Люсьен Фурнье

Гастон Вердье ждал. Каждый вечер он ждал этого, не погаснет ли свет раньше, чем придёт гость. Но гость пришёл рано, ещё при свете, хотя и за полчаса до назначенного времени, и сейчас сидел в кресле у окна, подперев подбородок кулаком, и смотрел, как по стеклу скользят капли, будто по стеклу скользят минуты.
Гастон знал этого молодого человека, Тома Бремона, по переписке. Том писал, что хочет написать книгу о людях, которые всю жизнь прожили в одной точке. Гастон согласился рассказать ему свою историю, потому что история была единственным, что у него осталось в собственности.
Он сказал: «Я расскажу вам всё. Но сначала поймите: я расскажу вам не жизнь, а расхождение двух жизней. Одну из них прожил я, другую прожил человек, которого я выдумал. И вот что странно, выдуманный оказался честнее».
Он помолчал, поднося к губам рюмку с коньяком.
Гастон родился в семье сапожника в Ельнинском переулке. Отец его был малорослым, с тихим, настойчивым голосом, который звучал так, будто говорил не с тобой, а куда-то в стену, в надежде, что стена ответит лучше. Мать шила, она шила всё, от носков до штор, и в этом шитье был какой-то безнадёжный порядок, от которого Гастон, уже взрослея, стремился бежать. Он бежал в ломбард, в подсобку торговца тканями, потом к кому-то поважнее, потом к кому-то ещё поважнее. К тридцати годам он владел магазином тканей на рю де Риволи, не дворцом, но вполне приличным зданием с тяжёлыми шторами и подсвечниками.
Он женился на Элен де Монморанси, красивой, холодной, с голосом, будто произносящей слова сквозь тонкое стекло. Она родила двоих сыновей, которые выросли и уехали, и Гастон давно уже не считал себя членом семьи. Жизнь его была устроена, как хороший дом, каждая комната на месте, каждая комната нужная, но ни в одной из них не было тепла.
А потом он нашёл не Монморанси. Он нашёл улицу Сен-Медар, узкую, замысловато изогнутую. Там, на первом этаже жила Маргерит Шовен, дочь бывшего часовщика, сама шившая кружево для торговых домов. В квартире была одна комната с углом для кухни. Маргерит читала без очков, склоняя книгу близко к глазам, и читала вслух, прижимая пальцы к губам, когда попадалась страница, которая её трогала.
Гастон пришёл туда первый раз по делу, в доме сломалась канализация, и он пришел осмотреть повреждения. Маргерит открыла дверь в ночной рубашке, с волосами, собранными в узел, и с лицом, которое было не красивым. Глаза серо-зелёные, с россыпью веснушек у переносицы, и в них было то, чего Гастон не встречал ни в одном из зеркал своей жизни: спокойствие. Не равнодушие, именно спокойствие, как у реки, которая знает, куда течёт.
Он не влюбился в тот же день. Но ушёл и вернулся на следующий, под предлогом осмотра утечки воды. И на третий. И на четвёртый. Каждый раз он приносил что-то: булку, пучок зелени, разок дешёвое ожерелье, увидев которое Маргерит засмеялась и спрятала его в карман фартука. Она не спрашивала, зачем он приходит. Она просто ставила перед ним тарелку и слушала, как он говорит о тканях и квартирах и о том, как течёт Сена осенью. Она слушала так, будто каждое его слово было зерном, которое она складывала в землю.
Гастон сказал Тому: «Вы спросите, отчего я не представился сразу. Я объясню. Элен знала каждый мой шаг. Она знала расписание моих дней, знала, какой у меня вес, знала, какой у меня размер обуви. Если бы я пришёл к Маргерит как Гастон Вердье, она бы сразу поняла, кто я. Не тот человек, которого подпускают близко, а тот, которого она видела на карточках благотворительных приёмов, в газетах, в длинных чёрных каретах. Она бы отвернулась, не из высокомерия, нет. Просто у Маргерит было чутьё, и она бы знала, что за богатым мужчиной приходит не та жизнь, которую он обещает».
