практична.

— А иногда — фатально опасна.

— Именно поэтому по правую руку от меня сидите вы.

Я снова посмотрел на разложенные по столу лекарства. Теперь они казались мне не идеологическими противниками нашей будущей гидравлической гипотезы, а ее надежным, необходимым фундаментом. Если мы не признаем мощь современной медицины, весь наш труд будет походить на бунт опасных дилетантов. Но если мы признаем только медицину и закроем глаза на условия среды, мы рискуем оставить без внимания то, что ежесекундно воздействует на самые уязвимые поверхности нашего тела.

— Холмс, — сказал я, — в конце этой главы мы должны предельно ясно очертить то, что вы называете «границами дела». Что именно может и должно делать лекарство?

Я стал загибать пальцы:

— Оно может блокировать действие гистамина. Уменьшать воспаление в носовых ходах. Поддерживать слезную пленку. Физически смывать аллергены. Снимать спазм бронхов при соответствующих показаниях. Менять сам иммунный ответ при АСИТ. Воздействовать на ключевые молекулы при тяжелых формах болезни.

— Замечательно. А чего оно делать решительно не обязано?

— Оно не обязано объяснять, почему человек из раза в раз оказывается в условиях, где его барьер не выдерживает перегрузки. Лекарство не умеет повышать влажность в спальне, не регулирует температуру радиатора, не затыкает сквозняк, не стирает пыльцу с подоконника, не отучает человека ежеминутно тереть глаза и не выводит плесень из подвала.

— Превосходно! Вы только что блестяще отделили лечение иммунного каскада от расследования внешних условий.

— Отделил. Но не противопоставил.

— И это — самое главное.

Холмс взял мой перечень и напротив каждого пункта поставил крошечную галочку. Затем он приписал в самом низу:

Фармакология отвечает на вопрос: как погасить реакцию? Гидравлическое расследование добавляет вопрос: как снизить вероятность того, что барьер снова будет прорван?

Он протянул лист мне.

— Принимаете формулировку?

— Принимаю. Но с одной врачебной поправкой: «как попытаться снизить вероятность», а не просто «снизить».

Он, ничуть не споря, тут же внес исправление.

— Ваша вечная осторожность порой чертовски раздражает, Ватсон, но, признаю, гораздо чаще она нас спасает.

— Привыкайте, мой друг.

За окном тем временем начал подниматься ветер. Небольшие облачка пыли и мусора кружились над булыжной мостовой; на внешнем карнизе нашего окна снова осели едва заметные желтоватые крапинки. Холмс подошел к стеклу, но на этот раз не стал открывать створку. Он лишь перевел задумчивый взгляд с гигрометра на наш многострадальный лимон, а затем — на шеренгу аптечных коробочек.

— На редкость символичная картина, — негромко произнес он. — На столе у нас торжествует медицина, за окном бушует среда, а ровно между ними находится беззащитный пациент.

— Пациент вообще всегда находится между двух огней, — вздохнул я.

— Истинно так. И потому плоха и порочна та теория, которая принуждает его выбирать лишь одну сторону баррикад. Если он уверует только в таблетки, он может никогда не заметить, что каждую ночь спит под иссушающим потоком горячего воздуха. Если же он станет фанатично молиться на одну лишь влажность, он рискует запустить реальную, прогрессирующую иммунную болезнь. Наша главная задача, Ватсон, — не заменить одну слепоту другой.

Я молча открыл дневник и зафиксировал эту фразу. Она показалась мне краеугольным камнем всего нашего предприятия.

Мы еще долго обсуждали детали будущей публикации. Я категорически настоял на том, чтобы в тексте было жирным шрифтом сказано об опасности анафилаксии. Читатель должен твердо усвоить: антигистаминные таблетки не являются средством спасения при анафилактическом шоке; в подобных критических ситуациях требуется немедленная медицинская помощь и введение адреналина. Холмс согласился без тени возражения. Он, как и всякий человек, много раз видевший смерть на расстоянии вытянутой руки, никогда не позволял себе легкомыслия там, где угроза была настоящей.

Мы также сошлись во мнении, что рассуждения об увлажнении воздуха нельзя ставить в один ряд с обещаниями чудесного исцеления. Да, влажность — это важнейшая часть среды, поддерживающая гидравлику барьера; она способна уменьшить испарительную нагрузку, и у многих людей нормализация микроклимата совпадает с явным облегчением симптомов. Но это не универсальная панацея, не замена квалифицированному врачу и уж тем более не повод превращать свою квартиру в тропическую оранжерею. Вода, лишенная меры, порождает плесень, пылевых клещей, конденсат на окнах и множество новых, не менее серьезных проблем.

