Горюч-камень мечты. Глава IV. Дочка и сынок

Вокруг и внутри была тьма. Она дарила покой. Здесь не было времени. Здесь жила тишина.


Потом появился звук.

Далеко, где-то на грани слуха, зародилось жужжание. Едва слышное вначале, оно постепенно становилось громче и громче, пока не завибрировало совсем рядом шмелиным роем, решившим устроить свой улей.

В попытке прогнать настырное дребезжание Егор замахал тем, что должно было быть рукой, и его швырнуло вниз, резко обрушив всё сразу: свет, ощущения, память. И боль.

Тело целиком состояло из неё: от глаз, слезившихся на свету, до лопнувшей мозоли на стопе. Нестерпимо чесалась шея.

Жужжание стало тише, и из него стали вычленяться отдельные звуки, помаленьку сложившиеся в речь.
— ...и закопаем. Вона, под тем холмиком, в низочек. Песочек и осыплется. У меня ещё меня нема, чтобы этого чужеяда* до жальника волочить.

Егору раздражённое бухтение казалось знакомым. Он попытался открыть глаза пошире. Песок, жухлая трава. Повернул голову...

Сразу перед носом появились круглые, с тёмной радужкой глаза на заросшем необычной шерстью лице. В спину несколько раз немилосердно чем-то ткнули.
— Эй, белобрысый! Телепаешься ишо? Молодец! Давай, это, сам тогда ползи. Вона к той горке. Давай, давай, шустренько косолапками своими перебирай. Я тёмный свет встречать не намерен. Мне тебя ишо закапывать.

Рядом шумно завозились и заверещали.
— А и что, что живой? Всё едино крякнет, а мне его волочь? Здеся сдёргоумков* нетути. Сейчас он культурно сползает к холмику, а мы прикопаем. Ты, Егорка, уши-то не раззявивай. Ползи давай.
— Я живой, Ретчя... Даже слишком... Болит всё, чешется.
— То есть я тута корягой растопяриться должон, пока ваша царевичность дуба дать не соизволят? А не слипнется?... Да не гунди ты, баламошка!

Последняя фраза была адресована небольшому сгустку серой тени у колодца, стрекотавшему, как взбесившаяся цикада. Пока Егор к нему приглядывался, тот обернулся дымчатым котёнком. Зевнул, показав розовый язычок, развернулся и шмыгнул за колодец.

Ретчя погрозил коргорушу* вслед кулаком и вернулся к обсуждению своих треволнений.
— Так ты ползти будешь, колдун недоделанный?
— Нет. Не буду.
— А что будешь?
— Ждать.
— А под холмиком ты ждать не можешь?
— Ретчя! Я помирать не собираюсь. Может, я так выгляжу, да и чувствую, что уж там, но окочуриться на экзамене не намерен.
— А что намерен?
— Сказал же, ждать. Сейчас мир вокруг кружиться перестанет, я встану, умоюсь, воды попью и буду думать, что дальше.
Ретчя склонил голову набок.
— Это какой-такой воды ты булькать собираешься, вашество?
— Колодезной.
— Всё. Приехали. Сымай портки, ставь самовар. А чой-то скромно так? Давай уж сразу Мокоши в пряжу наплюй и Велесу посох изгадь. Чего себя сдерживать-то? «Не собирается он умирать», чувырла!

— Чёрт бы всё побрал... Не очухался ещё. Забылся.
Домовик подпрыгнул на месте и схватился за голову.
— Батюшки-светы!! Чтоб тебе три раза провалиться и два вылезти, ты кого у колодца Пряхи поминаешь?! Тебе по лбу твоему, киселявому, мало настучали?
— Ретчя, заканчивай скандалить. Ты очень шумный и настырный морок. У тебя вода есть?
Домовик покачался на носках и подозрительно мирно поинтересовался:
— Тебе с лимончиком?
— Можно без.
— Ой! Прости уж, добрый молодец, оказия приключилась. Для белобрысов шелудивых водицу-то и не завезли. Токмо для заслуженных мороков.

Домовой демонстративно вынул из-за спины стеклянную бутыль литров на пять и завертел ею, глядя, как вода внутри плещется на солнце.

Сил спорить со вздорным кутным у Егора не было. Держась за колодец, он встал, выпрямился, почти не шатаясь сделал пару шагов к лежавшей куртке. Поднял, отряхнул от песка, морщась от боли, надел. Может, хоть так кожа перестанет зудеть.

— На, хлебни, — Ретчя сунул ему в руку фляжку.
Напиток Егор узнал ещё до того, как пригубил. Вожане называли его ылу — особое пиво. Это было сварено в Прави.

В голове прояснилось. Болячки поутихли. Только по шее как муравьишки бегают. Щекотно. Егор опять почесал над левой ключицей.

