Пиковый туз

               
Драматическая хроника в двух действиях с эпилогом

        Эту пьесу нельзя ставить о ревности.
        Школьная легенда о прекрасной даме и безумном ревнивце создавалась теми, кому выгодно было спрятать пружины механизма.
        В тридцатых годах XIX века империей правили не венценосцы. Империей правила чиновничья машина. Граф Нессельроде, живший на лондонские займы и презиравший русский язык. Салоны, для которых сама мысль о русской самобытности была дикостью.
        Эта порода чиновников бессмертна.
        Пушкин был для них приговором. Не просто поэт — издатель «Современника», историк бунта, собиратель русского мира. Его не убили на дуэли — его методично загнали в угол и подвели под выстрел.
        На Чёрной речке не было случайностей. Честь дворянина была списана канцелярским формуляром, а тело поэта сдано жандармами под расписку.




ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
       
        Александр Сергеевич Пушкин — 37 лет (в 1837 году), титулярный советник, высочайшим указом пожалованный в камер-юнкеры.
        Николай I — 40 лет (в 1837 году) / 30 лет (в 1826 году), император всероссийский.
        ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ Карл Васильевич — 56 лет, вице-канцлер, министр иностранных дел.
        ГРАФИНЯ НЕССЕЛЬРОДЕ Мария Дмитриевна — 50 лет, его супруга, статс-дама, хозяйка столичного салона.
        БЕНКЕНДОРФ Александр Христофорович — 55 лет (в 1837 году) / 45 лет (в 1826 году), граф, шеф жандармов и главный начальник Третьего отделения.
        ДУБЕЛЬТ Леонтий Васильевич — 44 года, генерал-майор, начальник штаба Корпуса жандармов.
        ПЕСТЕЛЬ Павел Иванович — 27 лет, подполковник пехотного полка (в 1821 году).
        ПАСКЕВИЧ-Эриванский Иван Фёдорович — 47 лет, граф, генерал-фельдмаршал (в 1829 году).
        РАЛЛИ Константин Иванович — бессарабский помещик (в 1821 году).
        ГЕККЕРН Луи ван — 44 года, барон, чрезвычайный посланник и полномочный министр короля Нидерландов.
        ДАНЗАС Константин Карлович — 35 лет, подполковник Инженерного корпуса, лицейский товарищ Пушкина.
        НАТАЛЬЯ Николаевна Пушкина — 24 года, супруга поэта.
        ЕКАТЕРИНА Николаевна Гончарова — 28 лет, её сестра.
        ЗЕМФИРА — молодая бессарабская цыганка (в 1821 году).
        ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ — офицер (в 1826 году).




ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. КОРНИ (1821)

СЦЕНА ПЕРВАЯ.
Кишинёв. Трактир «Красная мельница»

        Май 1821 года. Ночь. Трактир «Красная мельница» на Инзовой горе, возле дома купца Кацики. Шум весенней грозы, тяжёлые капли хлещут по черепице. За окнами то и дело вспыхивают зарницы.
        В зале сумрачно: массивные столы тёмного дуба, оплывшие сальные свечи в жестяных шандалах. На ломберном столике — распечатанная колода карт, циркуль вольных каменщиков, табачный пепел на зелёном сукне.
        У конторки застыл подполковник Пестель в армейском пехотном сюртуке с золотой шпагой «За храбрость». Он опирается на тяжёлую трость: нога, раненная при Бородино, ноет к ненастью.
Дверь с улицы распахивается от удара ноги. Сквозняк колеблет пламя свечей.
Входит Пушкин — без сюртука, в промокшей насквозь батистовой рубахе, липнущей к плечам, с растрёпанными мокрыми волосами. В руке — запечатанная тёмная бутылка рома.



ПУШКИН  (с порога, напевая во весь голос, заглушая шум дождя):
        Да здравствуют нежные девы!
  И юные жены, любившие нас!
(Отряхивается, разбрызгивая воду; шагает к столу.)
        Проигрывать конюху унизительно.
        Но приносить с собой ром — это благородно.
        Павел Иванович!

ПЕСТЕЛЬ (не меняя позы, сухо).
        С конюхами в штосс, Александр Сергеевич? Под проливным дождём?

ПУШКИН.
        А с кем прикажете? С греческими негоциантами скучно — они за каждый грош крест целуют. А у молдавского конюха рука лёгкая: снял с меня последние карманные часы и сюртук в придачу.
  Зато ром у трактирщика настоящий, с ямайского брига.

(Сбивает сургуч с горлышка рукоятью трости, со стуком ставит бутылку на зелёное сукно.)

        Братья из ложи «Овидий» разбежались от первого грома.
        Три часа взрослые штабные полковники ходили с завязками на глазах, стучались лбами в косяки и клялись на костях бедного Адама. Они смешны и трогательны, как маленькие дети.
        Сыграйте талию, Павел Иванович. Это разгоняет кровь лучше мистических степеней.
(Хватает колоду, тасует её с сухим, трескучим щелчком.)
        Туз направо, девятка налево.
        Вскрывайте.
        Или устав благоденствия запрещает брать взятки с банкомёта?

ПЕСТЕЛЬ (подходит к столу, тяжело накрывает ладонью колоду карт).
        Дети?.. В Испании такие «дети» год назад полки на Мадрид двинули.

ПУШКИН (вскидывает бровь).
        Вы про подполковника Риего?

ПЕСТЕЛЬ.
        Именно про Рафаэля Риего. Он не на черепах клялся, Александр Сергеевич.
        Он поднял экспедиционную армию в Кадисе.
        Ложи за три недели связали офицеров в единый кулак.
        Испанские братья не в мистику играли — они вывели батальоны на городские площади, зажали короля Фердинанда в угол и заставили подписать конституцию под штыками!
        В Неаполе генерал Пепе сделал то же самое.
(Чеканит каждое слово, опираясь на конторку.)
        Масонство — это ширма, мой друг.
        Для дураков и салонных болтунов — это циркуль, ленты да пустые степени.
        А для людей дела — готовая боевая машина.
        Дисциплина, конспирация, пароли от полка к полку.
        В Европе через эти братства ломают троны и ставят королей на колени.
(Глухо рокочет весенний гром.)
        Оставьте карты, Александр Сергеевич.
        Я под Лейпцигом в тринадцатом году роту вёл по колено в раскисшей глине. Сухарей три дня не подвозили. Солдат немолотое зерно в котелках варил, а шёл вперёд без ропота.
  Мы в Париж вошли первыми. Я видел, как живёт французский или саксонский мужик. Там крестьянин глядит королю в глаза прямо, без холопьего страха. Там закон равен для всех.
  А мы вернулись — и что встретили?
  Тех самых гренадер, что брали Париж, граф Аракчеев сечёт шпицрутенами в чугуевских поселениях!
  Дворяне проигрывают в карты целые деревни! Людей меняют на щенков!
  Страна стонет!

ПУШКИН (перестаёт улыбаться; взгляд становится жёстким;
вскидывает руку, декламирует чеканно, прямо в лицо подполковнику):
        Владыки! вам венец и трон
        Даёт Закон — а не природа;
        Стоите выше вы народа,
        Но вечный выше вас Закон»!

