Поцелуи спящей красавицы. Глава 8

Глава 8

Астрид и Таня не спеша брели в столовую. Они шли молча, каждая погруженная в мысли о разговоре, состоявшемся чуть раньше. Мелкие снежинки, похожие на мерцающие блестки, беззвучно опускались на утрамбованные сугробы, заметая следы Тани и Астрид. Воздух застыл от мороза, а колючий ветер словно впитался в землю, и казалось, что даже само время на миг остановилось среди этой белой неподвижности.
— Слушай, а я всегда думала, что встреча мамы с дочерью должна быть более трогательной, — проговорила Таня, глядя, как ее стопы проваливаются в рыхлую снежную толщу.
— Конечно, ты права, — холодно ответила Астрид. — Наверное, нужно было, как в индийском фильме, устроить драматичную сцену первой встречи матери и дочери.
— О да! - оживилась Таня. - Тогда было бы столько громких слов, слезы бы лились рекой, музыка была бы на фоне драматичной… А у нас с тобой был лишь короткий диалог в психбольнице. Помнишь?
— Это когда ты спросила, как тебе меня называть?
— Да, — Таня задумчиво нахмурилась. — А почему ты тогда так ответила?
— А ты что, хотела бы звать меня мамой?
— Да не особо как-то… — замялась Таня.
— А что тогда спрашиваешь? Мне тоже было бы не по себе, если бы тебе пришлось меня так называть. Мать должна быть рядом со своим ребенком, чтобы заслужить это слово. А меня рядом с тобой не было.
— Но ведь это не по твоей вине, — мягко произнесла Таня, и голос ее едва заметно дрогнул.
Астрид остановилась у порога столовой и, пристально смерив Таню тяжелым многозначительным взглядом, ответила:
— Отчего же? Если бы в ту ночь я тебя не бросила одну в квартире и не отправилась искать твоего папашу, все было бы иначе…
В этот момент высокая фигура Савелия поравнялась с ними и молча побрела дальше. Он шел, высоко поднимая ноги и звонко стряхивая с подошв налипший снег.
— Здравствуй, Савелий! — громко окликнула его Татьяна.
— Здрасте, — сухо ответил он, даже не удостоив их взглядом, и лишь прибавил шагу.
— Он тут известен как местный грубиян, — задумчиво сказала Таня. — Уже больше года здесь находится, а ни с кем толком не разговаривает…
— Мне это не интересно, — грубо оборвала ее Астрид.
— Только послушайте ее. Все ей не интересно, — стараясь смягчить беседу, произнесла Таня. — А что тебе тогда интересно?
— Ничего, Таня. Я есть хочу. Вот что мне сейчас интересно.
— Да уж... У тебя самые низменные мысли.
— С чего вдруг? Мы только что умничали с тобой о Боге, эволюции, о людишках и все такое.
— Людишках... Ты прямо мизантроп — с упреком заметила Таня.
— Хватит что из нас двоих ты одна у нас воплощение нежности, — язвительно бросила Астрид.
Таня хихикнула и ткнула Астрид локтем. Странно, но именно такое общение с биологической матерью будто облегчало их взаимопонимание. Равнодушие Астрид Таня воспринимала на удивление спокойно. Ей даже трудно было представить, что они могли бы разговаривать как-то иначе. Хотя где-то в глубине ее одинокого сердца что-то тоскливо клокотало, ныло и царапало от нехватки тепла. Но Таня старательно делала вид, будто уже слишком взрослая для подобной подростковой лирики — для желания поплакаться на мамином плече, услышать, что ее любили, скучали по ней, искали ее все эти годы. Она гнала от себя эти глупые, почти болезненные мысли. Это все детские бредни. Все это ничто по сравнению с тем, что она могла говорить с матерью на равных и при этом не испытывать ни неловкости, ни смущения. Поэтому Таня в очередной раз заглушила подступающие слезы и молча побрела вслед за голодной Астрид в столовую.
