Глава 4. Аномалии, которые не...

Глава 4

Аномалии, которые не помещались в календарь



На третий день нашего необычного расследования на Бейкер-стрит пожаловал инспектор Лестрейд.

Он вошел так, как входил всегда: с самоуверенным выражением человека, которому уже известен правильный ответ, но который по долгу службы милостиво готов выслушать несколько излишне запутанных рассуждений мистера Шерлока Холмса. Под мышкой инспектор сжимал пухлую картонную папку, перевязанную тесемкой; из кармана его пальто торчала свернутая газета, а на полях жесткой шляпы лежал едва заметный налет желтоватой пыли. Лестрейд снял шляпу, брезгливо смахнул пылинки и поставил ее у двери.

— Вот, мистер Холмс, — сказал он, с облегчением опуская папку на стол. — Надеюсь, хоть на этот раз вы не станете напускать туману в совершенно ясное дело.

Холмс, сидевший у окна с неизменной лупой и стопкой своих карточек, неторопливо поднял глаза.

— Мой дорогой инспектор, самые простые дела я люблю больше всего. Именно в них преступники чаще всего оставляют самые незаметные улики.

— Улики как раз налицо, — отрезал Лестрейд. — На дворе весна. В воздухе пыльца. Половина Лондона безостановочно чихает, другая половина яростно трет глаза. Аптекари делают состояния, доктора сбились с ног, а носовые платки расходятся в лавках быстрее утренних газет. Сдается мне, здесь можно смело обойтись без игры на скрипке, химических колб и вашей пресловутой дедукции.

— Превосходное начало, — мягко улыбнулся Холмс. — Взгляните, Ватсон: перед нами официальный взгляд Скотланд-Ярда на проблему сезонной аллергии. Сделайте одолжение, инспектор, продолжайте.

Лестрейд деловито развязал тесемки. На сукно легли газетные вырезки, несколько ботанических сводок о пылении деревьев, выписки из медицинских журналов, лист с датами весенних дождей и подробная карта города с пестрыми отметками районов, где жалоб горожан было особенно много.

— Вот вам календарь, — возвестил инспектор. — Сначала зацветает ольха, следом орешник, потом береза. В сухие и ветреные дни жалоб поступает больше. После хорошего дождя — меньше. Все в точности так, как и положено. Виновник установлен.

— Пыльца, — констатировал я.

— Именно так, доктор. Старая добрая пыльца, — подтвердил Лестрейд.

Холмс сомкнул кончики длинных пальцев домиком и посмотрел на разложенные бумаги с видом человека, которому подали отменно приготовленный завтрак, но забыли положить приборы.

— Вы абсолютно правы, инспектор. Пыльца, несомненно, присутствует на месте преступления.

Лестрейд подозрительно покосился на него.

— В ваших устах, мистер Холмс, это звучит не как согласие, а как предвестник больших неприятностей.

— Лишь потому, что я органически не выношу слова «виновник» в единственном числе, когда на месте происшествия наследила целая банда.

— Какая еще банда? О каких следах вы говорите?

Холмс молча взял со стола пять карточек, которые я уже видел накануне, и разложил их перед сыщиком веером:

Дождь. Пар. Открытая створка окна. Перетопленная комната. Лимон.

Лестрейд уставился на них с таким обескураженным видом, будто Холмс только что предъявил ему список опасных заговорщиков, среди которых затесались туман, заварочный чайник и комнатное растение.

— Лимон? — глухо переспросил он.

— Пока что он проходит лишь как свидетель, — успокоил его Холмс. — И к тому же свидетель весьма молчаливый.

— Вот это обстоятельство меня особенно радует!

Я не удержался от улыбки. Холмс, однако, оставался невозмутим. Он взял календарь активности пыльцы и аккуратно положил его рядом со своими карточками.

— Ваш календарь, безусловно, полезен, инспектор. Без него мы были бы слепы к сезонному фону. Но календарь дает ответ лишь на один вопрос: когда и сколько пыльцы присутствует в лондонском воздухе. Он совершенно не объясняет, почему в один день эта пыльца переносится организмом вполне терпимо, а в другой — превращает несчастного в узника собственной спальни.

— Да потому что в один день пыльцы больше! — воскликнул Лестрейд.