(Опускает руку на стол.)
        Павел Иванович! Я сам вижу это каждый божий день.
        На почтовых станциях, в Петербурге, в бессарабской грязи.
        Я ненавижу рабство сильнее всех ваших штабных канцелярий.

ПЕСТЕЛЬ.
        Тогда отчего вы не с нами?!
        Вы прячетесь за карты, мой друг.
        Волочитесь за цыганками, стреляетесь из-за вишнёвых косточек.
        Вашу оду переписывают юнкера в палатках Второй армии.
        Её читают у огарков свечей! Вы дали нам язык.
        Так встаньте в строй.

ПУШКИН (берёт стакан, пытается налить рому, рука вздрагивает — стакан падает и с сухим звоном разлетается о каменные плиты пола; Пушкин вскакивает):
        В строй?! Под вашу команду, Павел Иванович? Под ваш аршин?
        Я читал наброски вашей «Русской правды».
        Вы хотите стереть сословия, согнать губернии под шнур, поставить надсмотрщиков в каждом уезде.
        Вы ненавидите тиранию — и строите казарму от моря до моря!

ПЕСТЕЛЬ.
        Потому что иначе не удержать! Вы мечтаете о дворянских вольностях, Александр Сергеевич.
        А мужик поднимет топор.
        И если мы не возьмём власть разом — вспыхнет пугачёвщина.
        Мужик спалит и ваши книги, и наши полки.
        Власть надо брать силой.

ПУШКИН.
        Какою силой?!

ПЕСТЕЛЬ (наклоняется через стол, негромко, глядя Пушкину прямо в глаза).
        Фамилию Романовых надлежит истребить.
        Всю.

ПУШКИН (отступает на шаг, берет бутылку со стола, жадно припадает к ней, пьёт крупными глотками; переводит дыхание).
        Женщин?.. Детей?!

ПЕСТЕЛЬ.
        Всех. Иначе останется знамя для смуты. А затем — диктатура.
        Временное верховное правление на десять лет.
        Железный порядок, пока закон не окрепнет.
        На войне, если гангрену не отсечь до здоровой кости — погибнет всё тело.         
        Это хирургия.

ПУШКИН.
        Какая хирургия, Павел Иванович?!
        Это палачество.
        Вы хотите утвердить закон на злодействе?!

ПЕСТЕЛЬ.
        За свободу платят кровью.

ПУШКИН.
        Чужой кровью легко платить.
        Раз пролив кровь безвинных, вы топора не бросите
  Вы начнёте с царя, а кончите тем, что станете вешать собственных товарищей за лишнее слово!


ПЕСТЕЛЬ.
        Я готов положить на плаху собственную голову.
        Моя жизнь мне не принадлежит.
        Если ради освобождения двадцати миллионов душ нужно казнить дюжину венценосцев и погибнуть самому — я не задумываюсь.
        А вы… вы страшитесь грязи, поэт.
        Вы хотите правды в лайковых перчатках.

ПУШКИН.
        Я чести боюсь. Закон над царями — да.
        Но нож в спальнях… Нет, Павел Иванович.
        В эту дверь я не пойду.

ПЕСТЕЛЬ.
        Вы останетесь один, Александр Сергеевич. И справа, и слева — враги.

ПУШКИН.
        Пусть один. Но не с кровью на руках.
(Берет трость со стола, идёт к двери. На пороге оборачивается.)
        Берегитесь, Павел Иванович, как бы самому не угодить под топор.

(Пушкин распахивает дверь и шагает в ночную грозу.
Пестель стоит неподвижно под шум дождя. Медленно подходит к столу.
На зелёном сукне лежит верхняя карта. Он переворачивает её: пиковый туз. Пестель медленно сминает карту в кулаке и опускает в карман мундира.)


СЦЕНА ВТОРАЯ
Долна. Усадьба Ралли

        Август 1821 года. Усадьба Ралли. На деревянном столе террасы — оплетённый глиняный кувшин, тонкие бокалы, спелые персики.
        Из распахнутых окон господского дома доносится протяжная молдавская дойна.
        Ралли перелистывает французского Гомера. Пушкин сидит на перилах, пьёт колодезную воду из оловянной кружки.

РАЛЛИ (берёт кувшин).
        Александр Сергеевич, бросьте воду. Оцените наше Пуркарское — степенное вино, суеты не терпит.
(Наливает в бокалы тёмное, густое вино.)
        Хай норок, Александру, ши сэнэтате! За добрый мир в этом доме.

ПУШКИН (отставляет кружку, берет бокал, пробует).
        Благодарствуйте, Константин Иванович.
        Благородное вино.
        После него и Петербург кажется дурным сном.

РАЛЛИ.
        У покойного батюшки здесь служил немец с Рейна.
        Высадил лозу на косогоре.
        Каждый куст подвязал бечёвкой по линейке, поливал по часам.
        Знаете, чем кончилось?

ПУШКИН.
        Засохла?

РАЛЛИ.
        До корня. Наше солнце немецких линеек не признаёт.
        А вот местная лоза — Рара Нягра — вросла корнями сама.
        Без присмотра. И наливает тяжёлое, тёмное вино.

ПУШКИН.
        Пестелю бы это рассказать.
        Он всё мечтает натянуть бечеву от Петербурга до Черного моря и выстроить сорок губерний под шнур.

РАЛЛИ.
        Завтра чуть свет еду в Юрчены. Проведать лес. Вы со мной?

ПУШКИН.
        Непременно. Надо смыть с себя этот штабной чад.


СЦЕНА ТРЕТЬЯ — Кодры близ Юрчен

        Рассвет. Густой туман в дубравах.
        Шатры из серого войлока, стреноженные степные кони.
        Запах кизячного дыма и печёной кукурузы.
        Земфира в вылинявшем платке и медном монисте сидит у входа в шатёр, чистит медный котелок речным песком.
        По лесной тропе подходят Ралли с тростью и Пушкин — в холщовой рубахе, с дорожной тетрадью в кармане.

РАЛЛИ.
        Бунэ диминяца, Земфира. Не вижу моша Раду.

ЗЕМФИРА (не вставая, трёт котелок).
        Бунэ диминяца, кукоане Константин. Моша Раду силы оставляют. Спит он в шатре.
        А ты рано приехал. Подати вам отданы ещё в Петров день. Ни овцы, ни гроша в таборе нет.

РАЛЛИ.
        Я не за податью. Гостя привёз. Из Петербурга.
        Поглядеть, как люди без чинов и мундиров живут.

ЗЕМФИРА(поднимается, обходит Пушкина кругом, разглядывая в упор.)
         Смуглый. Дай серебро. Погадаю.

ПУШКИН (кладёт монету ей на ладонь).
        Что будет — знаю сам. Скажи: вольно тебе здесь?

ЗЕМФИРА (прячет монету под платок).
        Вольно. Куда конь ступит — там и дом.
        Захочу — здесь останусь, захочу — за Днестр уйду.

ПУШКИН.
        А муж?