Они вместе вошли внутрь, и теплый запах горохового супа, приправленного травами, приятно защекотал им носы. Предвкушение горячей еды в такую холодную зиму снимало накопившееся напряжение. Астрид особенно остро ощущала приближение голода, поэтому запах пищи всегда действовал на нее успокаивающе. Она сняла куртку и повесила ее на вешалку у входа. Таня весело потерла ладони друг о друга и прошла внутрь. Астрид тоже натянула более приветливое лицо и заковыляла к умывальнику. Подержав под теплой струей воды худые длинные кисти, раскрасневшиеся от мороза, она тщательно промокнула их салфеткой и не спеша побрела к раздаточной. От густых пряных запахов аппетит разыгрался еще сильнее, и голод начинал подступать все настойчивее. Когда Астрид ощущала голод, к ее жилам будто начинала подкрадываться тревожная паника. После периода голодных скитаний она так и не смогла привыкнуть к мысли, что теперь еда может быть настолько доступной. Иногда ей хотелось броситься к раздаточной, растолкать всех, накинуться на тарелки и жадно запихивать в рот все съедобное, что только попадалось под руки. Словно какое-то голодное животное просыпалось внутри нее от одной лишь мысли, что ей снова придется остаться без еды хотя бы на день. Первые несколько дней в больнице она даже набрасывалась на еду с такой одержимостью, словно у нее могли в любую секунду отнять тарелку. Но теперь она снова училась владеть собой.
Астрид шла медленно, стараясь не смотреть на широкое окошко раздаточной, откуда выглядывал колпак пухлой поварихи с большим черпаком в руках, которым она щедро разливала ароматный суп по белым глубоким тарелкам. Она двигалась по узкому проходу между столами. Справа от нее, на женской половине, у самого окна пустовало свободное место. «Туда я сяду», — подумала Астрид, мельком взглянув на свободный стул. Но едва она успела повернуть голову вперед, как чья-то огромная фигура сбила ее с ног. В ту же секунду грудь будто ужалил целый рой разъяренных пчел. Крик, больше похожий на дикий звериный рев, вырвался из самой глубины ее нутра. Астрид что есть силы оттолкнула навалившуюся на нее фигуру. Дрожащими руками она схватилась за широкую рубашку, на которой уже расплывалось огромное жирное пятно от супа, всего минуту назад снятого с плиты. Астрид яростно шипела от боли, пытаясь как можно дальше оттянуть от кожи обжигающую ткань. Она как разъяренная тигрица хищно взглянула на человека, который держал в руке пустую тарелку и при этом выглядел совершенно равнодушным к произошедшему.
Это был Савелий. Он стоял с таким хладнокровным видом, будто ему ежедневно приходилось выливать кипящий суп на постояльцев «Исхода». Савелий ни на йоту не ощущал себя виноватым, потому что действительно шел спокойно к своему месту с полной тарелкой, когда эта особа с вечно отсутствующим взором сама врезалась в него. Взбешенная еще сильнее его наплевательством, Астрид разорлась на всю столовую;
— Куда прешь, долбаный придурок?! Глаза пропил что-ли?
Савелий неторопливо стряхнул остатки горошка с рукава и спокойно, почти буднично, ответил:
— Сама глаза разуй, дура.
— Вот дебил! Придушить тебя мало! — свирепела она все сильнее.
Несколько человек за ближайшими столами тут же обернулись. По залу сразу побежал гул. Люди начали вытягивать шеи, кто-то даже поднялся на стул, чтобы лучше видеть.
— Сейчас драка будет…
— Да тихо ты.
— Это новенькая, что ли?
Таня тут же, как перепуганная серна, подскочила к ней. Шепча что-то невнятное и сбивчивое, она несколько раз попыталась увести взбешенную Астрид в сторону.
— Пойдем скорее, — засуетилась Таня вокруг нее. — Нужно промыть ожог.
Но Астрид будто приросла к месту. Ее трясло от боли и злости.
— Тварь конченная… Сдохни уже — рычала она сквозь зубы.
Савелий же спокойно закатал мокрые от супа рукава, даже не глядя на нее. И это безучастие к происходящему бесило еще сильнее.
— Савелий, ты бы хоть извинился, — сердито сказала Таня.
