Гореаллия, 1996 г

КОГДА-ТО МИР БЫЛ ИНЫМ... (Короткие рассказы 90-х годов)

Как только я закончил школу в 1990-м году, немедленно развалилась моя страна и рухнуло всё, чему нас учили, начиная с раннего детства. То, что считалось злом, стало считаться добром; то, что считалось ложью, стало считаться правдой, и так далее... Таким образом, так называемый когнитивный диссонанс стал лейтмотивом нашего образа мыслей... Но мы выжили... Кто как смог...))

Я жил в центре Москвы и был одним из первых участников союза молодых литераторов "Вавилон", созданного легендарным в определённых кругах Дмитрием Кузьминым, ныне эмигрировавшим в Евросоюз... Мы были убеждёнными молодыми постмодернистами и, в общем и целом, считали, что сюжетная проза, равно как и стихи в рифму - морально устаревший бред... Что я думаю по этому поводу сейчас, по прошествии 35 лет? Да сам не знаю...))) В двух словах, как-то так...)))



Г О Р Е А Л Л И Я...


     (Посвящается Сергею Мэо.)



В лесу на ветвях лежал лоскутьями снег.

– Михайло, слышь? Слезай с дерева-то! Я тебе сказку...

– Чего?

– Слезай с дерева-то, старая дребедень! Я к тебе обращаюсь!

В ту же секунду автора последней реплики кто-то легонько тюкнул по голове. Это проворный Михайло, будто бы белка, перескочил с ветки на ветку, с дерева на дерево и, став таковым, внезапно вырос у крикуна за спиной.

– Видал, как я? Ловко? Так-то, бля!

– Михайло, не шуми. На – сапоги! Примерь-ка!

Михайло присел на пенёк, сунул окоченевшие ступни в жерла. Закурил.

– Дед Андрюша... – вдруг прервал он молчание.

– Да, Михайло.

– А правду говорят, что ты Сенькину жену летать научил?

– Ясен перст. – хитро прищурился дед Андрюша.

– Как же это?

– Да как летать учат! Чай не пацаненок уже. Знаешь, поди, что у мамки под юбкой. Неужто к своим-то годам не одну девку летать не выучил?

Они замолчали. Михайло даже уснул и увидел во сне непочатую коробкуконфет "Вечерний звон". Когда он проснулся, дед Андрюша улыбнулся ему, словно родная мать и сказал: "Что, хорошо год начинается?"

– О чем ты, дед Андрюша? – не понял Михайло.

– Да я... о конфетах всё. – опять улыбнулся дед Андрюша.

– Да. – прошептал Михайло.



Потом он плакал. Потом дед Андрюша плакал. Потом над ними ангел во тьме пролетел. Потом волшебный фонарик зажёгся. Михайло зачерпнул руками немного снега и уткнулся носом в ладони.

– Дед Андрюша...

– Что?

– Сколько же в мире слов! И не сосчитаешь!

– Брось! Дурное. Я тебе сейчас расскажу.

– Что ты можешь мне рассказать, дед Андрюша?

Вместо ответа дед вдруг воскликнул: "Смотри!", и когда Михайло резко повернулся в сторону пустоты, тихо сказал:

– Так-то вот. Слушай лучше... Сегодня уже шестнадцатое января. Ещё три-четыре месяца – и наши вернутся из Африки.

– Ну и что? – опять не понял Михайло.

– Ничего. Выводы делай. Полезай-ка лучше на дерево, Михайло, а то я устал.

И Михайло полез. Он был покладистый мужик. Вспоминается его детство: горки, снег, не-свои сани, и странная прерывистая линия детского рта, выдающая причастность к какой-то тайне.

Мать, как впоследствии дед Андрюша, грозила ему в окно, барабанила ласково одеревеневшими длинными пальцами по стеклу, плакала, прижималась носом к тому же стеклу, отчего делалась похожа на сердитую свиноматку. В такие минуты юный Михайло неизменно с ужасом обнаруживал в себе запретное желание пристрелить навязчивую зверюгу или... Да, дед Андрюша правду сказал. Он не пацанёнок уже. И никогда им не был. И мать его не свою смерть приняла...

– Михайло.

– Ась?

– Не молчи. Глупо выглядишь.

– Дед Андрюша, что небо от земли отличает?

Тот молчал. Снежок лепил. Не кидался. Слепит один – положит. Слепит другой – рядом.

– Михайло.

– Ась?

– Брось!

– Что?

– Слезай, говорю.

– Что-то не пойму я тебя. То слезай, то назад полезай. Чего ты хочешь? Или даже при чём здесь ты, собственно, позвольте спросить.

– Да при том, – дед Андрюша прищурился на манер пьяного Славы Гаврилова, – что дерево, на котором ты столь неестественно ёрзаешь, корни свои у меня в печёнке пустило. Вот что. Не ожидал такого ответа? Не бойсь, я специАльно.

Михайло, оставаясь на ветвях, закурил и опять ничего не ответил.

– Знаешь, зачем мы здесь? – не унимался дед Андрюша.

– Мы разрушаем естественные системы.

– НахуЯ? – не выдержал Михайло.

– Предназначение, брат. Дай-ка сюда сапоги!

Вместо церемонии возвращения сапог Михайло вспорхнул ещё выше.

– Смотри, дурачина, – засмеялся дед Андрюша, – верхушка – не основание. Переломится в три секунды.

И снова Михайло вспомнилась мама. Русая коса, босые ступни маленьких ног с неестественно оттопыренными большими пальцами, почти белые ногти и пушистый холмик, наличие коего так однозначно указывало на её генетическую близость к животным.

Вспомнилось, как тряс её за хилые плечи и умолял, срываясь на крик: "Мама! Мама! Ну ради бога! Мама! Мама! Родная моя! Ну мама!" Но она только шипела, как дикая кошка: "Не скажу! Ничего тебе не скажу!"

А утром как будто переменилась. Поцеловала пробуждающегося Михайло в ещё детское ушко и прошептала: "В Африке... В Африке всё узнаешь." И исчезла в три секунды. Улетела. Накануне дед Андрюша её научил.

– Михайло, слышь? Слезай с дерева-то! Я тебе сказку... – оборвал молчание дед.

– ..............

– Слезай с дерева-то, старая дребедень! Я к тебе обращаюсь!

– Дед Андрюша! – откликнулся наконец Михайло, но спускаться не стал.

– Чего тебе? – не выдержал дед Андрюша, и в этом была ошибка.

– Слезай с дерева-то! – перевёл стрелки ловкий Михайло и продолжал:

– Я к тебе обращаюсь, старая дребедень!..



И они подрались. А после им обоим стало как будто смешно, но это было не то. На самом деле, они просто разбились о камни.

На самом деле, весь их разговор, лес, сапоги – это сплошная многоуровневая аллегория. На самом деле, речь всё время шла совсем о другом. Ведь Андрюша и дед Михайло, на самом-то деле, были совсем не то, что вы думате. Честно говоря, они были... птицы. Знаете какие?*

* - Реликтовые дикие попугаи, еще не утратившие способность самостоятельно мыслить.





Январь 1996