ЗЕМФИРА.
        Василько в шатре спит. На возу нож точил до полночи.
        Злой ходит. Увидит с чужим — горло перехватит.
        У нас коротко.

РАЛЛИ (берёт Пушкина за рукав).
        Александр Сергеевич, пойдёмте.

ПУШКИН (глядит на тёмный полог шатра).
        Коротко… Железо да страх.

ЗЕМФИРА (снова садится за котелок).
        Какая есть воля, боярин. Иной не держим.
        Василько проснётся — сердиться станет. Идите.
(Пушкин и Ралли медленно отходят к лесной дороге.)

РАЛЛИ.
        И здесь цепи, Александр Сергеевич.

ПУШКИН.
        Пестель чертит план казармы, чтобы выстроить народ по линейке.
        А эти сбежали в чащу, чтобы резать друг друга из ревности.
        Один готовит каторгу во имя порядка, другие живут по волчьему закону.   
        Едемте в Долну, Константин Иванович.
        Довольно.



ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. РАСПЛАТА И МИЛОСТЬ (1826)

СЦЕНА ПЕРВАЯ 
Михайловское

        Сентябрь 1826 года. Глухая ночь. Изба в ссылке.
        Бревенчатые стены, некрашеный дощатый пол, полки с книгами, раскрытая дорожная шкатулка.
        На столе догорает сальная свеча.
        Пушкин сидит в холщовой рубахе, пальцы сжимают гусиное перо.
        На столе — свежий лист казённых «Санкт-Петербургских ведомостей» с чёрной траурной рамкой и короткой заметкой о совершении приговора над верховными преступниками.
        Пушкин чертит на полях рукописи пять виселиц.
        Профили повешенных. Сверху выводит нервным, быстрым почерком:
        «И я бы мог, как шут ви…»


ПУШКИН (вслух, в пустую тёмную избу).
        Пятеро…
        Рылеев… Муравьёв… Бестужев… Каховский…
(Перо со скрипом чертит пятую петлю.) 
        Пестель.
(Бросает перо, обхватывает голову руками.)
        «Берегитесь, Павел Иванович… как бы самому не угодить под топор»
  Накаркал.
  Не топор — верёвка.

(В сенях раздаётся тяжёлый топот сапог, звон шпор. Дверь распахивается от удара ноги. На пороге — фельдъегерь в запылённом плаще, с пистолетом у пояса. За спиной — урядник с фонарём.)

ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ. 
  Коллежский секретарь Александр Пушкин?
ПУШКИН (медленно встаёт, закрывая лист ладонью)
  Я.

ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ.
        Именным высочайшим повелением. Оружия и бумаг не брать. Тройка у крыльца.

ПУШКИН.
        В крепость? В равелин?

ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ.
        В Москву. Его императорское величество Николай Павлович требует вас к себе сей же час.   
        Гнать на курьерских, днём и ночью.
        Живее, сударь!


СЦЕНА ВТОРАЯ
Москва. Кремль. Малый Николаевский дворец

         8 сентября 1826 года. Полдень.
         Малый сводчатый кабинет Малого Николаевского дворца.
         Сквозь стрельчатые окна видна площадь, доносится далёкий гул праздничной Москвы после коронации.
         Николай I — тридцатилетний, высокий, застёгнутый на все крючки в генеральский вицмундир с андреевской лентой.
         Лицо молодое, непроницаемое.
         В дверях застыл Пушкин.
         Он прямо с тракта: в запылённом дорожном сюртуке, небритый, волосы спутаны, глаза горят от бессонницы.
         Николай делает знак караулу.
         Двери затворяются.
         За тяжёлой бархатной портьерой у бокового выхода чуть колышется ткань: там неподвижно замер Бенкендорф.

НИКОЛАЙ (окидывает Пушкина долгим взглядом).
        Устали с дороги, Александр Сергеевич?

ПУШКИН.
        Трое суток на колёсах, ваше величество.
        Фельдъегерь загнал шесть троек, спать не давал.

НИКОЛАЙ.
        Время такое. В государстве не должно быть сквозняков.
        Я прочёл ваши тетради, которые полиция доставила из Пскова.
        Слог острый. Яд в каждой третьей строфе.
        За одни эти стихи вас следовало бы отправить прямо в Тобольск.

ПУШКИН.
        Моя участь в руках вашего величества.

НИКОЛАЙ (подходит к Пушкину; голос спокойный, негромкий).
        Скажите мне прямо, Александр Сергеевич.
        Без придворного виляния.
        Если бы четырнадцатого декабря вы были в Петербурге — где бы вы находились?

(Слышно, как за окном гудит кремлёвский колокол. Пушкин не опускает глаз.)

ПУШКИН.
        В рядах мятежников, государь. На Сенатской площади.

(Николай пристально смотрит на него. Бровь государя едва вздрагивает.)

НИКОЛАЙ.
        Вы смеете говорить это мне в лицо?

ПУШКИН.
        Я не привык лгать.
  Все мои лицейские друзья, весь мой круг был там. 
  Негоже прятаться в канаву, когда товарищей метут картечью.

НИКОЛАЙ (после молчания; усмехается одними губами).
        Дерзок… Но хоть не подлец.
        Мои генералы клялись мне верности, а к ночи у них находили масонские знаки.

(Оборачивается к столу:)

        Но вы ведь не были с ними душой, Александр Сергеевич.
        Не отпирайтесь. Мне известно, что вы в двадцать первом году в Кишинёве встречались с Павлом Пестелем. Сидели за картами в подвале ложи Кацика.
        Пестель звал вас в союз. Вы отказали ему.
        Вы назвали его «Русскую правду» казармой и вышли вон.
  Почему?

ПУШКИН.
        Я спорил с ним о законе, ваше величество.
        Пестель готовил топор.
        Он требовал истребить ваш род, чтобы расчистить место для диктатуры.
        Я сказал ему, что нельзя строить закон на злодействе.

НИКОЛАЙ.
        Значит, вы защищали порядок ещё тогда, когда я сам не знал о своём троне?

ПУШКИН.
        Я защищал свою честь, государь. Цареубийство — не мой путь.

НИКОЛАЙ.
        Пестель был опасный безумец.
  На эшафоте стоял — бровью не повёл.
  Но кто встанет поперёк империи — того перемелет колесо.

(Подходит к окну.)
       
        Хватит бунтовать, Александр Сергеевич.
  Ссылка ваша окончена. Вы возвращаетесь в Москву и Петербург.
  Я возвращаю вам свободу.

ПУШКИН.
        А цензура, ваше величество?

НИКОЛАЙ.
        Цензуры не будет.
        Никаких комитетов и чиновников.
        Отныне я сам — ваш единственный цензор.
        Всё, что напишете, передавайте мне лично. Я буду читать первым.

ПУШКИН (кланяется).
        Благодарю, государь.

НИКОЛАЙ (выдвигает ящик конторки, достаёт толстую пачку плотных банковских билетов; кладёт на зелёное сукно).
        И ещё. Мне докладывали: вы в долгах.
        Отец промотался, в картах не везёт.
        Не пристало первому поэту России бегать от ростовщиков.
        Здесь десять тысяч рублей ассигнациями. Из сумм моего кабинета.