— За что? Она сама в меня влетела.
— Заткнись, идиот! Глаза разуй и смотри, куда прешь!
Кто-то за столами коротко заржал.
— Во дает баба…
— Сейчас Саве конец.
— Да он сам псих. Заслужил.
Астрид уже дернулась было за Таней, но тут Савелий глухо бросил ей вслед:
— Сама идиотка. Суп только испортила.
И в эту секунду столовая будто замерла. Даже звон посуды резко стих.
Астрид медленно повернулась. В глазах ее полыхнуло что-то страшное.
— Ой, зря… — выдохнул кто-то.
В несколько быстрых шагов она подлетела к Савелию и со всей силы врезала кулаком прямо ему в переносицу. Удар был смачным. Зал синхронно вскрикнул. Люди подскочили со своих мест. По залу прокатился рев ошалевших голосов.
— Твою мать!
— Разнимайте!
— Савелия ударили!
— Уводите ее!
По залу прокатился рев десятков голосов. Люди шарахались от столов, лавки со скрипом отъезжали назад, посуда дребезжала и стучала. Кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, испуганно жался к стене. Несколько мужиков уже рванули вперед, готовясь в любой момент вцепиться в Савелия.
Алая кровь густо хлынула у него из носа. Она быстро потекла по губам, закапала на подбородок, на шею, на серую рубашку. Несколько тяжелых капель упали прямо на кафельный пол.
Таня в ужасе прижала ладони ко рту. Астрид надсадно сопела, гляда на Савелия с презрением и насмешкой. Грудь ее тяжело ходила от сбившегося дыхания, мокрая от супа ткань липла к обожженной коже. Астрид стояла перед Савелием так напряженно, будто внутри нее продолжал нестись разогнавшийся поезд. Она не отступала. Наоборот — будто ждала хоть одного резкого движения с его стороны, любого повода, чтобы уже без раздумий кинуться на него, повалить прямо между столов и начать рвать, бить, царапать, пока тот не взвоет от боли.
Волонтеры уже представили, как по помещению полетят ножи, кастрюли и тяжелые сковородки. Они крепко вцепились в Савелия и торопливо повели его к выходу, готовясь в любой миг удерживать и смирять. Но это оказалось совершенно напрасным. Савелий не проявил ни малейшего сопротивления. Более того, он будто даже не был по-настоящему зол. Зажимая разбитый нос, он лишь попеременно менял руки и раздраженно стряхивал с ладоней кровь, которая разлеталась в стороны, пятная кафельный пол, а потом и снег на узкой протоптанной дорожке, тянувшейся к медпункту.
В реабцентре часто повторяли, что в Боге человек становится новым творением, что прошлое остается позади и что Господь никогда не вспомнит уверовавшему его прежних грехов. Что тут говорить? Жаль только, что люди устроены совсем иначе. Люди не забывают. Поэтому в ту минуту у всех служителей Исхода всплыл в памяти разгром, который Савелий устроил в молитвенном зале год назад. Столовую мгновенно захлестнули тревога и паника. Крепкие ребята торопливо уводили его подальше от рассвирепевшей женщины, внутренне готовясь к потасовке, которой, впрочем, так и не случилось.
Астрид же последовала за Таней, крепко сжимавшей ее под локоть. Выйдя из столовой, она с лютой ненавистью посмотрела вслед удаляющейся толпе, над которой возвышалась голова Савелия.
Таня, торопиливо повела ее в лекционный зал, попросив, чтобы Астрид осмотрели прямо там. Зайдя в просторное помещение, Астрид тяжело опустилась на стул. Обожженная грудь пульсировала и горела так, будто под кожу засунули раскаленное железо. Но Астрид, давно привыкшая к боли, терпеливо выжидала, когда жжение хотя бы немного начнет стихать. Ярость постепенно отпускала ее. Шум столовой, крики, кровь на лице Савелия — все это медленно оседало внутри, словно муть на дне взболтанной воды. И только теперь она почувствовала, как сильно саднит правая кисть после удара.
— Что же ты наделала, Астрид? — причитала Таня, нервно расхаживая рядом. — Вас же теперь на замечания поставят.
