Почему нам нравятся старые песни?

* Почему нам нравятся старые песни?


Предисловие
Наткнулся в сети на публикацию, где автор задается вопросом "Почему музыку 90-х до сих пор вспоминают, а современные хиты забывают через месяц?". Комментариев и версий в обсуждении той публикации было много, но я не буду их пересказывать. Я хочу предложить свою точку зрения.

Реквием по дикции, или Почему мы помним «Девочку-ночь», а не хит из последнего TikTok-челленджа
Давайте начистоту. Включите любую современную радиостанцию, специализирующуюся на «самых горячих хитах». А теперь попробуйте, не заглядывая в интернет, разобрать хотя бы половину текста. Получилось? Поздравляю, вы либо обладатель уникального слухового аппарата, либо автор этих самых строк. Для остальных же процесс напоминает попытку расшифровать клинопись, будучи изрядно простуженным.

И вот здесь, в этом туманном бормотании под автотюном, кроется первый, самый очевидный ответ на сакраментальный вопрос: почему хиты 90-х до сих пор звучат из каждой второй машины на дачу, а свежие треки из топ-чартов испаряются из памяти быстрее, чем утренний туман?

Открою секрет, который почему-то стал неочевидным: просто тогда еще считали, что дикция важна. Да, представьте себе, артисты выходили на сцену, чтобы их не только видели, но и слышали. И, о ужас, понимали! Слова не просто складывались в рифмы, они произносились. Четко. Внятно. Без ощущения, что вокалист одновременно пытается съесть очень горячую картофелину и пожаловаться на жизнь. С гайморитом, как подсказывала суровая советская закалка, было принято идти в поликлинику, а не на сцену записывать «нетленку».

Когда Лариса Долина пела про «погоду в доме», мы слышали каждое слово и сопереживали. Когда «Иванушки» надрывно спрашивали, где же тучи, мы понимали их метеорологическую тоску. А сегодня? Сегодня мы слышим невнятный набор звуков, который принято называть «вайбом». «Эщкере», «скр-скр», томные вздохи и причмокивания под прямой бит — это не текст, это саунд-дизайн. Эмоциональная звуковая дорожка к клипу, где красивые люди красиво страдают в дорогих интерьерах. Проблема в том, что без картинки этот «вайб» рассыпается. А песня, которую нельзя напеть у костра или просто промычать в душе, обречена на забвение.

Но копнем глубже. Еще раньше, до конца восьмидесятых примерно, считали, что кроме дикции нужен смысл. И этот смысл — не про клубешники и тусы. Не про то, как ты «залетаешь в топ» или «ловишь хайп». Тексты были историями. Маленькими новеллами о любви, разлуке, надежде, о социальных проблемах, о времени и о себе. «Есть только миг между прошлым и будущим» — это целая философия в одной строчке. «Как молоды мы были» — гимн целого поколения, полный ностальгии и мудрости.

В 90-е эта планка начала снижаться, но еще держалась. Смыслы стали проще, приземленнее, но они были. «Ветер с моря дул» — простая, но понятная каждому история о девичьих ожиданиях. «Крошка моя» — гимн всех брошенных, но не сломленных парней. Это были архетипы, ситуации, в которых каждый мог узнать себя. А в чем узнать себя сегодня? В рассказе о том, как лирический герой купил очередную брендовую вещь и теперь «флексит» на фоне заката? Это не история, это пост в запрещенной соцсети, положенный на музыку. Такие посты устаревают через 24 часа. И песни, построенные на них, — тоже.

И, наконец, самое главное, о чем сегодня говорить почти неприлично. А еще раньше важна была идея, и к сочинению песен привлекались поэты и композиторы. Представляете, какой архаизм? Люди, которые профессионально работали со словом и музыкой, объединяли свои таланты, чтобы создать нечто большее, чем просто «качающий трек». Композитор писал мелодию — сложную, с развитием, с гармонией, которая цепляла за душу, а не только заставляла ритмично подергиваться. Поэт облекал эту мелодию в слова, которые имели вес, образность и глубину. Пахмутова и Добронравов, Таривердиев и Рождественский, Зацепин и Дербенёв — это были тандемы титанов, создававшие культурный код нации.

В 90-е система начала рушиться. Появились «поющие трусы» и артисты, которые сами себе и жнецы, и на дуде игрецы. Но даже тогда существовало понятие «хитмейкер». Игорь Николаев, Игорь Матвиенко, Константин Меладзе — они были профессиональными ремесленниками, которые понимали законы жанра. Они знали, как написать припев, который засядет в голове намертво, и куплет, который к этому припеву логично подведет. Это было еще производство, пусть и конвейерное, но с отделом контроля качества.

А что сейчас? Сейчас каждый, у кого есть ноутбук с пиратским софтом и микрофон, купленный на распродаже, — уже «продюсер». Музыка стала предельно демократичной, и это, казалось бы, хорошо. Но вместе с элитарностью исчезли и критерии. Мелодия? Зачем, если можно зациклить два аккорда и наложить сверху бит, скачанный из бесплатной библиотеки сэмплов. Текст? Достаточно набора модных слов: «краш», «кринж», «муд», «вайб». Аранжировка? Автотюн все исправит.

В итоге мы получили музыку-фастфуд. Она яркая, с усилителями вкуса, быстро насыщает потребность в фоновом шуме, но не имеет никакой питательной ценности. Ее потребляют между делом, листая ленту, и так же легко забывают. Она не требует от слушателя ничего: ни вслушиваться, ни сопереживать, ни думать. Она просто есть. Как шум за окном.

Музыка 90-х, при всей ее наивности, а порой и откровенной безвкусице, требовала соучастия. Она заставляла подпевать, танцевать медляки на дискотеках, переписывать тексты в песенники. Она становилась частью личной истории: под эту песню я впервые поцеловался, под эту — плакал после ссоры, а под эту мы с друзьями ехали на море. Современные же хиты — это саундтрек к чужой, инстаграмной жизни, который мы пассивно наблюдаем на экране смартфона. Он не становится нашим.

И в этом нет ничьей вины, это просто дух времени. Времени, когда информация обесценилась, внимание стало клиповым, а глубина — непозволительной роскошью. Так что не удивляйтесь, когда через двадцать лет на ретро-вечеринках будущего будут снова включать «Руки Вверх!» и «Гостей из будущего». Потому что вспомнить можно лишь то, что имело хоть какой-то смысл и было отчетливо произнесено. А бормотание про «вайб» и «флекс» останется там, где ему и место — в архивах забытых челленджей и стертых сторис. И, честно говоря, немного жаль, что это понимают далеко не все.