— Чего, блохи одолели? — начал Ретчя, но остановился и шумно втянул носом воздух.
— Где свиристелка? — Домовик упёрся в него взглядом.
— Ты о чём?
— Не верти! В кармане была, когда ты вчера ко мне свалился. Куды дел?
— Потерял.
— Врёшь! Девке мёртвой отдал.
Егор промолчал.
— Видал-видал я несмыслов, но чтоб таких! Ты до столько дожил и не знашь, что с мертвяками делать? Тебя Недоля чему учила?! Ладно богиня, меня с Матерью Огня ты чем слушал? Человечьим языком было сказано! Когда шкура горит — по осколкам не плачут! Что здеся трудно? Сказал мертвячке: «Ой кака краса неземна, глянь сама», зеркало ей в харю сунул, она в него глядь, ты его об камень шварк, она на осколки вместе с ним хрясь, и всё. Идёшь себе, молодой-красивый, дальше. А ты что? Как божий Николай пошёл игрушками швыряться?! У нас здеся Коляда пришла, а я за делами и не приметил?!
— Где б я зеркало достал? Нет его у меня.
— А это что?! — взвыл домовой и, выхватив у Егора из кармана сотовый, сунул под нос.

В чёрном экране отразилось осунувшееся, серое лицо его владельца. Из-за левого уха которого подмигивала улыбчивая девчушка в шапочке, украшенной каури.

Егор поморщился и отвёл глаза. Ретчя сурово сопел рядом.
— Ну не могу я... так.
— Значится, она тебя сможет. Как там шея твоя, не зудит ли? Ребёнкам кушать надо, у них организмы растущие. А ты пожил, ну и будя... Куды я лопату свою положил?...
— Не выпьет она меня. У меня план есть.
— Да? Не соизволит ли великий тээтэйя огласить?
— В лес вернусь.
— По лешему соскучился?
— Нет. Я когда из леса выходил, заметил. У берёз, что кружком на поляне после ельника, полосы крест-накрест. Здесь не только леший. Здесь и Мать Леса живёт.
Ретчя задумался.
— Ооо, вона ты что... Мать Леса переростков не любит. Мать Леса детей уводит, их сама растит. Ты решил, она и мертвячку твою сманит... Ну пошли. Посмотрим, чем обернётся... Лопату забери!

****
Егор помнил, что путь от леса до колодца занял вечность. Обратно, с бодро марширующим Ретчя, дошли минут за 20.

На границе поколебался. Но сжал зубы и упрямо пошёл вперёд.

С домовым не только по дюнам, но и по лесу идти было несравнимо лучше, чем одному. Невзирая на тяжёлую лопату. Егор заметно приободрился, шагая с ним в ногу и обмениваясь сплетнями о Вышних.

И настолько расслабился, что хотел уже подъехать к собеседнику с вопросом о муже Недоли, как получил по носу своим носком.
Не ногой в носке, а просто — носком. Который до этого, как положено, был у него на ноге. На правой, если точнее.

— Ретчя, за что?
— За всё! А что за что?
— Зачем носок с ноги снял и в лицо кинул? Я что нето ляпнул, что ли?
Ретчя покрутил головой.
— Не я. Мож девка твоя?
— Матьё? Нет, она так не может. Мала ещё.
— Не может и не может. Носок на ногу напяль и дальше пошли. Я тут зимовать не собирался.

Егор вернул носок на место. Проверил узлы на шнурках. Всё нормально. Пошагали дальше.

И ровнёхонько на повороте к нужным берёзкам с него слетели джинсы. Как будто кто-то невидимый в мгновенье расстегнул ремень, молнию и сдёрнул их вниз.

Егор запутался в штанах, споткнулся.
Рядом захихикал Ретчя.

Егор собрался высказаться о чувстве юмора кутного, но тот прижал палец к губам, а затем показал вправо. Выпутываясь из штанин, Егор рыскнул глазами туда, куда тот указал, и увидел на соседней ёлке чертёнка.
— Твою ж дивизию! Этот откуда?!
— А не надо было у колодца Мокоши — Двери Миров стоючи чёртов поминать. Он, не будь дурак, и проскользнул. Просил побрать? Вот ужо он тебе и поберёт. Мои поздравления с прибавлением в семействе. Была дочка, на тебе сыночка. Чего делать будешь?
— Всё то же. Мать Леса искать. Пошли!
— Ну пошли, пошли... Вот она-то порадуется, когда вы своей шапитой к ней на порог свалитесь. Я такое ни в жисть не пропущу!

Под гнусное хихиканье домовика, чувствуя себя последним неудачником, ученик Недоли направился к приметным берёзам. И где-то глубоко внутри ворочался когтистый страх, родившийся у колодца, когда, опустив руку в карман, вместе с янтарной бусиной он нащупал гладкую ракушку. Не стоило вытаскивать её на свет. И так было ясно — это ракушка-каури.

***
Чужеяд — нахлебник, паразит, тунеядец
Сдёргоумка — полудурок
Коргоруш — помощник домового, часто выглядит как котик или мышка