— Вот блин… — психанула Астрид. — Без обеда осталась.
— Очень болит? — заботливо спросила Таня, заметив, как Астрид крутит кистью и морщится.
Астрид только качнула головой.
— Ты же ему нос, наверное, сломала, — почти шепотом сказала Таня.
— Очень на это надеюсь, — фыркнула Астрид и начала стаскивать с себя испачканную рубашку.
— Вас теперь обоих ждет серьезная беседа.
— Плевать… Слушай, как же жжет.
Она осторожно подула на грудь. Под рубашкой была тонкая маечка с растянутым воротом, открывавшим худые ключицы и часть груди. Кожа покрылась густой краснотой, ожог вгрызался внутрь. На самых обожженных местах уже начинали медленно вздуваться первые пузыри.
Таня суетилась рядом без остановки — говорила про какую-то импортную мазь, которую обязательно привезет завтра, вспоминала народные средства, советовала лед, масло, компрессы. Астрид слушала вполуха. Она уже почти полностью успокоилась и отвечала коротко, будто старалась отгородиться от ее заботы.
— Что ж ты такая вспыльчивая? — вздохнула Таня, но в уголках ее губ уже пряталась грустная улыбка.
— Не без причины ведь, — заметила Астрид и тоже неожиданно усмехнулась.
На этот раз почти искренне.
— Нельзя тут так себя вести. Ты его оскорбила, ударила, — с досадой сказала Таня.
Астрид удивленно посмотрела на нее, потом отвела взгляд и раздраженно выдохнула:
— Вот это сейчас, конечно, самая важная проблема в мире.
На секунду Астрид замолчала, а потом вдруг выпустила из груди такой глубокий вздох облегчения, будто вместе с этим выдохом из нее наконец вывалился тяжелый, годами копившийся ком злости, который все это время сидел где-то под ребрами и тихо душил ее изнутри.
— Слушай… а мне так хорошо стало.
— Отчего?
— Да врезала этому — и будто легче дышать стало.
Таня застыла, выпучив глаза. Потом из нее вырвался странный всхлип, больше похожий на сдавленный хрюк. А через секунду она не выдержала и расхохоталась. Ее звонкий смех раскатился по пустому залу, рассыпаясь быстрыми трелями. Казалось, будто кто-то рассыпал по полу целую нитку мелких бус, и теперь они весело подпрыгивали, сталкиваясь друг с другом. Астрид посмотрела на нее с удивлением, словно пыталась понять, не тронулась ли эта девчонка умом. Но уже через минуту она сама запрокинула голову, хлопнула себя ладонью по колену и залилась низким протяжным хохотом. Их смех смешался — звонкий, скачущий Танин и хрипловатый, протяжный гогот Астрид.
— Очень весело.
Спокойный голос, донесшийся от двери, мгновенно оборвал их. Астрид настороженно обернулась.
— Добрый день, Мария, — тут же выпрямившись, сказала Таня.
Мария подошла к ним, неторопливо вымеряя каждый шаг. Острые каблуки звонко цокали по полу, и этот звук гулко отскакивал от пустых стен. Чем ближе она подходила, тем сильнее Таня подбиралась и вытягивалась, будто школьница перед строгой учительницей. Астрид же как сидела с равнодушным лицом, так и осталась сидеть.
Поравнявшись с ними, Мария протянула небольшой тюбик.
— Что это? — спросила Таня.
— Крем от ожогов, — спокойно ответила Мария и присела рядом.
Таня благодарно кивнула и тут же начала осторожно мазать вспузырившуюся кожу Астрид. Та едва заметно морщилась, но терпела молча.
Мария наблюдала за этим несколько секунд, а потом спросила:
— Астрид, сегодня сможешь высидеть еще две лекции?
— Да, — коротко ответила та. — Ерунда. Заживет.
— Завтра зайди ко мне в кабинет.
Астрид нахмурилась, но отвечать не стала, только молча кивнула. Мария поднялась со стула и так же неспешно направилась к выходу. Когда дверь за ней закрылась, Астрид подняла с пола испачканную рубашку и тоже встала.