— Иногда — да. Но далеко не всегда.

— Тогда потому, что дует сильный ветер.

— Опять-таки, иногда. Но не всегда.

— Значит, пациент попросту капризен и мнителен.

— А вот это, инспектор, самый опасный и глубоко ошибочный вывод из всех трех.

Лестрейд негодующе фыркнул, но спорить не решился.

Холмс повернулся ко мне.

— Ватсон, будьте так добры, зачитайте первую медицинскую сводку из ваших записей.

Я взял верхний лист из своей папки. Это была короткая выдержка, составленная со слов одного из моих пациентов: «В сухой теплый день наблюдалась выраженная резь в глазах, почти без насморка. После сильного дождя — значительное облегчение симптомов. При повторном открытии окна в избыточно натопленной комнате — резкое ухудшение».

— Банальная история, — отмахнулся Лестрейд. — Дождь прибил пыльцу к земле. Дело закрыто.

— Возможно, — эхом отозвался Холмс. — И это самая очевидная версия. Ватсон, что скажет медицина?

— Дождь и в самом деле вымывает часть пыльцы из воздуха, — заговорил я. — Он осаждает крупные частицы, меняет аэрозольную среду, прибивает сухую городскую пыль, что часто приносит аллергикам облегчение. Но в медицине известны и аномальные исключения: сильные ливни и грозовые фронты способны разрывать зерна пыльцы на микроскопические фрагменты, многократно ухудшая состояние пациентов, вплоть до приступов так называемой «грозовой астмы». Так что дождь — это отнюдь не безобидное «лекарство природы».

Холмс с явным удовлетворением кивнул.

— Блестяще. Стало быть, дождь не оправдывает вашего простого вывода, инспектор. Он является сложной, многосоставной уликой. Он меняет не только количество аллергена, но и влажность воздуха, движение мелких частиц, состояние живых поверхностей и даже поведение самого человека: закрыл ли он окна в доме, вышел ли на улицу, смыл ли уличную пыль.

С этими словами он положил карточку «Дождь» вплотную к календарю.

— Итак, фиксируем первую аномалию: облегчение после дождя может быть связано далеко не с одним единственным механизмом.

— Это никакая не аномалия, — буркнул Лестрейд. — Это просто въедливое уточнение.

— Великолепно, инспектор! Запишите в свой блокнот: всякое подлинное расследование начинается с въедливых уточнений, которые полиция опрометчиво считает мелочами.

Лестрейд метнул в меня такой взгляд, словно именно я был в ответе за невыносимый характер моего друга. Я лишь развел руками.

Холмс тем временем взял вторую карточку.

— Пар.

— Надеюсь, Холмс, вы не собираетесь лечить аллергию кипящим чайником? — строго спросил я.

— Я намерен излечить нас от поверхностности суждений, доктор, а это задача куда более сложная.

Он извлек еще одну запись: «После посещения влажной сауны или длительного пребывания в насыщенном влагой воздухе глаза и кожа субъективно чувствуют себя значительно лучше; однако по возвращении в сухую комнату симптомы неизбежно возвращаются». Холмс положил лист прямо перед Лестрейдом.

— Как вы объясните этот феномен, инспектор?

— Тепло расслабляет тело. Человек отдыхает. И, в конце концов, в сауне попросту нет березовой пыльцы!

— Замечательно. Все это вполне вероятные причины. Ватсон, ваш вердикт?

— Пар или насыщенная влагой среда могут временно улучшать самочувствие слизистых и кожи за счет прямого увлажнения поверхности, прекращения потери собственной воды и расслабляющего тепла. Но это ни в коей мере не является лечением аллергии. Более того, горячий пар таит в себе опасность: возможны ожоги слизистой, перегрев и ухудшение при некоторых сердечных состояниях. А избыточная сырость в непроветриваемом помещении неминуемо порождает плесень.

— Вы сегодня чертовски полезны, доктор, — улыбнулся Холмс.

— Я лишь стараюсь не дать вам открыть сомнительный санаторий вокруг заварочного чайника миссис Хадсон.

— Напрасная тревога. Я совершенно лишен коммерческого темперамента.

Он положил карточку «Пар» рядом с «Дождем».

