исповедь души часть 1 глава 17, 18

Глава 17 «Отпечаток»
28 октября.  Два часа ночи.

Ночной  сквозняк, благодаря не до конца закрытому окну, забрался в комнату.
«Генри, а если выбрать путь Никольского, зачем нам Юзе, этот старикашка ничего не понимает в жизни. Зачем нам светлая сторона? Ты думаешь, Никольский несчастлив? Генри, будь умным мальчиком...»
Слова неизвестного происхождения вытянули меня из спокойного состояния. Вся майка была насквозь потная. Так еще и холодина царила в комнате.
- Неужели я забыл закрыть окно в такую погоду?
Присел на край кровати, все еще не понимая где нахожусь. Сердце молотило изнутри грудь, в глазах темно, я не могу понять, реальность это или сон. И что делать? Кричать или прятаться?
До шести часов утра я провалялся в кровати не в силах заново заснуть. Голос вызволивший меня,  все ещё витал над кроватью, что то шепча. Пришлось встать.
- Новый день, новые возможности.-  говорю в открытое окно, сразу же получая ответ от летающих болтунов.
Мысль, что Никольский чувствует себя примерно также грело все внутренности, почти доводило до кипения. Сам организм освобождался от старого, ненужного, для чего то нового. Я чувствую, что грядут перемены, большие перемены.
Я закрывал глаза. И вдруг перестал ощущать тепло. Кто то убрал руку с моего плеча. Я открыл глаза. Никого.
Как и все дни, оно начиналось с кофе и сигареты. Проходя в кухню и только сейчас обращая внимание на стену, где когда то красовался кровавый отпечаток руки. Его на прежнем месте не обнаружили. Его и не то чтобы убирали, а может он ненадолго ушёл на другую стену? Смеялся Генри от своих нелепых догадок. Хотя ситуация давало больше вопросов нежели самых ответов. Прислонив руку на то самое место, я на миг почувствовал влагу и отдёрнулся, ничего.
- Странно. Может его и не было здесь никогда. Почему тогда я так уверен в обратном?
Пальцы все ещё помнят это липкое прикосновение, желающее оставить след. Я смотрю все ещё на то место, с лицом полного непонимания. Рука же блуждает далеко от моего сознания, трётся об штанину, пытаясь вымыть себя от тех воспоминаний. Задумчивая и сладкая мелодия едва слышная, перерастает в шипение, переходя в густой, уверенный гул. Доставая меня из сознания.


Глава 18 «Раненная птица»