— Пойду в комнату. Нужно переодеться.
— Я тебя провожу, — тут же вскочила Таня.
— Зачем? Что, сама не дойду?
— Нет… но вдруг ты еще кого-нибудь побьешь.
Астрид слабо усмехнулась.
— Это вполне возможно. Ладно, можешь идти за мной. Только давай ты хотя бы пару минут помолчишь, хорошо? А то у меня уже голова от тебя гудит.
Таня снова засмеялась. Они накинули куртки и вместе вышли на улицу. Но стоило им оказаться на морозе, как Таню снова прорвало:
— Слушай, ты где вообще так научилась носы ломать? — не унималась Таня, семеня рядом и то и дело заглядывая Астрид в лицо. — Я серьезно, это же был просто ужас. У него там так хрустнуло, что я аж сама вздрогнула. Ты видела, сколько крови полилось? Господи… Я вообще думала, он сейчас на тебя кинется. Завтра тебе точно влетит от Марии. Но и Савелию, конечно, тоже достанется. Хотя… блин, я даже не знаю. Тут же все его боятся после того случая в молитвенном зале.
Таня искоса посмотрела на мокрую рубашку Астрид и болезненно скривилась.
— Ой… Да у тебя там вся кожа вздулась. Это же реально сильный ожог. - она осторожно попыталась оттянуть прилипшую к коже ткань и тут же отдернула руку:
— У тебя все в пузырях… Кошмар. Как ты теперь на лекциях сидеть будешь? Может, тебе сегодня лучше вообще отлежаться? Хотя тебя Мария вряд ли отпустит… Скажет, что труд лечит душу или еще что-нибудь такое.
Таня снова быстро взглянула ей в лицо и вдруг нахмурилась еще сильнее.
— Слушай… у тебя лицо прям красное. Не как обычно красное от мороза, а какое-то совсем… нехорошее. И глаза блестят. У тебя температуры нет?
Она тут же потянулась и приложила ладонь ко лбу Астрид.
— Я ведь вроде просила тебя помолчать, — устало пробормотала та.
И действительно — выглядела Астрид все хуже с каждой секундой. Щеки ее горели нездоровым румянцем, под глазами легли тени, а дыхание стало долгим, громоким.
— Астрид… да ты вся горячая, — испуганно сказала Таня. — Пошли быстрее в комнату.
И, подхватив ее под руку, почти силком потащила в сторону спального корпуса.
Через пять минут Астрид уже лежала на своей кровати, укрытая до груди грубым колючим пледом. В комнате пахло сыростью, старой мебелью и лекарствами. За окном мутно белел снег, а в коридоре кто-то тяжело прошаркал тапками и громко кашлянул. Таня сидела рядом на краю кровати и осторожно прижимала к ее лбу влажное полотенце. Астрид вздрагивала, каждый вздох давался ей с трудом. Грудь горела так, будто под кожу залили раскаленное железо. Каждое движение отзывалось новой волной боли. Даже воздух, казалось, обжигал. Она стиснула зубы и изо всех сил старалась терпеть, хотя ощущение было таким, будто с нее медленно, живьем, сдирают кожу. Некоторое время Астрид еще пыталась сдерживаться. Напрягала челюсти, отворачивалась к стене, шумно втягивала воздух через нос. Но потом силы закончились. Тихий стон сам вырвался наружу.
— Очень больно? — тихо спросила Таня, вытирая выступивший у нее на висках пот.
— Нет. Щекотно, — хрипло съязвила Астрид.
— Ты что, даже сейчас не можешь быть хоть немного добрее? — с обидой проговорила Таня, едва сдерживая слезы.
Астрид устало усмехнулась одним уголком губ.
— А зачем? В мире и без меня полно добрых людей. Если все вокруг будут добрыми, то добро вообще потеряет смысл. Такие, как я, нужны для контраста. Чтобы такие правильные святоши, как ты, выглядели еще праведнее.
— Я не святоша.
Астрид отвела взгляд в сторону и тяжело выдохнула. Несколько секунд в комнате стояла тишина.