— Вторая аномалия: влажная среда способна удивительно быстро менять субъективные ощущения больного, хотя его иммунная память и антитела за эти минуты никуда не исчезают.

Лестрейд недоуменно пожал плечами:

— Может быть, вода просто физически смывает раздражение с лица?

— Вполне может быть. Но обратите внимание: ваш ответ вновь возвращает нас к физике поверхности, а не только к антителам.

Слово «поверхность» прозвучало негромко, но для меня оно уже приобрело особый, почти фундаментальный вес. После наших утренних бесед о слезной пленке я уже не мог воспринимать его как прежде.

Холмс взялся за третью карточку.

— Открытая створка окна.

— Ну уж тут, — оживился Лестрейд, — я решительно не вижу никакой загадки. Открыл окно — впустил в дом пыльцу. Закрыл окно — оставил пыльцу на улице. Что может быть элементарнее?

— Простота суждений, инспектор, — назидательно произнес Холмс, — порой бывает спасительна. Но теперь давайте положим рядом четвертую карточку.

И он выложил на стол картонку с надписью «Перетопленная спальня».

— Вообразите себе типичную лондонскую гостиную в разгар весны. Отопление еще исправно работает. Чугунная батарея пышет жаром. Человеку становится душно, и он распахивает окно. С улицы устремляется свежий воздух, несущий ту самую пыльцу. Попадая в комнату, этот воздух стремительно нагревается от батареи. Его относительная влажность катастрофически падает. И этот теплый, иссушенный, приправленный пыльцой поток от окна проходит прямо над радиатором и бьет человеку в лицо. Что получает в этот момент его глаз?

Лестрейд нахмурился, шевеля губами.

— Пыльцу.

— И?

— Теплый воздух.

— И?

Инспектор беспомощно посмотрел на меня.

— Доктор?

— Сухой, направленный поток, — пришел я на выручку. — Что означает многократно возросшую испарительную нагрузку на хрупкую слезную пленку.

— Вот именно! — торжествующе воскликнул Холмс. — Пыльца по-прежнему остается в деле, но у нее появляется могущественный сообщник: само устройство комнаты.

— Сообщник... — проворчал Лестрейд. — Дожили. Скоро вы прикажете мне арестовать трубу парового отопления.

— Арестовывать не станем. Но допросим с пристрастием.

Сыщик встал и подошел к нашему окну. На Бейкер-стрит сейчас наблюдалась ровно та же картина: весенний уличный воздух, приоткрытая створка, поднимающийся жар от трубы и мелкая дрожь бумажной полоски, которую Холмс заблаговременно прикрепил к раме. Он наглядно показал нам, как невидимый поток протискивается в щель и обрушивается вниз, к батарее.

— В дежурном полицейском протоколе констебль написал бы три слова: «окно было открыто». В нашем же научном протоколе должно значиться: почему оно было открыто, что именно оно охлаждает, какой аллерген вносит с улицы, как этот воздух меняет свою влажность после контакта с трубой и куда конкретно направлен этот губительный сквозняк. Окно, Лестрейд, — это не просто дыра в кирпичной стене. Это активный соучастник.

— Как и батарея? — мрачно уточнил инспектор.

— Безусловно.

— Как и этот ваш лимон?

— Вы делаете поразительные успехи.

Лестрейд грузно опустился на стул и с откровенным подозрением уставился на лимонное деревце. Оно по-прежнему ютилось на подоконнике, лишь слегка отодвинутое Холмсом от горячей трубы. Его листья, пестревшие болезненной желтизной, казались мне теперь не просто увядающим украшением, а своеобразной кардиограммой микроклимата, записанной самой живой тканью.

— Что касается лимона, — поспешно вставил я, желая упредить Холмса, — мы обязаны говорить о нем с величайшей врачебной осторожностью. Хлороз листьев может иметь десяток различных ботанических причин.

— Разумеется, Ватсон, — согласился мой друг. — Именно поэтому я и не спешу объявлять его неопровержимым доказательством. Но в делах подобного рода бывают бесценны даже скверные свидетели — при условии, что их вид заставляет следователя задать один хороший вопрос.

— И какой же?

— Что происходит с любой живой поверхностью, когда всю долгую зиму она зажата между промерзшим стеклом, пылающей батареей и мертвенно-сухим воздухом?