Заварив кофе он направляется обратно в комнату, к своему письменному столу.  Тяжёлое тело падает на стул, жизненные признаки едва возможно различить. Грудь то и делает, что медленно пытается вырваться из его личного пространства. Лёгкие наполняются табачным дымом.
- Это безумие. Как такое возможно. Я точно уверен, что оно  было. Надо это запечетлить.
Рука сама тянется к верхнему ящику, где должна лежать стопка чистых листов. После нежного притягивания к себе, он не ответил, пришлось дёрнуть со всей силы. Ящик заело. Грубое отношение не понравилось ему, он с раздражением и противным скрежетом вылетел, весь перекосившись, корча страшную гримасу, словно его отвлекли от очень важного дела. Воздушную ось разрезали множество бумаг, среди, которых отыскался и снимок, который я когда то убрал, надеясь позабыть о его существовании. Он падает глянцевой стороной вверх у самых моих ног, только один из его кончиков изранен. Ева. Тот самый снимок, с которым я не смог справится. Белый шум. Удар. Всплывает лицо, такое чужое на первый взгляд, но сердце его не страшится. Худое лицо, с острым взглядом из под седых бровей, с ироничной усмешкой на губах.
Никольский!
Обжигающая, ясная мысль прилетевшая так внезапно, как и утренняя решимость. Да, Никольский. Он точно должен понять. Он то старый хранитель что то да знает. Он явно это знает. Он уже видел пустоту, он говорит о заменимости. Он должен знать, почему люди перестают любить.
Я должен показать ему это фото. Должен обо всем спросить. Должен понять, а значил ли я хоть что то для неё. Был ли я чем то большим, чем просто удобный механизм. Или я сам со слепоты принял пытку за любовь.
Снимок трогают заботливые руки, некогда желающие причинить боль. Он прогибается под сжимающими пальцами, боясь быть разделенным.
Опять это лицо, незабываемое лицо. Смотрю на эти смеющиеся глаза - внутри странная, отдающая эхом пустота. Та о которой твердел сам Никольский. Она просто есть, она не убивает. Генри гладит пальцем сгиб, где изображение стёрлось. Палец чувствует шероховатость бумаги, как рука, когда то чувствовала тоже самое гладя её по волосам. А теперь это всего лишь глянцевая бумага.
Тлеющий кончик сократил расстояния, придавая краям жёлтый оттенок. Генри замечает это, но не спешит убрать, предотвратить неизбежное. Он сам себя проверял, а будет ему больно, также как больно бумаге? Сгорит ли его сердце под планем, которых охватит весь снимок? Больно. Я аккуратно сгибаю листок четыре раза, укладывая во внутренний карман пальто, прямо к сердцу. Часы показывают восемь утра. Библиотека откроется только через час, а вот Юзе должно быть уже там, готовится к открытию. Сегодня пятница значит никакого живого джаза. Но можно выпить кофе, посидеть и подождать, может сегодня Никольский объявится. Мне нужно с ним поговорить. Сегодня же.
За окном окончательно светает. Пора на встречу.
Улица встречает нашего странника, как и всех, мелкой изморосью. Которая не то чтобы мочила все вокруг себя, а   создавала это мерзкое ощущение сырости везде - в воздухе, в траве и даже успела пройтись по костям. Хмурое небо возомнило себя приятным спутником, поэтому шествовала за медленным Генри, который то и делал, что сжимал пальцами угол снимка, через мягкую ткань. Он боялся, что и этот след прошлого исчезнет также как и кровавый отпечаток, раствориться в суматохе дней, рассеется туманом.
Подходя к кафе, которое едва ли  начинало просыпалось, Генри проходил мимо окна, краем глаза он разглядел в нем энергичные движения силуэта, которым оказался Юзе. Протирание стоек и расстановка стульев, тихое бормотание с растениями или с самим собой было утренней обыденностью в этом месте.
Легкий стук костяшек по звонкому стеклу оторвал старика от своих дел. Они мягко поприветствовали друг друга. Тёплая улыбка растеклась по лицу Юзе, это именно то что надо было Генри. Он же лишь лёгким движением руки махнул, с едва уловимой улыбкой на лице. Генри зашагал к деревянной двери. Защёлка опустилась и в этот момент дверь распахнулась, спёртый воздух наконец то выбрался наружу. Генри попал в ту тёплую, семейную обстановку, давно утраченную в своей жизни.
- Генри! Не ожидал вас так скоро увидеть.- воскликнул Юзе, не привыкший к его частым появлениям.
Старик шаркающими движениями поспешил в глубь кафе. Осталась одна деталь. Что сделает место ещё уютней как не музыка. Руки проходят по фартуку, желая сделать себя суше, а затем бегут к пластинкам. Они вытягивают темнокожего мужчину, который не сразу понимает, почему после тьмы вдруг такой яркий свет, но придя в себя, с радостью начинает свою игру на саксофоне.
- Мой друг, вам сделать кофе?- Юзе обернулся. Позади никого,  дверь медленно колебалась на петлях  под потоком воздуха. Летала пыль. Больше ничего.
- Довольно странно.
Юзе стоит возле проигрывателя, ощущая сжимающиеся прикосновения на висках. Ведь он только что стоял в проходе, переминался с ноги на ногу, что то бормотал под нос, хотя вид не выдавал чего то тревожного, а я как старый дурак решил, полезть именно в этот момент за музыкой, подумал, что она его успокоит.
Ноги отрываются от пола. Поспешными движениями я рванулся  выйти наружу, думая мало ли, что могло с ним стрястись. Он быстро перебирал худыми ногами, насколько позволял возраст. Лёгкость шедшая в одну ногу с Юзе куда то улетучивается. Тряпка переброшенное через плечо, которая совсем недавно протирала своими частицами поры листьев была отброшена в сторону. Вытянутой рукой он ухватился за плывущий дверной проем. Цепкий взглядом я пытаюсь найти знакомую спину в толпе прохожих. Ощущение, что между рёбрами гуляет ледяной волк, вгрызаясь в кости - страшно, пусто, больно сделать глоток воздуха. Но даже тогда я никого не заметил. Сердце удлиняет свою дорогу. Удары проносятся от груди к вискам и обратно, лишь для того чтобы ударить сильнее и молниеносно добраться до кончиков пальцев.
Первая и самая нелепая мысль - «может забыл кошелёк? Да я и  так бы  подал ему чашку.»
Все обрывается, проваливается вниз до самого желудка, а может уже давно ушло до пяток. Что то острое пронзает плоть - ощущение потери. Его никак нельзя просто так оставлять, нельзя его упустить. Если он уйдёт вот так легко, в своём немом состоянии, случится беда, большая беда.
В это время Генри, не подозревая о состоянии Юзе, широкими шагами огибал улицы. Только что он стоял в проходе и его потянули за канат сильные руки, явно не желавшие бросать свою добычу.
- Куда я так сорвался? Что может подумать Юзе? А если он решил, что я от него бегу и..
Резкими движениями Генри пытается выловить знакомое очертание позади. Звериный страх обостряется. Спина чувствует движение, кожу режут жгучие взгляды. Перед лицом маячит добрый взгляд. Если он только б посмотрел тогда в эти выцветшие глаза, в которых сейчас блуждает страх, услышал убаюкивающий, бархатный голос - он не смог, сломался бы. Остался. Утонула бы его душа в добре, потерялось бы тогда воля. Не справился бы, дал слабину.
Но так хотелось тепла. Хотелось не уходить. Хотелось упасть на колени перед стариком. Уткнуться лицом в мягкую ткань и завыть. Выть, что сил больше нет, что они медленно были высосаны из него. Что пустота выжигает все, что отзывается жизнью. Что фотография жжёт кожу, хочет добраться до сердца.  Но вместо этого он решил исчезнуть, убежать от своей же помощи.