— Я тоже не злючка, — вдруг тихо сказала она. — Думаешь, мне хотелось стать такой? Когда я была как ты… я ведь тоже хотела быть доброй. Хотела помогать людям. Мне казалось, что можно жить нормально. Просто жить…
Голос ее начал хрипеть все сильнее. Сон и жар медленно утягивали ее куда-то вниз.
— Но потом так получилось… — пробормотала она. — А сейчас… сейчас мне проще говорить, что мне плевать на всех. Что не нужна мне ничья любовь. Ты не поверишь, но без этого тоже можно жить.
Таня смотрела на ее полузакрытые глаза и вдруг с какой-то болезненной ясностью поняла одну вещь: человек всегда хочет любви, даже когда делает вид, что ненавидит весь мир. Даже когда ненавидит самого себя. Люди не становятся жестокими просто так. Сначала они слишком долго ждут тепла. Потом слишком долго вместо него получают боль. А затем начинают обрастать цинизмом, злостью и презрением, как ржавчиной, лишь бы как-то выжить и не рассыпаться окончательно.
Астрид была похожа на человека, который слишком долго ходил с открытой раной. Когда-то она отчаянно искала того, кто смог бы пожалеть ее, кто смог бы хотя бы ненадолго разделить ее боль и помочь ранам затянуться. Но всякий раз Астрид тянулась к таким же искалеченным людям, как и она сама. Они тоже были больны, тоже надломлены, тоже тонули в собственной тьме. Они не могли дать ей того утешения, в котором она так нуждалась. Не могли согреть, потому что сами давно замерзли изнутри. Вся ошибка Астрид была в том, что, в отличие от многих других, она слишком долго не сдавалась. С каким-то почти болезненным упрямством продолжала искать тепло, нежность человека, рядом с которым перестанет чувствовать себя ненужной. Она снова и снова впускала людей в свое сердце, доверялась, открывалась, надеялась, что именно теперь ее бесконечные скитания закончатся и она наконец сможет обрести покой. Но все повторялось. Люди приходили в ее жизнь, оставляли после себя новые раны и уходили, унося с собой очередной кусок ее души. Астрид будто превратилась в бездонный колодец, который уже невозможно было заполнить. Даже самые прекрасные чувства на свете больше не могли утолить ту пустоту, что разрасталась внутри нее с каждым годом. Сколько бы любви, тепла или нежности ей ни давали — ей всегда оказывалось мало. Не потому, что она была неблагодарной или жестокой. Просто внутри нее зияла слишком глубокая дыра. Астрид отчаянно цеплялась за людей, требовала все больше внимания, все больше близости, все больше подтверждений того, что ее не бросят. Ей постоянно нужно было чувствовать, что она кому-то нужна, что ее любят, что о ней помнят. Но именно этой болезненной жаждой любви она постепенно начинала душить тех, кто находился рядом. Люди уставали. Их это пугало, и они торопливо оттдалялись. И каждый раз все заканчивалось одинаково; они уходили, и Астрид снова оставалась одна. И так продолжалось до тех пор, пока внутри нее почти не осталось живого места. Наступил момент, когда в ее сознании не осталось ни одной области, к которой она могла бы прикоснуться без боли. Любое воспоминание ранило. Любая близость пугала. Любая надежда начинала казаться ловушкой. Любое слово или фраза напоминали ей о том, что ей пришлось пережить.
И однажды Астрид вдруг поняла, что у нее больше нет сил остановиться, спокойно все обдумать, сделать правильные выводы и научиться беречь собственный внутренний мир. Вот так постепенно пришло полное ожесточение. Незаметно для самой себя она превратилась в одного из тех раненых людей, которые начинают ранить других. Иногда случайно, но чаще намеренно. Со временем она спрятала свою рану так глубоко, что теперь готова была скорее умереть вместе с ней, чем снова позволить кому-то к ней прикоснуться.
Таня сглотнула подступившие слезы и осторожно провела ладонью по ее исхудавшей щеке.
— Астрид… а ты правда любила индийские фильмы? — спросила Таня, стараясь придать голосу легкость и непринужденность, будто пыталась осторожно увести их обеих подальше от этой тяжелой, болезненной атмосферы.