Лестрейд тяжело вздохнул.

— Признаться, мистер Холмс, в Скотланд-Ярде нам таких вопросов не задают.

— И именно поэтому у вас там так быстро вянут растения.

Дверь отворилась, и миссис Хадсон, вошедшая с подносом для бумаг, услышала эту последнюю фразу.

— В Скотланд-Ярде вянут не только растения, мистер Холмс! — заявила она. — Я намедни видела инспектора на лестнице: он так отчаянно тер глаза, что я уж было порывалась вынести ему ваши глазные капли.

Лестрейд побагровел.

— У меня нет никакой аллергии, сударыня. Просто в глаза попала лондонская пыль.

— О, разумеется, инспектор, — сочувственно протянул Холмс. — Пыль, пыльца, иссушающий весенний ветер и толика профессионального упрямства. Поистине, великолепный клинический коктейль.

Я счел своим долгом вмешаться, чтобы вернуть разговор в русло строгой науки.

— Послушайте, Холмс, мы рискуем потерять грань между любопытным наблюдением и медицинским доказательством. Дождь, пар, сквозняк из окна, батарея и лимон миссис Хадсон — все это может быть связано с состоянием пациента, но каждую такую связь необходимо скрупулезно проверять. Иначе мы рискуем возвести красивую, но катастрофически шаткую башню из домыслов.

— Вы абсолютно правы, мой друг. Именно поэтому данная глава нашего труда не должна ничего окончательно доказывать.

— Не должна?

— Ни в коем случае. Она должна лишь наглядно показать читателю, что самая простая версия не в состоянии объяснить всех имеющихся наблюдений. В любом добротном расследовании наступает критический момент: когда мы еще не знаем точного ответа, но уже твердо убеждены, что старый ответ слишком тесен.

Эта формулировка пришлась мне по душе. Я тут же открыл свой дневник и записал ее почти без изменений.

Лестрейд тем временем потянулся к последней оставшейся карточке.

— А это еще что за новости? «Эффект девятого мая». У вас теперь и обычные даты в календаре совершают преступления?

Холмс бросил на меня быстрый, многозначительный взгляд. Я понял, что мы подошли к весьма тонкому моменту.

— Это лишь условное рабочее название, инспектор, — примирительно сказал Холмс. — И я покорнейше прошу не делать из него непреложного закона природы.

— Но что же это тогда означает?

Я решил ответить вместо друга:

— Это клиническое наблюдение. У некоторых чувствительных пациентов весеннее облегчение странным образом совпадает не только с окончанием цветения, но и с глобальным отключением городского или домашнего отопления. В наших северных широтах этот момент часто приходится на начало или середину мая, отсюда и условная дата на карточке. Разумеется, нельзя антинаучно утверждать, будто аллергия магически испаряется только оттого, что остыли батареи. Природа сложнее: меняется сезон пыльцы, распускается листва, идут дожди, люди меняют свой быт. Все это происходит одновременно.

— Благодарю вас, Ватсон, — сказал Холмс. — И тем не менее! Если из года в год наблюдательный человек замечает, что подлинное облегчение приходит к нему не в тот день, когда пыльцевой календарь обещает ему милость, а ровно тогда, когда его комната перестает быть жаркой и сухой ловушкой, — этот факт заслуживает того, чтобы занести его в протокол.

— Но только в качестве гипотезы, — твердо напомнил я.

— Исключительно в качестве гипотезы.

Лестрейд в задумчивости почесал подбородок.

— Значит, вы хотите сказать, что у пыльцы на улице есть свое расписание, а у комнаты — свое собственное?

Холмс посмотрел на сыщика с искренним восхищением.

— Инспектор, вы сегодня просто превосходите самого себя! Именно так. Календарь пыльцы описывает жизнь улицы. Но у каждой комнаты есть свой собственный, невидимый календарь: включение осеннего отопления, пик зимнего перетопа, первые открытые окна, падение влажности, генеральные уборки, работа увлажнителей, появление конденсата на стеклах, и, наконец, закрытие отопительного сезона. Аллергик же, к своему несчастью, вынужден жить на самом пересечении этих двух графиков.