— Вы заметили, — с усмешкой сказал Холмс, когда я озвучил эти предостережения вслух, — что наша книга становится все менее удобной для любителей простых и звонких лозунгов?

— Тем лучше для нее.

— Совершенно согласен. Истина вообще редко помещается на рекламной вывеске аптеки.

— Но иногда она продается в этой аптеке, упакованная в маленькую картонную коробочку, и действительно спасает человеку жизнь.

— Туше, доктор. Сдаюсь.

Он поклонился мне с таким преувеличенным, комическим смирением, что я не удержался от широкой улыбки.

Ближе к вечеру материалы этой главы в моем дневнике приобрели стройный и ясный вид. Я озаглавил страницу:

Почему медикаменты помогают, но не закрывают дело.

А ниже аккуратно переписал наши выводы:

1. Аллергия абсолютно реальна, и лекарства жизненно необходимы.
2. Антигистаминные препараты блокируют действие гистамина, но не дают ответа на вопрос, почему и отчего система поднимает ложную тревогу.
3. Интраназальные кортикостероиды прицельно снимают воспаление в носу и являются важнейшим стандартом терапии ринита.
4. Глазные капли и искусственная слеза наглядно доказывают, что увлажненная поверхность глаза имеет колоссальное самостоятельное значение.
5. Промывания и механическое смывание аллергенов приносят пользу исключительно при строгом соблюдении правил стерильности.
6. АСИТ и передовая биологическая терапия доказывают, что медицина способна корректировать не только сам симптом, но и глубинный иммунный механизм.
7. Среда и микроклимат обязаны дополнять и поддерживать лечение, а не вступать с ним в бессмысленную войну.

Холмс пробежал глазами список и остался удовлетворен.

— Вот теперь мы готовы двигаться дальше, Ватсон.

— Куда же?

— К аномалиям. До сих пор мы прилежно разбирали официальную доктрину и то, чем ее принято лечить. Но наше с вами дело началось не с чтения учебника и не с визита аптекаря. Оно началось с того, что ваши собственные симптомы повели себя не так, как им предписывалось: глаза жаловались громче носа, лондонский дождь приносил больше облегчения, чем сухой ветер, укрыться в комнате оказалось хуже, чем выйти на улицу, а радиатор отопления подозрительно усилил начало вашего мучительного сезона. Всякое стоящее расследование всегда начинается с того самого упрямого факта, который никак не желает лежать в аккуратной картонной папке.

— И вы намерены собрать коллекцию таких фактов?

— Я уже начал ее собирать.

Он с легким скрипом выдвинул ящик стола и извлек на свет несколько чистых карточек. На первой было размашисто написано: «Дождь». На второй: «Сауна». На третьей: «Открытая створка окна». На четвертой: «Перетопленная спальня». На пятой: «Лимон миссис Хадсон».

— Знаете что, Холмс, — сказал я, — если вы собираетесь вновь привлекать лимон в качестве свидетеля обвинения, я решительно требую присутствия дипломированного ботаника.

— Непременно, доктор. Всякому молчаливому свидетелю необходим толковый переводчик.

Он сложил карточки в ровную стопку и прихлопнул их ладонью.

— А пока просто запомните: правильные таблетки могут сделать звон набата тише. Но если колокол упрямо звонит каждую весну в одной и той же комнате, хороший следователь расспросит не только о колоколе.

— ...но и о самой комнате, — закончил я его мысль.

— Именно.

Так благополучно завершился наш диспут о лекарствах. Он нисколько не поколебал моего доверия к классической медицине — напротив, он сделал его лишь более осмысленным и точным. Но он вынудил меня признать одно важное обстоятельство: скорая медицинская помощь и поиск истинных условий проблемы — это далеко не всегда одно и то же. Страдающему человеку нужно облегчение, и его святое право — получить его немедленно. Но если это облегчение требуется ему снова и снова, если каждый сезон с пугающей точностью разыгрывает один и тот же сценарий, если его организм отвечает на внешний мир все более болезненно и остро, то одной лишь дежурной фразы «батенка, да у вас весенняя аллергия» может оказаться катастрофически недостаточно.

И тогда рядом с врачебным рецептом должен лечь дневник наблюдений.

Рядом с флаконом таблеток — точный гигрометр.

А рядом с календарем активности пыльцы — неизбежный вопрос о комнате.