— Угу… — устало отозвалась та. — Когда-то любила. А что?
— Ну… сегодня, когда мы шли в столовую, ты сказала, что если бы наша встреча была в индийском кино, то все было бы иначе.
Астрид слабо усмехнулась.
— Ах, это… — Астрид слабо усмехнулась и поморщилась от боли. — Ну да. Если мать и дочь встречаются спустя столько лет, да еще при таких обстоятельствах… в индийском фильме из этого бы сделали целую трагическую одиссею. С музыкой, надрывными песнями, бесконечными крупными планами и слезами, от которых зрители бы сами начинали рыдать перед экраном. Там бы обязательно все дрожало от эмоций: ветер трепал бы волосы, скрипки надрывались бы где-то на фоне, а герои смотрели друг на друга так, будто между ними не годы разлуки, а целая вечность.
— Правда? А как бы это было?
— В смысле?
— Ну… что бы ты мне сказала?
Астрид ненадолго замолчала и, поморщившись протянула самым равнодушным голосом;
— Я бы, наверное, первым делом попросила у тебя прощения. Сказала бы, что очень скучала. Что думала о тебе каждый день. Ну… что-нибудь такое.
— Да уж… — тихо протянула Таня. — На фоне заиграла бы грустная музыка, а я бы медленно шла к тебе в слоу-мо.
Астрид медленно моргнула, и еле слышно прохрипела:
— Меня бы еще обязательно показали крупным планом… чтобы все видели, как я рыдаю. Потому что, будь это индийское кино, я бы плакала по тебе всю жизнь.
У Тани дрогнули губы.
— А я бы тоже начала плакать, — тихо сказала она. — И сказала бы тебе, что ты ни в чем не виновата. Что я вообще не сержусь на тебя. Я бы рассказала, как в тот день, когда ты ушла, я пыталась тебя остановить. Хотела позвать тебя… очень хотела. Но после ожога марганцовкой я почти не могла говорить. Только хрипела. И внутри себя кричала, чтобы ты вернулась.
Голос ее сорвался, и слова полились уже низким голосом;
— Но ты ушла… И сначала я правда тебя ненавидела. Думала: почему ты меня не искала? Неужели тебе было все равно, где я и как?
Астрид моргнула, и посмотрела куда-то за спину Тани. Взгляд у нее был мутный, усталый.
— А я бы тогда рассказала тебе, как искала тебя, — тихо проговорила она. — Как ходила по знакомым, по родственникам, как стучалась во все двери. После развода с твоим отцом меня лишили родительских прав. Тебя увезли, даже не дав мне нормально попрощаться. И никто ничего мне не объяснил.
Она тяжело сглотнула.
— Когда я тебя потеряла… внутри будто образовалась огромная дыра. И я не могла ничем ее заткнуть. Я осталась жить в Волгограде только потому, что надеялась: однажды ты туда вернешься. Я ждала тебя годами. Видела тебя в каждой девочке, в каждом подростке на улице…
Голос ее начал дрожать.
— А потом однажды я смирилась. Решила, что я просто плохая мать и тебе будет лучше без меня. Потом я вообще начала бояться, что мы снова встретимся… и ты увидишь, во что я превратилась.
Слезы быстро потекли по ее щекам.
— Но если бы это было индийское кино… — хрипло продолжила Астрид, — я бы обязательно сказала тебе, что очень тебя люблю. И всегда любила. И когда впервые увидела тебя в больнице… у меня внутри все перевернулось. Я готова была отдать что угодно, лишь бы ты меня не узнала… и одновременно — чтобы узнала.
Она судорожно втянула воздух.
— И я бы расплакалась там, прямо в кадре… и сказала бы, что мне захотелось умереть, когда ты с такой ненавистью посмотрела на меня при нашей второй встрече. Потому что по твоим глазам я сразу поняла: ты догадалась, кто я.
Голос Астрид совсем осип.
— И такая тоска меня тогда накрыла… что я впервые по-настоящему перестала бояться смерти.