Он придумал Люсьена Фурнье, торгового агента из магазина тканей, живущего на четвёртом этаже на улице Сюльпис, разведённого, скромного, с лицом, которое легко терялось в толпе. Гастон учился ходить иначе, чуть ссутулившись, с опущенной головой. Учился говорить тише, растянуто, с паузами, как будто слова давались ему с трудом. И однажды он пришёл к Маргерит уже не как Гастон, а как Люсьен, и она усмехнулась и сказала: «Ну наконец. Я вас ждала».
Он так и не понял, видела ли она сквозь него. Возможно, в ней просто было чутьё, или просто скромный человек радуется, когда к нему относятся просто.
Том молчал. За окном перестал идти дождь, и улица засветилась влажным жёлтым светом фонарей. Гастон поставил рюмку на стол и продолжал.
Люсьен Фурнье ходил к Маргерит каждую среду. Иногда и по воскресеньям. Он приносил ей книги, дешёвые, пиратские, в мягких переплётах, и они читали их вдвоём, и Маргерит комментировала строки, и Люсьен слушал, и чувствовал, что слушает не так, как слушал Гастон. Люсьен слушал всем телом: поворачивался к ней, наклонялся, подрагивал усами. Маргерит говорила, что Люсьен добрый, странный человек, который понимает книги лучше, чем те, кто их написал.
Они не спали вместе три года. Не потому, что Маргерит была скромна, она была ровно такой, какой была, а потому, что Люсьен не мог. Каждый раз, когда они оказывались рядом, он чувствовал, что Люсьен это ложь, а ложь не может коснуться того, что настоящее. Он целовал её руки, брал её лицо в ладони и думал о том, как странно устроен мир: он, Гастон Вердье, владелец целого квартала, не мог прикоснуться к женщине, которая шила кружево за пятьсот франков в месяц, пока не перестал быть собой и не стал кем-то другим.
Том спросил: «И вы стали для неё кем-то настоящим?»
Гастон ответил: «Люсьен стал для неё единственным мужчиной, который приходил не за чем-то. Гастон приходил к ней по средам. Гастон ничего не хотел. Гастон просто сидел и слушал. И Маргерит, она ведь таких не встречала. Она привыкла, что мужчины приходят за кружевом, или за телом, или за деньгами. А он за ничем. И потому он стал всем».
Он замолчал и налил себе ещё коньяка. Рюмка дрожала в руке, и Гастон смотрел на свои пальцы с таким вниманием, будто видел их впервые.
Гастон продолжал: «Вечером, когда я пришёл, Маргерит стояла у плиты и варила суп. Она посмотрела на меня, на Гастона, в костюме, с руками, которые не умели ничего, кроме как подписывать документы, и сказала: "Люсьен болен?" Я кивнул. Она не спросила, что случилось, и я не объяснил. Мы ели суп в тишине, и за окном шумел Сен-Медар, и фонарь на углу мигал, и в этом мигании было что-то безнадёжное и равномерное, как всё, что длится слишком долго».
Том записывал быстро, короткими фразами, и Гастону казалось, что каждое слово, попадая на бумагу, теряет что-то, как рыба, вытащенная из воды, теряет что-то, даже если её ещё не убили.
Том поднял глаза: «Почему вы не рассказали ей?»
Гастон ответил: «Рассказать ей, что я живу в доме, который стоит больше, чем вся улица Сен-Медар, где она родилась и умрёт? Рассказать, что каждую среду Люсьен Фурнье снимал номер в гостинице на Сен-Жермен, переодевался и ехал на другой конец Парижа, чтобы быть рядом с женщиной, которая шьёт кружево? Она бы не поняла. Не потому что глупа, она бы поняла слишком хорошо. Она бы поняла, что всё, что между нами, это постановка, и что даже то, что казалось честным, было спланировано ещё до того, как я постучал в её дверь».
Том сказал: «А может быть, и это было честно. Может быть, Люсьен был честнее, чем Гастон. Может быть, тот факт, что он не существовал, это и было единственное чистое, что между вами».