ПУШКИН (смотрит на лежащие перед ним деньги, не прикасается к ним.)
        Государь… Я не просил милости.
НИКОЛАЙ.
        Это не милость. Это плата за службу отечеству.
        Вы напишете мне историю Петра Великого.
        Вы покажете народу, как созидалась империя.
        Берите.

ПУШКИН (медленно берёт ассигнации; пальцы сжимают холодную бумагу).
        Слушаюсь, ваше величество…
        Под какую расписку принять сию сумму?

НИКОЛАЙ (смотрит холодно, в упор).
        Своих связывают словом.

(Взгляд царя стекленеет, голос звучит сухо, отсекая каждое слово, как штык.)

        Но знай: я помню не только верность. Я помню долги.
        Вынужден.
        Прощайте.

(Пушкин молча склоняет голову, прячет ассигнации в боковой карман сюртука и выходит из кабинета.
Николай I стоит неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь.
Тяжёлая бархатная портьера у стены колышется.
Из-за неё неслышно выступает граф Бенкендорф в мундире шефа жандармов.
Лицо Бенкендорфа спокойно и внимательно.)

НИКОЛАЙ (не оборачиваясь к Бенкендорфу, вполголоса, сквозь зубы).
        Берегите его, дурака.

(Николай поворачивается и твёрдым шагом идёт к выходу.
Бенкендорф делает пометку в записной книжке.)


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. ИМПЕРИЯ И СЧЕТОВОДЫ (1829)

СЦЕНА ПЕРВАЯ
Тифлис. Гора Мтацминда

        Июль 1829 года. Предвечерний час. Обрыв у монастыря Святого Давида.
        Внизу — сакли Тифлиса, русло Куры. Ветер гонит сухую траву и пыль.
        У свежей базальтовой плиты — генерал-фельдмаршал граф Паскевич-Эриванский в походном сюртуке со звездой Святого Георгия и Пушкин — в дорожном запылённом платье, без шляпы.
        Снизу доносится редкий удар колокола.

ПАСКЕВИЧ.
        Сюда, значит, прямиком. Даже в комендатуру не заехали.

ПУШКИН.
        Сюда, Иван Фёдорович.

ПАСКЕВИЧ.
        Похоронили достойно. Место Нино выбирала.
        Шестнадцать лет вдове…
        От вести о резне родила раньше срока — мальчик и дня не прожил.
        Черное надела, никого не принимает. Смотреть больно.
        Ваш друг Александр Гарсеванович сам не свой. Зятя оплакал, теперь внука схоронил.

ПУШКИН.
        Как везли тело?

ПАСКЕВИЧ.
        Со всеми почестями. От самого Тегерана — пятьдесят шахских конников.
        С пиками, в праздничном строю, со знамёнами шахской гвардии.
        Шёлк знамён был тяжёл, золотая бахрома ложилась на ветер.
        Они сопровождали русского посланника до самой границы.
        А там уже встречали армяне.
        Из городов и селений выходил народ.
        Те самые армяне, для которых русские были не чужими, а войском, пришедшим освободить их от персов.
        Они помнили Эчмиадзин, помнили Ошакан.
        Встречали русские полки крестными ходами, колокольным звоном, благодарственными молебнами.
        Теперь провожали одного из тех русских, кто помогал им обрести новую жизнь.
        У Аракса гроб встретил генерал Станислав Мерлини со своим батальоном.
        В строю было много армян. Штыки — в трауре. Барабанный бой — глухой, как удары сердца.
        Навстречу вышло и армянское духовенство во главе с архиереем Парсегом.
        В Нахичевани он служил панихиду и говорил над гробом.
        Народу собралось столько, что улицы стали тесны.
        Мужчины стояли молча, женщины плакали.
        И это были уже не государственные почести. Это была память народа.
        На каждой стоянке пушки салютовали. Государь лично утвердил церемониал

ПУШКИН.
        Грибоедов не терпел парадов.

ПАСКЕВИЧ (достаёт из бокового кармана пакет с гербовой печатью).
        Парады нужны не мёртвому. Они нужны Петербургу.
        Из столицы с нарочным пришло.

ПУШКИН.
        Что пишут?

ПАСКЕВИЧ.
        Принц Хосрев-Мирза прибыл в Зимний дворец.
        Ползал перед троном, вымаливал прощение за резню в посольстве.
        Привёз дары: кашемиры, упряжь. И ларец. В ларце — алмаз «Шах».   
        Восемьдесят восемь карат чистой воды.

ПУШКИН.
        И какова же цена крови?

ПАСКЕВИЧ.
        Государь простил Тегерану четыре миллиона рублей контрибуции.
        И объявил манифестом: «Предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие».

ПУШКИН.
        Вечному забвению.

ПАСКЕВИЧ.
        А вы чего ждали?
        У меня на турецком фронте люди мрут от лихорадки.
        Мне нужен глухой мир на юге.
        За четыре миллиона и алмаз мы купили спокойствие границы на двадцать лет. 
        Счета закрыты.

ПУШКИН.
        Человека разорвали на куски в посольстве.
        Армения рыдала у гроба.
        А вы свели баланс.

ПАСКЕВИЧ.
        Я солдат, Александр Сергеевич.
        Я считаю ядра. А политику вершит канцелярия.
        Александр Грибоедов сам писал Туркманчайский договор.
        Знал: за спиной посла стоят не полки — подписи на бумаге.
        Канцелярия всегда спишет человека, если того требует государственная польза. С орудийным салютом спишет — чтобы в европейских газетах выглядело пристойно.
        Вы в Петербург возвращаетесь?

ПУШКИН.
        Возвращаюсь.

ПАСКЕВИЧ.
        Не суйтесь в их счётные книги.
        Слышите, Александр Сергеевич?
        Пишите стихи. Они перемелют любого. Пойдёмте вниз.

(Паскевич спускается по тропе. Конвой уезжает.

Пушкин опускается на одно колено перед базальтовой плитой.)

ПУШКИН.
        Пятьдесят конников…
        Парад Мерлини…
        Пушечный гром…
        Какая ложь.
        Вся ваша канцелярия — ложь.
        Захотели купить ему забвение за персидский камень?
        Не выйдет, господа.

(Поднимается.)

        Никаких пушек. Никаких генералов.
        Горная каменная дорога.
        Арба, медленно поднимавшаяся по каменистому склону.
        Два вола, понурив головы, тянут тяжёлую повозку.
        Несколько грузин идут рядом, ведут арбу — бережно, молча, устало.
        Словно ученики, провожавшие Учителя в последний путь.
        Словно Иосиф Аримафейский, приготовивший последнюю обитель.
        Путь через горы похож на путь через тернии.
        Великий человек возвращается домой — не в грохоте салютов, а в тишине скорби.
        Его не сопровождают речи.
        Его сопровождает человеческая память.
        Вот так ты вернёшься на родину, мой старый друг.
        Через мою строку.
        И никакой вице-канцлер не вычеркнет тебя из памяти русской.


ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ. ПАУТИНА (1834–1836)

СЦЕНА ПЕРВАЯ
Аничков дворец

         Январь 1834 года. Фойе перед бальной залой. Хрусталь люстр.
         За двойными дверями гремит полонез.
         В фойе у высокого зеркала стоит Пушкин.
         На нем узкий темно-зелёный мундир камер-юнкера с золотыми петлицами и белые штаны.
         Мундир короток в плечах.
         Пушкин разглядывает своё отражение с горьким презрением.
         Из залы выходит государь Николай Павлович — в кавалергардском колете, подтянутый, строгий.

НИКОЛАЙ (останавливается, окидывает Пушкина взглядом).
        Александр Сергеевич. Отчего не в зале?
        Наталья Николаевна — истинное украшение бала.
        Весь дипломатический корпус любуется её контрдансом.

ПУШКИН (сухо кланяется).
        Благодарю, ваше величество.

НИКОЛАЙ (разглядывая мундир).
        А вам к лицу камер-юнкерский мундир. Даже молодит.

ПУШКИН (сдерживая бешенство, сухо кланяется).
        Государь… Мне тридцать пятый год.
        Этот чин дают юношам при выпуске из Пажеского корпуса.

НИКОЛАЙ.
        Этот чин даёт вам право бывать при дворе.
        Вы просили открыть архивы Петра Великого? Я открыл.
        Вы просили избавить от цензурного комитета? Я стал вашим личным цензором. 
        Но двор желает видеть у себя первую красавицу Москвы.
        Без чина вход вашей супруге на аничковские балы был бы закрыт.
        Примите сие как монаршую милость.

ПУШКИН.
        Моя жена — дворянка, ваше величество.
        Ее предки служили России без шутовских петлиц.

НИКОЛАЙ.
        Оставьте гордость, Александр Сергеевич.
        При дворе есть служебный устав.
        Танцуйте.
        Наталья Николаевна ждёт вас.
(Николай уходит в залу. Пушкин дёргает тесный ворот мундира.)


СЦЕНА ВТОРАЯ
Салон графини Нессельроде

        Октябрь 1836 года. Вечер. Особняк на Английской набережной. Тяжёлый шёлк портьер, фарфор, огонь в камине.
        За ломберным столом графиня Мария Дмитриевна Нессельроде пьёт чай. Рядом на зелёном сукне, среди вееров мастей и карточных взяток, небрежно брошена свежая книжка пушкинского «Современника». Барон Луи ван Геккерн, посол Нидерландов, и поручик Жорж Дантес играют в штосс.
        В углу у высокой конторки сидит вице-канцлер граф Карл Нессельроде, просматривая французские депеши.


ГРАФИНЯ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Вы видели вчера государя? Он танцевал с мадам Пушкиной два тура.
        Глаз не сводит. Стоит ей войти — государь забывает о послах.

ГЕККЕРН (с усмешкой поддевает уголком лорнета обложку «Современника»).
  Весь дипломатический корпус только об этом и шепчется. Прекрасная Натали…    Она очаровательна. Но наш придворный рифмоплёт совсем почернел от злости. Мечется по гостиным, сверкает белками.

(Брезгливо перелистывает страницу журнала кончиком костяного ножа).

Скажите на милость, графиня, откуда на вашем столике эта типографская грязь?

ГРАФИНЯ НЕССЕЛЬРОДЕ.
  Мадам Карамзина прислала. Наш африканский сочинитель вообразил себя просветителем нации. Издаёт этот плебейский журнал, собирает вокруг себя московских чудаков, учит двор русской истории!
  Граф Уваров на днях на полном серьёзе твердил мне об «исконных началах» и «самобытности».
  Боже мой, какая дикость! Кислая капуста, крепостной торг да мужицкий бунт. Если бы не голландские займы Карла и не прусский строй наших полков, эта «самобытность» давно бы сгнила в болоте.
  А Пушкин мнит себя апостолом этой пустыни!

ДАНТЕС (со смешком стряхивает сигарный пепел прямо на титульный лист журнала). 
  Мысль? У дикаря с топором?

ГРАФИНЯ НЕССЕЛЬРОДЕ.
  Вот именно! Потомок арапа смеет свысока глядеть на европейский салон!

НЕССЕЛЬРОДЕ (не поднимая глаз от депеш, по-французски).
  Этот господин опасен не стихами.
  Он собирает вокруг себя русских.
  Он роется в пугачёвщине, критикует министерство финансов и смеет подавать записки о народном просвещении прямо государю.
  Для империи это опасный шум. Двору нужен покой.

ДАНТЕС (с коротким, победным смешком бросает поверх раскрытого журнала карту — пикового туза).
  Партия за нами, графиня!
  Натали тяготится его угрюмой ревностью. С ним душно, а со мной она смеётся.
 Весь Петербург видит: я провожаю её карету, я сижу у её ног во французском театре.

ГЕККЕРН (смотрит на туза, хмурится).
  Жорж, осторожнее. Пушкин бешен. Он опасный стрелок, он убивал на дуэлях.

ДАНТЕС.
  Моя рука не дрогнет. Я бью тузом.
ГЕККЕРН (понизив голос, подаётся к графине).
  Прямой вызов сейчас не годится. Нужен не барьер. Нужен капкан, из которого этот гордец не выберется живым.

ГРАФИНЯ НЕССЕЛЬРОДЕ (с живым любопытством).
  Что вы задумали, Луи?

ГЕККЕРН.
  Невинную светскую шутку. Диплом. Мы назначим Александра Пушкина коадъютором великого магистра Ордена рогоносцев.

ГРАФИНЯ НЕССЕЛЬРОДЕ (усмехается тонко и зло).
  Великого магистра Нарышкина?

ГЕККЕРН.
  Именно Дмитрия Нарышкина! Того самого, чей родовой герб давно украшен монаршей милостью.
  Весь Петербург поймёт с полуслова: если Пушкин — заместитель мужа царской любовницы, значит, его непорочная Натали — наложница государя!
  А сам первый поэт — придворный сводник на казённом жалованье!

ГРАФИНЯ НЕССЕЛЬРОДЕ.
  Блестяще, Луи! Это его погубит. От такого клейма не отмыться ни стихами, ни предками.

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ (сухо, не оборачиваясь от конторки).
  Бумага должна быть иностранной. Ни единого следа, ведущего к нашему посольству.

ГЕККЕРН.
  Не беспокойтесь, граф. Лионский велень. Семь одинаковых конвертов по главным столичным адресам.
  Отправим через городскую почту.
  К утру эта петля затянется у него на шее.


СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Мойка, 12

        Январь 1837 года. Гостиная в квартире Пушкина. Чайный стол. За столом — Наталья Николаевна и её сестра Екатерина Гончарова, недавно обвенчавшаяся с Дантесом.
        В дверях, небрежно заложив руку за борт кавалергардского сюртука, стоит Дантес. Он держит чашку с чаем, разглядывая Наталью в упор.
        Входит Пушкин в домашнем сюртуке. При его появлении воцаряется ледяное молчание.