Таня осторожно промокнула полотенцем слезы в уголках ее глаз и сама едва удерживалась, чтобы не разрыдаться.
— А я бы сказала, что все уже позади, — чуть слышно прошептала она. — Что теперь это неважно. Что мы наконец вместе. Что я так долго тебя ждала… и так сильно хотела увидеть.
Таня улыбнулась сквозь слезы.
— И знаешь… я бы сказала, что нисколько не разочаровалась. И что я тебя люблю.
Астрид медленно протянула к ней свои худые дрожащие руки. Таня тут же прижалась к ее больной груди. Астрид крепко обняла дочь, несмотря на боль, и в следующую секунду они обе потонули в тяжелом, громком плаче, который копился внутри слишком много лет.
— Мне так жаль… — задыхаясь от слез, повторяла Таня. — Мне так жаль, что с тобой так поступили… что тебя бросили… предали… что тебя избили в ту ночь… Я не могу спокойно спать после того, как увидела это. Постоянно думаю об этом.
Она еще сильнее прижалась к Астрид.
— Но ты не виновата. Слышишь? Не виновата, что все так получилось. Я привела тебя сюда, потому что верю: ты сможешь восстановиться. Я даже молиться начала… Только о тебе Бога и прошу.
Астрид была не в силах ничего ответить. Слова Тани мягко растекались внутри нее, словно теплый заживляющий бальзам, осторожно касаясь тех сердечных ран, которые так и не успели зарубцеваться. Сейчас Астрид не могла дать Тане почти ничего из того, что обычно дает мать своему ребенку: ни защиты, ни уверенности, ни спокойствия. Но впервые за весь этот темный, изломанный период своей жизни она хотя бы позволила кому-то утешить себя. Слезы вымотали Астрид, и она уже не ощущая боли от ожога легко провалилась в глубокое забвение.
Настенные часы глухо пробили шесть вечера. Астрид крепко спала. Лицо ее, измученное жаром и болью, наконец немного расслабилось. Лишь тяжелое дыхание и редкие болезненные вздрагивания выдавали, что даже во сне ее тело продолжало страдать.
Таня сидела рядом в старом продавленном кресле. Склонив голову набок, она тоже незаметно задремала тревожным, чутким сном. Промокшее от слез полотенце медленно выскользнуло из ее ослабевших пальцев и с тихим шлепком упало на пол.
И снова пришли кошмары. Таня опять увидела ту ночь, когда впервые встретила Астрид. Вот уже месяц ее преследовал один и тот же сон. Она снова видела, как ее мать избивают. Как темные фигуры наваливаются на нее в грязном переулке. Как Астрид кричит, зовет на помощь, захлебывается плачем, пытается вырваться, а вокруг — никого. Никто не приходит. Никто не слышит. Таня ощущала ту страшную беспомощность, от которой внутри все холодело. И в тот момент, когда ей приснилось, как какой-то озверевший ублюдок с размаху ударил Астрид по лицу, в дверь вдруг громко постучали. Таня резко вздрогнула и проснулась.
Несколько секунд она растерянно смотрела перед собой, тяжело дыша и не сразу понимая, где находится. Стук повторился, на этот раз настойчивее. Таня бросила взгляд на кровать. Астрид все так же тяжело дышала во сне. Лоб ее блестел от пота, а грудь под пледом едва заметно вздымалась.
В дверь снова постучали. Таня поднялась с кресла и едва не рухнула на пол: ноги затекли так сильно, что она почти не чувствовала опоры под собой.
— Кто там? — тихо спросила она, доковыляв до порога.
Ответа не последовало. Таня осторожно приоткрыла дверь и выглянула в темный коридор. Перед ней стоял Савелий. В глаза сразу бросилась толстая повязка на носу.
— А… это ты, — шепотом сказала Таня.
— Как она? — хрипло спросил Савелий, заглядывая через ее плечо в комнату.
— Плохо ей. Температура поднялась. Ожог сильный… А как твой нос?
Савелий равнодушно пожал плечом.
— Пока дышит.
В одной руке он держал металлический поднос.
— Я ужин принес.