Другой как мертвый телесные контакты с миром теней

 
(на материале классических опер) 
 
Задача
 
Важнейшее положение и образ современной философии - Другой.
Но, как правило, это либо вообще Бог, либо чужой, либо - толпа. 
Но у Бубера мы видим диалог с Другим как выход в третье измерение и как откровение.
Но во всех этих видах - из которых мне ближе и понятнее именно Бубер - Другой это и любящий и даже просто Бог.
Другой как мертвый - явно во все это не входит?    
Мир мертвых - всегда интересовал людей. 
С ним связаны сказки и мифы - религии, как бы “подступающие” к нам из прошлого и остающиеся в повседневности, он может всплывать в ней более или менее сильно - в зависимости от страны и времени (забавный факт: человека левых убеждений и гомосексуалиста, да еще и покончившего в собой Фуко - мать похоронила по католическому обряду - просто потому что тому было все равно и он не оставил своего завещания).   
С этим Другим связана и литература Нового времени. 
“Смерть Ивана Ильича”, Кириллов у Достоевского - который покончил с собой, чтобы стать богом вместо  традиционного, “Вий” Гоголя, где панночка хочет привлечь Фому, - но он не хочет уходить в ее мир.    
Смерть интересна и современной культуре, в том числе и коммерческой, и даже массовой (сага “Сумерки” о вампирах - тоже может быть таким примером).   
Мир мертвых - привлекает нас. 
Но при этом - он табуирован. 
И тем сильнее привлекает. 
Всю эту страшную, но и влекущую силу, ее диалектику,  -  мы и видим на примере опер. 
 
1. “Дон Жуан” Моцарта   
 
Моцарт вполне справедливо больше ассоциируется у нас с жизнью, весной, легкостью, со “Свадьбой Фигаро”. 
С другой стороны - Моцарт автор “Реквиема” - и там мы видим и его страх перед смертью и победу над ней.   
Победу одерживает Бог - ведь перед нами слова католических молитв.   
(Интересно, что сам Моцарт не был таким уж церковным верующим: масон, спал со многими женщинами, и больше связывал себя с Фигаро - с темой борьбы против тирании и господ. Но в истории так получилось, что два художественных произведения - “Божественная комедия” и “Реквием” - и сформировали для людей Нового времени и даже до сего дня - наше с вами представление о христианстве. Мы не мыслим эту религию без дантовских образов ада и рая, и без звуков Реквиема. Насколько это справедливо, - другой вопрос.)   
Как бы то ни было, образ дон Жуана - интересен мне в плане мира мертвых.   
Казалось бы, любовь дон Жуана - совсем не такая, как любовь к Другому у Бубера.
Перед нами - типичный “бабник”?
Сам Моцарт был на него похож.   
Что мотивирует героя? 
Любовь - как говорит он сам?   
Или - желание завоевать? 
Наполеон... но не со шпагой, а с другим орудием завоевания... 
Он хочет покорить весь мир. 
И все же...
Мы видим в нем не только это.
Опера показывает нам картину: общего веселья, дорогих кушаний и вина, общения за столом.
И любовь женщин. 
Все это отсылает нас  к образам Аркадии, Диониса.
Моцарт мог бы сказать, что его герой родился не в то время, и не в той стране - ведь Италия была  такой католической. 
Чего уже стоили обеты монахинь - в соблазнении которых его всегда обвиняли - если тогда пройти на улице и не увидеть монахинь вообще было невозможно. 
Дон Жуан не любит по-настоящему - но мы его не осуждаем, а особенно женщины.   
 
То, что он смеет позвать на ужин убитого им мужа донны Анны - согласуется с народной легендой о нем.   
Я вижу  в этом -  скорее, величие,  - которое оправдывает всю его “суету”.
Только мир смерти сделал его серьезным.   
Только он заставил его быть искренним, выполнить обещание. 
Да, он сделал это из гордости и из пренебрежения к людям.
Но сделал.
Иначе - легенды и оперы бы не было. 
Жуан обещает командору, что пожмет ему руку, если он придет к нему на ужин. 
Слуга Лепорелло в ужасе креститься, он не хочет иметь с этим ничего общего.
Ладно - его бесконечные романы, но - желание утвердить свою волю в отношении мертвых - это уже перебор! 
Он не с ним. 
 
Телесный контакт с мертвым.
Сколько же здесь табу и суеверий.
Они мощным потоком “всплывают” из времени, из прошедших веков (этого и боится Лепорелло).
Табу на прикосновение к покойнику в Ветхом Завете.
А в Индии - трупы сжигают лишь каста неприкасаемых.   
 
И вот кульминация.
Командор приходит на ужин к Жуану.
Тот в ужасе,  - но жмет ему руку. 
Командор забирает его с собой. 
Телесный контакт с мертвым - уводит его из мира живых.   
 
И все же...
Мы живем в европейской культуре, где все христиане верят в воскресение мертвых.
Все воскрешенные в конце времен - соберутся на пир. 
Так что легенда о Жуане и командоре - вполне укладывается в эти “ментальные параметры” нашего с вами бытия, даже если мы и не верим в это как в религию.   
Мне кажется, что эта опера - дает и ужас выхода за пределы, и надежду - что мы, все-таки, имеем на это право. 
Моцарт не просто рассказал нам историю про “бабника” - но и про то, что смерти боятся не стоит.
Кстати, то, что он был масоном - дает этому свое подтверждение.
Вся символика и идея масонства, что известно по вездесущим черепам - говорит о познании себя - не только через опыт жизни, но и опыт смерти. 
 