ДАНТЕС (с преувеличенной семейной развязностью).
        А, mon cher кузен! Присоединяйтесь к нашему чаю.
        Мы с Катрин как раз вспоминали вчерашний вечер у графини.
        Ваша супруга была ослепительна.
        Платье цвета лазури…
        Я говорил Натали, что этот фасон ей к лицу.

ЕКАТЕРИНА НИКОЛАЕВНА (торопливо, пытаясь сгладить).
        Жорж просто шутит, Александр. Он всегда так мил в семейном кругу.

ПУШКИН (не глядя на Дантеса, ровным голосом).
        Поручик. Вы венчались с девицей Гончаровой две недели назад.
        Ваш дом — на Французской набережной.
        Я запретил вам появляться в моих комнатах.

ДАНТЕС (усмехается, отставляя чашку).
        Полноте, кузен! Мы теперь одна семья. Я навещаю сестру моей жены.
        Неужели вы запретите родным видеться?
        Натали, скажите вашему грозному супругу, что свет смеётся над подобной тиранией.

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА (бледнея, с мольбой).
        Александр… ради Бога… люди услышат…

ПУШКИН (шагает к Дантесу вплотную).
        Вон.

ДАНТЕС (лицо каменеет).
        Сударь…

ПУШКИН.
        Вон из моего дома, господин поручик.
        И передайте вашему названому отцу: его иезуитская комедия кончилась.         
        Ступайте, пока я не велел слугам спустить вас с лестницы.

(Екатерина Николаевна вскрикивает, закрывая лицо руками. Дантес медленно кланяется, глядя Пушкину прямо в глаза.)

ДАНТЕС.
        Вы об этом пожалеете, камер-юнкер.

(Дантес выходит, за ним в слезах выбегает Екатерина. Наталья Николаевна опускает голову на руки.)

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА.
        За что?.. За что вы мучаете меня?!

ПУШКИН (глядя на захлопнувшуюся дверь).
        Они пришли в мой дом.
        Они топчут мой пол.
        Они не оставили мне и десяти шагов.


ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ — ЗАПАДНЯ И ВЫСТРЕЛ (ЯНВАРЬ 1837)

СЦЕНА ПЕРВАЯ — Кабинет Пушкина на Мойке

        26 января 1837 года. Глухая ночь.
        Кабинет завален книгами, рукописями Петра, историческими документами.    
        Горит одна свеча.
        Пушкин сидит за письменным столом.
        Перо бешено скрипит по плотной бумаге.
        Он пишет по-французски, губы беззвучно повторяют строчки:

ПУШКИН.
        «Барон! Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорождённого или так называемого сына…
        Я не могу позволить, чтобы ваш сын после своего мерзкого поведения смел обращаться к моей жене, и ещё менее — чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность… Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль во всем этом деле была недостойна дворянина и представителя христианской державы…»

(Резко ставит точку. Обмакивает сургуч, запечатывает письмо личной печаткой.)

        Всё.
        Теперь они не отвертятся.
        Никаких свадеб.
        Никаких примирений.


СЦЕНА ВТОРАЯ
Зимний дворец.

        Малый кабинет государя. 26 января. Вечер.
        Николай I стоит у конторки, Пушкин — в двух шагах, бледный, вытянувшись по уставу.

НИКОЛАЙ.
        Вы снова прислали дерзкое письмо, Александр Сергеевич.
        Геккерн принёс его мне. Вы оскорбили посланника короля!

ПУШКИН.
        Пасквиль вышел из посольства, ваше величество.
        Меня оклеветали перед лицом всей столицы.

НИКОЛАЙ.
        А вы думаете, я не знаю нравов барона Геккерна? Для меня нет тайн в его доме.
        Но за бароном стоит Гаага. Дом Оранских. Моя родная сестра Анна!
  У меня армия на Кавказе, Александр Сергеевич. Мне нужны амстердамские банки, а не семейная свара на всю Европу.
  Я не стану рвать с королевским домом из-за двух гнусных листков.

ПУШКИН.
        Значит, русский дворянин беззащитен перед иностранцем?

НИКОЛАЙ.
        Вас защищает государь.
        Дело было улажено женитьбой поручика.
        Свет был удовлетворён. Зачем вы снова ломаете порядок?!

ПУШКИН.
        Свадьба была ширмой, государь.
        Они глумились надо мной в моём собственном доме.

НИКОЛАЙ.
        Помните: обнажите оружие — предстанете перед военным судом.
        Я разжалую вас в рядовые.
        Ступайте.

ПУШКИН (сухо кланяется).
        Честь рядового стоит не дешевле чести монарха, государь.


СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Кабинет Бенкендорфа

        27 января 1837 года. Около половины четвёртого дня.
        Кабинет шефа жандармов у Цепного моста.
        Напольные часы мерно отсчитывают маятником секунды.
        Граф Бенкендорф сидит за массивным дубовым столом, подписывая бумаги.          
        Входит генерал-майор Дубельт в мундире Корпуса жандармов, держа в руках агентурную сводку.

ДУБЕЛЬТ.
        Александр Христофорович. Срочное донесение с Мойки.
        Камер-юнкер Пушкин выехал в санях с подполковником Данзасом.
        Направление — Выборгский тракт.

БЕНКЕНДОРФ (не отрываясь от бумаг).
        С кем стреляется?

ДУБЕЛЬТ.
        С поручиком Геккерном.
  Д’Аршиак вывез дуэльные пистолеты парижского мастера Карла Лепажа.
  Место определено точно: Комендантская дача у Чёрной речки.
  Время — пятый час пополудни.

БЕНКЕНДОРФ (медленно откладывает перо, смотрит на напольные часы).
        Государь приказал дуэли не допускать. Ни под каким видом.

ДУБЕЛЬТ.
        Эскадрон жандармов готов к седлу, ваше сиятельство.
        Ехать двадцать минут.
        Успеваем перехватить у заставы.

БЕНКЕНДОРФ (поправляет золотой вензель на эполете; голос сухой, неторопливый).
        Пошлите разъезд, Леонтий Васильевич.
        Немедленно.
        В Екатерингоф.

ДУБЕЛЬТ (замирает).
        Куда?.. Ваше сиятельство, стреляются на Чёрной речке.
        За Выборгской стороной.
        Екатерингоф — на другом конце города!

БЕНКЕНДОРФ (глядит на Дубельта тяжёлым взглядом).
        Вы туги на ухо, генерал?
        По агентурным сведениям, дуэль назначена в парке Екатерингофа.
        Скачите туда.
        Обыщите все аллеи.
        Тщательно обыщите.
        До самых сумерек.

ДУБЕЛЬТ (после короткого оцепенения вытягивается во фрунт).
         Слушаюсь. В Екатерингоф.

(Дубельт чётко щёлкает каблуками и выходит. Бенкендорф берёт перо и продолжает подписывать бумаги под мерный стук маятника.)


СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
Мойка, 12
 
        27 января 1837 года. Первый час дня. Прихожая перед кабинетом.
        Мороз за окном. Из парадного тянет холодным сквозняком.
        На столике — стопка неоплаченных счетов, огарок свечи.
        За дверью детской еле слышно доносится плач ребёнка.
        Снизу со двора — глухой стук копыт: сани поданы.
        Пушкин застёгивает суконный сюртук. Движения скупые, размеренные.
        Из внутренних комнат, кутаясь в шерстяную шаль, выходит Наталья Николаевна.
        Лицо бледное, черты заострены, глаза усталые.

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА.
        Вы уходите, Александр Сергеевич?

ПУШКИН.
        Ухожу, Натали.

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА.
        В такую стужу? К обеду не ждать?

ПУШКИН.
        Не жди.

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА (поправляет шаль на плечах; голос измученный).
        Лавочник снова присылал приказчика. Отпускать в долг отказано.
        Хозяйка грозит полицией.
        Зачем эта бесконечная война со всеми?
        Зачем вы ищете обид там, где их нет?

ПУШКИН.
        Обиды наносят имени, которое носят мои дети, Натали.

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА.
        Опять Жорж… Вы сами выдумали эту комедию и заставили город над нами потешаться.
        Он просто учтив.
        Говорит то, что принято в свете. С ним легко.
        А в этом доме мне душно. С каждым днём все труднее дышать.

ПУШКИН.
        С ним легко, говоришь.

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА.
        Да! Он не требует от меня того, чего я дать не могу.
        Не ждёт, что я стану читать ваши исторические тетради или казаться мудрее, чем я есть.

ПУШКИН (оборачивается, смотрит на неё долго, без гнева).
        А чего ты дать не можешь, Натали?

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА (глядит в тёмный угол прихожей; голос тихий, со слезами бессилия).
        Покоя, Александр Сергеевич. Того покоя, которого вы сами не знаете и другим не даёте. Я устала бояться. Счета, лавочники, полиция, ваши исторические тетради, ваши дуэли... Вы со всем светом воюете, а дышать в этом доме нечем! Я живая женщина, Александр Сергеевич! А вы хотите, чтобы я была святой на вашей иконе.
 
(Она кутается в шаль).

        Нам с того самого венчания у Никитских ворот покоя не было. Помните?.. Когда с аналоя упал крест и погасла свеча? Я уже тогда в церкви похолодела. Знала: не будет счастья. Вы бросили меня в этот омут. Двор требует танцев, свет ждёт скандала, вы требуете подвига. А у меня четверо детей в детской плачут! Я из сил выбилась. Чего ещё вы от меня хотите?

(Со двора раздаётся нетерпеливый окрик извозчика: «Пошёл, милый!»)

ПУШКИН.
        Теперь — ничего. Счёт закрыт.

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА.
        Наденьте шубу. На дворе стыло.
      
(Пушкин берёт с вешалки медвежью шубу, цилиндр. Распахивает парадную дверь — в прихожую клубами вваливается ледяной пар. Уходит вниз по лестнице, не оглянувшись.)

(Наталья Николаевна гасит пальцами свечу и скрывается в темных комнатах.)


СЦЕНА ПЯТАЯ — Кондитерская Вольфа и Беранже

        Четвёртый час дня. Невский проспект.
        Заиндевевшие витрины. Сизый свет зимнего дня.
        За столиком — Пушкин и Данзас.
        Перед Пушкиным — хрустальный стакан с ледяной водой и тарелка со снегом.
        Данзас бледен, в расстёгнутой форменной шинели.
        На соседнем стуле лежит продолговатый дубовый ящик, прикрытый полой сукна.

ДАНЗАС (нервно одёргивает офицерский воротник, бросает взгляд на настенные часы).
        Александр Сергеевич, ещё есть двадцать минут.
        Если отправить нарочного сей же час — дуэль можно отложить.
        Д’Аршиак готов к переговорам…

ПУШКИН (размешивает ложечкой колотый лёд в стакане).
        Условия подписаны вами, Константин. Менять их я не стану.

ДАНЗАС (неловко трогает медный замок дубового ящика с пистолетами, натягивает на пальцы замшевую перчатку).
        Но помилуйте! Десять шагов! Это же истребление!
        Воинский артикул Петра Великого — каземат, лишение дворянства!

ПУШКИН.
        Каземат — для живых.

ДАНЗАС.
        Жорж — меткий стрелок.

ПУШКИН.
        Я знаю. Жорж только спускает курок, Константин. Целятся другие.
        Салон Нессельроде, банкиры, соглядатаи, придворная челядь. Временщики у казённого кормила. Свои деньги они держат в Амстердаме и Лондоне, а на Россию смотрят как на колонию. Народ презирают, словом русским брезгуют. Им тесно со мной в одном городе. Они сплели сеть, подшили доносы, а государь закрыл глаза.
  Нам оставили десять шагов.
  Единственное место в империи, где между дворянином и клеветником не встанет департамент.

(Пушкин вынимает из жилетного кармана золотые часы. Вместе с цепочкой из кармана вытягивается и падает на мрамор столика старая, затёртая по краям карта — пиковый туз. Данзас смотрит на карту, замирает.)

ДАНЗАС.
        Дурной знак, Александр Сергеевич. Пиковый туз. Чёрная масть. Отложим.

ПУШКИН (накрывает карту ладонью).
        Поздно, Константин. Игра открыта. Туз бьёт шестёрку — или сам…
(Вместо слова — сухой металлический щелчок захлопнувшейся крышки карманных часов.)
Пора ехать.

ДАНЗАС (глядя в окно).
        Сани у крыльца. Метель поднимается.

ПУШКИН (встаёт, набрасывает шубу).
        Хорошая погода. Пойдёмте, Константин Карлович.
        Нехорошо заставлять кавалергарда мёрзнуть на ветру.


СЦЕНА ШЕСТАЯ
Чёрная речка

        Около пяти часов вечера. Сумерки.
        Поляна у Комендантской дачи, занесённая глубоким снегом.
        Ветер крутит позёмку. За деревьями чернеют силуэты наёмных саней.
        Данзас и д’Аршиак шинелями утаптывают в снегу дорожку в двадцать шагов. 
        Кладут на снег две шинели — барьеры на десяти шагах.
        Дантес — в кавалергардском вицмундире, плотно застёгнутом под самое горло. Стоит уверенно, помахивая стволом пистолета.
        Пушкин — в тонком чёрном сюртуке, без шубы и шляпы.
        Дрожит от ветра, но глаза горят холодно и неподвижно.
        Данзас взмахивает шляпой.

ДАНЗАС.
        Сходитесь!

(Пушкин быстро делает четыре шага к барьеру, поднимает пистолет, выцеливая грудь Дантеса.)

(Дантес, не доходя одного шага до своего барьера, вскидывает руку и спускает курок не целясь.)

(Грохочет выстрел. Клубы порохового дыма рвёт ветром.
Пушкин вздрагивает, роняет пистолет в снег и падает ничком на шинель.)

ДАНЗАС (бросается к нему:)
        Ранен?!

ПУШКИН (уткнувшись лицом в снег, глухо).
        Кажется, бедро раздроблено…

ДАНТЕС(делает шаг к саням:)
        Полагаю, дуэль окончена?