Он пододвинул к себе чистый лист и уверенной рукой провел две параллельные линии времени. На верхней он размашисто написал: Пыльца. На нижней: Комната. Затем он отметил на первой линии пики концентрации ольхи, орешника и березы; а на второй — старт отопления, периоды сухости, открытые окна и финальное остывание батарей.

— Взгляните, Ватсон. Когда две эти линии совпадают неблагоприятным образом, симптомы могут вспыхнуть с пугающей силой. Когда они расходятся — недуг отступает. Разумеется, так бывает не у всех и не всегда. Но если мы упрямо отказываемся чертить вторую линию, мы никогда не поймем истинных причин трагедии.

Я долго изучал эти две линии. В них крылось именно то, чего мне так отчаянно не хватало в стандартных медицинских беседах о сезонной аллергии. Мы привыкли говорить «пришла весна», но весна не была каким-то одиночным, плоским событием. Это был тугой, пульсирующий узел: растения выбрасывали белки; дома все еще продолжали жить в зимнем отопительном режиме; горожане распахивали окна; воздух оставался сухим и колючим; измученные за зиму слизистые встречали ветер; солнце палило ярче, а городская пыль поднималась столбом с мостовых. И вся эта армада обрушивалась на человека не по очереди, а одновременно.

— Стало быть, — подытожил я, закрывая папку, — эта глава должна называться не «Доказательства», а именно «Аномалии».

— Совершенно верно.

— Итак, подведем итоги. Аномалия первая: глазной тип аллергии доминирует, в то время как нос молчит.

— Записано.

— Аномалия вторая: внезапное облегчение после дождя, где может действовать сразу несколько совершенно разных физических механизмов.

— Да.

— Третья: облегчение в насыщенной паром среде, которое невозможно объяснить мгновенным изменением иммунной памяти.

— Безусловно.

— Четвертая: парадоксальное ухудшение состояния в жаркой комнате с приоткрытым окном.

— Да.

— Пятая: вероятное совпадение субъективного облегчения с окончанием отопительного сезона.

— Именно.

— И, наконец, шестая: применение бытовых физических барьеров — влажных тканей на окнах, частых уборок — способно менять интенсивность ощущений, хотя и требует медицинской осторожности.

— Прекрасно сформулировано, доктор.

Лестрейд, молча слушавший нашу перекличку, имел теперь вид человека, который прибыл по ордеру арестовать одного незадачливого карманника, а внезапно обнаружил вооруженный заговор целого квартала.

— И все-таки, джентльмены, львиную долю этого можно объяснить одной лишь пыльцой, — упрямо проговорил он.

— Иногда — можно, — мягко ответил Холмс. — Но хорошее, честное расследование никогда не должно заставлять нас заметать неудобные факты под ковер. Если дождь приносит облегчение, мы обязаны спросить — почему именно? Если влажная спальня успокаивает резь в глазах, мы спрашиваем — почему? Если жаркая комната усугубляет приступ, мы снова спрашиваем — почему? Если глаз нестерпимо страдает, а насморка нет, мы задаем тот же вопрос. Пыльца по-прежнему остается главной подозреваемой. Но с этой минуты она перестает быть одинокой.

— И что же, по-вашему, объединяет все эти ваши странности? — прищурился сыщик.

Холмс ответил не сразу. Он медленно подошел к столу, взял латунный гигрометр и поставил его в самый центр, между разложенными карточками. Затем поместил рядом предметное стекло из нашего опыта со слезной пленкой, пыльцевой календарь Скотланд-Ярда и, наконец, пожелтевший лимонный лист.

— Поверхность, — негромко, но веско произнес он. — Поверхность и вода. То самое уязвимое место, где живая граница тела встречает окружающий воздух.

— Звучит слишком широко, — нахмурился я.

— Пока — да. Но всякое великое расследование в начале своего пути кажется слишком широким. Мы сузим его.

— Но каким образом?

— Мы подойдем вплотную к барьеру.

Эти слова, произнесенные им без всякого театрального нажима, ознаменовали собой конец первой, подготовительной части нашего расследования. Мы начали с официальной истории аллергологии, воздали должное силе фармакологии, научились воспринимать симптомы как сигналы бедствия от интерфейсов тела, и теперь вплотную подошли к ряду наблюдений, которые упрямо указывали в одном направлении, хотя и не давали еще окончательных ответов.