 
2. Глюк, “Орфей и Эвридика” 
 
Возможно, это должно была быть третий пример.
И все же, это бы выглядело как некий хэппи-энд, ведь третья опера - скажем так, более экстремальна. 
Но вы можете сами отдавать свои приоритеты. 
Возможно, что Орфей и Эвридика - лучшая опера на эту тему. 
Сам по себе - античный миф - тянется как некая цепочка - с древнейших времен. 
Любовь.
Это не любовь дон Жуана-завоевателя. 
А настоящая любовь мужчины и женщины. 
Правда - они не совсем люди - а скорее, герои.
Но Глюк делает их людьми.
Это любовь к Другому,  - по Буберу. 
 
Когда же она умирает,  - то Орфей хочет идти за ней.
То, что дон Жуан - делает из страсти и желания покорять, с презрением к людям - Орфей делает из реального желания быть рядом.
Разве они виноваты в том, что она умерла?   
Нарушает ли он предел, табу?
Да.
Но он делает это из любви. 
Боги справедливо говорят, что у него нет смирения перед их волей. 
Но зачем тогда они дали ему дар пения, зачем ему петь - если ее уже нет рядом.
Орфей идет в царство Аида.
Глюк очень сильно передает этот образ... 
Засасывающий мир теней. 
Жуткий, “прилипчивый”.   
Орфей знает, что он не должен оглядываться на нее, - пока они не выйдут из Аида. 
Но он это делает.
Да, это не телесный контакт, не прикосновение. 
Но сам взгляд на любимую в таких условиях - это почти то же самое. 
И снова перед нами - дерзость человека - ради любви.
И снова уходящая в века табу и суеверия.
На мертвых лучше не смотреть.
Это актуально до сих пор. 
Для этого их - кремируют, или - убирают цветами, наносят грим на лицо. 
 
Уже после выхода из Аида - Орфей вскоре умер от разъярённых зверей.
И вот тогда уже навсегда стал с Эвридикой. 
Так они смирились с волей Зевса. 
Можно было с самого начала так сделать, став чье-то жертвой.
Но тогда - не было бы мифа и оперы (как и с дон Жуаном). 
 
Нам больше всего близки люди, которые выходят за пределы смерти - и бросают ей вызов (другое дело, что Жуан делает это чуть не случайно, чтобы посмеется над суевериями, - в отличие от Орфея). 
Если ты выходить за свои пределы - ты как бы бросаешь вызов богам? 
Выходит так, что временная дистанция и флер мифологии - защищает нас от прямой, лобовой постановки вопроса?   
Если бы такое происходило сегодня, в наших религиозных системах координат (ислама,  христианства, иудаизма) - то мы соответственно бросал вызов - Христу, Аллаху, Иегове.   
Как бы то ни было, великая опера Глюка дает нам вечный поиск ответа. 
Любовь связана с пределом. 
 
3. Р. Штраус, “Саломея”
 
 
Это самый экстремальный во многих смыслах пример. 
Но именно она дает непосредственно демонстрирует тему телесного прикосновения  - с миром мертвых.
(И она же - дала мне мысль написать именно об этом аспекте.)
Экстрим же заключается в том, что основой оперы стала пьеса Уайльда. 
Главная героиня Саломея пытается соблазнить праведного героя Нового Завета известного пророка и предмет культа  -  Иоанна Крестителя. 
А когда тот не соблазняется - то уговаривает Ирода  - после своего танца - отрубить ему голову.
Последняя сцена оперы  очень характерна для Уайльда.   
Саломея целует губы мертвого Иоанна с победным голосом: 
• Я сделала это, Иоанн!
Шокированный Ирод приказывает воинам убить Саломею. 
 
Здесь нам надо понимать, что Уайльд ненавидел британское общество - с его фанатизмом и именно оно “засадит” его  потом в тюрьму - за гомосексуальность. 
Перед нами  - часть  “идеологической борьбы”.
И желание “прощупать” Европу в целом - готова ли она принять его культ красоты, прекрасного тела (что выражено как бы в чистом виде - в “Портрете Дориана Грея”).   
Он писал, понимая, что это кощунство. 
Со времен Христа прошло 19 веков. 
Но христианство уже давно вошло в состояние вечного подозрения к телесной любви, к телу.   
Иоанн в его пьесе выглядит как монах (да и все монашество воспринимает того как своего вдохновителя).   
Уайльд как бы вопрошает:
Имеем ли мы право танцевать?
Любоваться красивыми женщинами? 
Если бы Бог любил лишь монахов или моих соотечественников пуритан - зачем он создал всех остальных? 
В Англии (и России, а также США) пьеса была запрещена.
В Париже же она шла.   
Все это говорит само за себя. 
 
Поцелуй в мертвые губы Иоанна - экстрим.   
Если Орфей выходил за пределы ради любви, дон Жуан ради смеха - то Саломея - просто чтобы отомстить мужчине, который не захотел ее тела. 
 
Но почему христианство стало таким обижающимся, - вечно оскорбленным, - что выразилось и в законах  - вот в чем вопрос. 
Христиане, -  по крайней мере, в России - сегодня угрожают нам законом. 
Они  забыли слова Павла - о  том, что благодать и любовь сильнее закона. 
Для них это “демагогия и либерализм” (о чем и писал еще в XIX веке философ Леонтьев - отвергая “розовое христианство”).   
 
 
Подведем итоги
 
В наиболее чистом виде - тему мира мертвых как Другого, - мы видим у Глюка. 
Орфей не побоялся ради любви сойти в царство теней. 
Песнь о его подвиге всегда будет с нами. 
 
 
 
 
 
6 мая 2026 года,
Петербург