 Морщинистая рука припала к холодной металлической ручки. Пальца не слушались, проходили сквозь, безрезультатно хватаясь за воздух. Трёх секунд хватило, чтобы собраться с силами и открыть лёгкую дверь. Сердце колотилось где то в горле, ноги стали чужими. Дверь распахнулась, впуская сырой, холодный воздух. Ошеломлённый он явился этому свету. Он пробежал насколько было возможно. Крича.
 - Генри!- голос Юзе долетал из какого то очень далёкого места. Но уже не был так бархатист. Он, как порванная страну гитары, вибрировала в воздухе, рассыпаясь на осколки.
Израненное тело подбитой птицы сидело в кресле, в тёмном углу, где впервые Никольский заговорил с Генри.
-Генри..- выдохнул Юзе. Спокойствие вновь обволокло его.
Генри сидел неподвижно. Руки верёвками обхватили подлокотники, голова завалилась слегка набок, взгляд стеклянный, не живой, устремлён сквозь все временные рамки. Юзе медленно приблизился, опустился на корточки рядом с креслом, положив живое тепло поверх холодных пальцев.
- Мой бедный мальчик, я рядом.
Генри не отвечал. Юзе не давил, сидел и ждал. Чувствуя, как сквозь кожу просачивается ледяное одиночество. Оно было такое реальное, плотное, что старику казалось - в одно мгновение оно сможет заполонить всю комнату, а если не дать ему покоя, не насытить его голод, то и весь мир.
Глаза не видели. Лишь прыскающие волны моря разливались по ушной раковине. Перед глазами стояло кафе, встречающее лицо Юзе, его собственное имя из глубины
- Я сделал ему больно?- голос навестившей тоски подумало за Генри.
Усталость. Ни стыд, ни сожаления - только усталость.