ПУШКИН (приподнимается на левом локте; изо рта идёт пар; лицо белое как полотно).
        Погодите!
        У меня ещё есть сила сделать выстрел!

(Дантес возвращается к своему барьеру, поворачивается боком, прикрывая грудь правой рукой с пистолетом.)

(Данзас подаёт Пушкину запасной пистолет, стряхивая снег со ствола.
Пушкин долго целится Дантесу точно в середину груди.)

(Звучит второй выстрел.
Сухой, странный звук рикошета — словно свинец чиркнул о твёрдый камень.)

(Дантес вздрагивает, оседает на колени, хватаясь за правое предплечье.)

ПУШКИН (На мгновение приподнимается над окровавленным снегом, в глазах вспыхивает торжество:)
        Браво!..
(И тут же бессильно роняет пистолет, падает ничком.)

(Данзас бросается к Пушкину, затем оборачивается. Дантес уже на ногах; он бледен как смерть, губы дрожат, но он держится прямо, прижимая окровавленный платок к руке.)

ДАНЗАС (подбегая к Дантесу)
        Вы живы?! Куда попала пуля?

ДАНТЕС (торопливо, сдавленным голосом).
        В руку…

ДАНЗАС (смотрит на его грудь; замирает).
        У вас сукно на груди пробито. На левой стороне.

(Дантес судорожным, нервным движением перехватывает ворот шинели, запахивая её наглухо под самое горло. Отводит глаза.)

ДАНТЕС. Пустяки. Пуля сбила пуговицу.
        Счастливая случайность.

ДАНЗАС (медленно, глядя ему прямо в переносицу).
        Пуговицу?.. С десяти шагов?

(Тяжёлая, ледяная тишина. Слышно только, как свистит позёмка.)

ДАНТЕС (не выдерживает взгляда подполковника, отступает на шаг к саням).
        Дуэль окончена, господин подполковник.
        Бог хранит верных слуг своего короля, господин подполковник.
        Увозите вашего поэта.
        Д’Аршиак, велите подавать.

(Француз уводит Дантеса под руку. Дантес идёт торопливо, не оборачиваясь, прижимая локоть к груди.

Данзас провожает их долгим, страшным взглядом. Опускается на колени перед лежащим в снегу Пушкиным.)


ЭПИЛОГ

СЦЕНА ПЕРВАЯ — Зимний дворец. Малый кабинет

        Начало февраля 1837 года. Глухая ночь. Малый кабинет государя.
        Горят две свечи на конторке.
        На полу — ворох полицейских донесений о многотысячных толпах у дома на Мойке.
        Николай I в расстёгнутом сюртуке мерно шагает от стены к стене.
        У дверей с сафьяновой министерской папкой навытяжку стоит граф Нессельроде.)


НИКОЛАЙ.
        Выслать.

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Ваше величество?

НИКОЛАЙ.
        Барона ван Геккерна выслать из России в двадцать четыре часа.
        Без права возвращения.
        В прощальной аудиенции отказать.
        Паспорта вручить через полицию, как бродяге!

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Государь, отказ посланнику — нарушение регламента.
        Гаага сочтёт это за оскорбление.

НИКОЛАЙ.
        Мне нет дела до регламента!
  Этот развратник и сводник превратил свой дом в содом со своим приёмышем, а посольство — в притон.
  Он разносил клевету моим сановникам, разрушил дворянский дом.
  Вон из столицы!

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Монаршая воля будет исполнена.
        Но последствия падут на казну.

НИКОЛАЙ.
        О какой казне вы смеете говорить, Карл Васильевич?!
        Поэт убит!
        Первый поэт России!
        На Мойке стоят тысячи людей.
        У гроба плачут офицеры и студенты.
        Они смотрят на меня как на палача.

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Публика пошумит и забудет, государь.
  Через две недели начнётся масленица. А займы нужны сегодня. Амстердам держит треть наших займов.
  Начнём дипломатический спор — лондонские банки поднимут проценты. Армия на Кавказе требует пороха, ваше величество. А порох покупается на голландское золото.

НИКОЛАЙ.
        Вы и мёртвого Пушкина уже подшили к бухгалтерской книге, граф?

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Я берегу государство от потрясений.
        Поручик Дантес предан суду.
        Будет разжалован в рядовые и выслан под конвоем.
        Формальности соблюдены.
        Формуляр закрыт.

НИКОЛАЙ (подходит к вице-канцлеру вплотную; звенящим шёпотом).
        Вы лжёте, Карл Васильевич.
        Вы прекрасно знаете, что поручик был лишь чужим орудием.
        Я знаю, кто убил Пушкина.

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ (не опускает глаз. Лицо — застывшая маска).
        Если государю угодно назвать виновных — Сенат ждёт высочайшего манифеста.
         
(Николай тяжело переводит дыхание. Смотрит на министра, на папки с гербами — и сознает своё бессилие перед созданной им же машиной.)

НИКОЛАЙ (отступает к окну, голос глухой).
        Долги Пушкина… оплатить из сумм кабинета.
        Вдове и детям назначить пансион.
        Сыновей записать в пажи. Сочинения издать.
  За казённый кошт.

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Монаршее великодушие. История почтит благодетеля.

НИКОЛАЙ.
        Тело вывезти ночью. Тайно.
        В Конюшенной церкви отпеть при закрытых дверях.
        Перенести гроб в подвал, затем поставить на простые дровни, укрыть рогожей и соломой.
        Назначить жандармского капитана Ракеева.
        Везти без остановок в Святогорский монастырь.
        Сдать тело настоятелю монастыря… под расписку.

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Слушаюсь.
        Под расписку.
(Приоткрывает папку.)
        И последнее, государь.
        Бенкендорф просил доложить.
        По столичным полкам и в университете разошёлся список.
        Стихи на кончину Пушкина.

НИКОЛАЙ.
        Опять рифмы?

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Дерзость неслыханная, ваше величество.
        Прямое обвинение двора:

        Вы, жадною толпой стоящие у трона,
        Свободы, Гения и Славы палачи!
   
        Заканчивается угрозой бунта и судом Божиим.

НИКОЛАЙ.
        Кто сочинитель?

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Лейб-гвардии Гусарского полка корнет Лермонтов.

НИКОЛАЙ.
        Арестовать.
  Лишить гвардейского мундира.
  Перевести прапорщиком в драгунский полк.
  На Кавказ. Под чеченские пули.
  Под расписку барона Розена.

ГРАФ НЕССЕЛЬРОДЕ.
        Слушаюсь, государь.
        Под расписку.

(Нессельроде выходит. Дверь закрывается.)
          
(Николай I стоит один посреди тёмного кабинета.            
Подходит к конторке, достаёт из нижнего ящика пожелтевший пакет с 
надписью: «Следственное дело полковника Пестеля».
Вынимает из него измятую карту — скомканного пикового туза. Бросает её 
в гаснущие угли камина. Бумага тлеет и рассыпается серым пеплом.)

НИКОЛАЙ (в полумрак, глядя на пепел).
        Под расписку…         
         
(Медленно гаснет свет. В темноте остаётся лишь высокий силуэт царя у окна.)

ЗАНАВЕС.