Я почувствовал профессиональную необходимость подвести черту так, чтобы не вселить в читателя ложных надежд. Посему я открыл дневник и вывел крупным почерком:

1. Найденные аномалии сами по себе не доказывают новую гипотезу. 2. Аномалии лишь показывают те слепые зоны, где старое академическое объяснение очевидно неполно. 3. Если сразу несколько странностей указывают на состояние поверхности, дефицит воды и микроклимат помещения — наш долг детально изучить Живой Барьер.

Холмс пробежал глазами текст и ободряюще кивнул.

— Вот теперь, Ватсон, вы рассуждаете как подлинный следователь.

— А вы — как рассудительный врач, Холмс, поскольку вы наконец-то согласились на строгие ограничения.

— Не преувеличивайте мою добродетель, мой друг. Я согласился на эти ограничения исключительно потому, что они делают мою гипотезу куда более острой.

Лестрейд, кряхтя, собрал свои выписки, однако уходить почему-то не торопился. Вид у инспектора был уже далеко не такой надменный и самоуверенный, как в начале нашей беседы. Он взял в руки свою жесткую шляпу, задумчиво посмотрел на желтоватую пыль на ее полях и, после недолгого колебания, спросил:

— Так что же мне в итоге писать в рапорте начальству?

— Напишите, что виновник достоверно установлен, но круг подозреваемых существенно расширен, — ответил Холмс.

— В Скотланд-Ярде так не пишут.

— В таком случае, напишите так: «Вина пыльцы доказана в полном объеме. Однако условия помещения и микроклимат требуют дополнительного расследования».

— Звучит чертовски скучно, — скривился Лестрейд.

— Зато почти научно!

Лестрейд неопределенно хмыкнул, вежливо откланялся и вышел, унося свою перевязанную тесемкой папку уже не как триумфально закрытое дело, а как загадку, к которой, я подозревал, ему еще не раз предстояло вернуться.

Когда шаги инспектора стихли на лестнице, Холмс долго и задумчиво смотрел на разложенные карточки. Потом он взял картонку с надписью «Лимон» и отодвинул ее из центра на самый край стола.

— Пусть дожидается своего часа, — сказал он.

— В обязательном присутствии квалифицированного ботаника, — напомнил я.

— Непременно.

Он собрал остальные карточки в аккуратную стопку и туго перетянул их тонкой резинкой.

— Следующая часть нашей работы, Ватсон, будет несоизмеримо труднее. До сих пор мы говорили лишь о том, что легко может увидеть каждый: летящая пыльца, весенний дождь, аптечные капли, покрасневшие глаза, сквозняк из окна. Теперь же нам предстоит спуститься в микромир и заговорить о том, чего почти никто не видит воочию: об эпителии, плотных контактах клеток, химических аларминах и той невидимой живой стене, что воздвигнута между миром и телом человека.

— Вы хотите перейти к барьерной теории иммунитета?

— Именно так. Если наши аномалии категорически не желают помещаться в рамки простого календаря активности пыльцы, значит, этот календарь необходимо наложить на гораздо более широкую карту. И имя этой карте — Живой Барьер.

Я бросил долгий взгляд на окно. Весенний солнечный свет ровно падал на стекло, на зеленое сукно стола, на припорошенную черную бумагу и на тонкую, подрагивающую стрелку гигрометра. Пыльца за окном была реальна. Дождь прошедший ночью был реален. Иссушающий жар трубы был реален. А мои глаза, еще не до конца успокоившиеся после утреннего приступа, служили самым реальным, физическим доводом из всех возможных.

Но теперь между всеми этими разрозненными фактами проступила ясная, непрерывная линия, которую я, как дипломированный врач, прежде почему-то не проводил.

Не прямолинейный путь от пыльцы сразу к аптечной таблетке.

А сложный, полный препятствий маршрут: от пыльцы — к влажной поверхности; от поверхности — к живым барьерам тела; от барьеров — к микроклимату спальни; и уже от спальни — обратно к страдающему человеку.

Так завершилась первая часть нашего необычного расследования. Мы еще не сделали великих открытий. Но мы, несомненно, уже точно знали, в какую сторону следует направить наши взгляды.