Гастон посмотрел на Тома так, будто услышал то, на что не имел права. Потом медленно снял очки, протёр их платком, надел обратно, и мир, видимо, стал чётче.
Он сказал тихо: «Вы не понимаете. Люсьен не был маской. Маска это когда надеваешь что-то поверх настоящего лица. А я не могу сказать, что у Люсьена было другое лицо. У Люсьена не было лица. Он был отношением. Он существовал только в тот момент, когда я сидел напротив Маргерит и слушал, как она говорит о буквах, о супе, о страхе перед зимой. Вне этого Люсьена не было. И я не знаю, кто из нас двоих, Гастон или Люсьен, был более честен. Гастон вёл счёт. Люсьен не вёл ничего».
За окном вспыхнул фонарь, хотя было ещё не совсем темно. Маргерит умерла зимой, тихо, во сне, с расчёской в руке. Гастон узнал из письма её племянницы, которое пришло на его настоящее имя, и он три дня не мог ничего есть.
Гастон продолжал: «Я поехал к ней на Сен-Медар. Поднялся по лестнице, постучал. Открыла племянница. Она дала мне шкатулку. В ней кружево, которое Маргерит не успела закончить,  и фотография. На фотографии Люсьен. Её Люсьен. Она сохранила».
Он продолжил: «Она написала мне на обороте: "Il ;tait doux". Он был мягким. Он не существует. Но он был мягким».
Гастон встал, подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, трамваи, голоса, далёкий звук баяна из какого-то кафе.
Он обернулся к Тому: «Вот что я хотел вам сказать. Не то, что я хитрил. Не то, что я любил. А то, что я до сих пор не знаю, в чём состояло моё преступление. Я не украл деньги. Я не обманул государство. Я просто стал другим человеком рядом с женщиной, которая этого заслуживала. И если это грех, то это грех, для которого нет названия ни на одном языке».
Том закрыл блокнот. 
Гастон провёл два дня после приезда Тома в состоянии, которое не умел определить. Не скука, нет, скука была ему знакома, как старая хромота. Скорее ощущение, что комната, в которой он жил сорок лет, стала чуть шире. Или чуть более пустой.
Он ходил по дому с нетерпеливой, рассеянной энергией. Переставил вазу на буфете, она стояла там со времён Элен. Разжёг камин днём, хотя на улице стояла мягкая осень. Нашёл в ящике конверт, в котором Том оставил свой адрес, нацарапанный карандашом, крупным, неровным почерком.
На третий день Гастон написал ему три сухих абзаца, поблагодарил за визит и предложил встретиться через месяц. Подпись: Gaston Verdier.
Но потом он стал думать о том, что Том записывал. Каждый вечер после ужина, минестроне из консервированной фасоли и сухого белого вина, которое он пил из стакана, потому что бокалы напоминали ему Элен, Гастон садился в кресло и представлял, что именно записал Том.
Том ответил коротко: «Жду встречи. Рукопись почти готова».
Гастон перечитал трижды. Он понял, что боится не Тома, а того, что Том уже видит его яснее, чем он видит себя.
Он позвонил сам: «Мистер Бремон, я хотел бы прочитать рукопись. До встречи».
Том помолчал четыре секунды. Потом сказал: «Приезжайте. Но предупреждаю, вы не узнаете себя».
Они встретились в кафе на улице Сен-Бенуа. Том заказал абсент. Гастон сказал: «Вы написали про Маргерит». «Да». «Про Люсьена». «Да». «И обо мне».
Том ответил: «Я написал о человеке, который создал для себя другого человека и полюбил его больше, чем себя. Это были не вы. Но это была ваша история».
Том прислал рукопись через две недели. Гастон читал всю ночь. В рукописи был сделан выбор, и выбор этот был другим.
Том написал, что Маргерит полюбила Люсьена за то, что он приходил.
Рано утром Гастон позвонил: «Меня зовут Гастон Вердье. Я никогда не был Люсьеном Фурнье. Но я хочу, чтобы вы написали, что я был».
Том ответил: «Но вы были». И повесил трубку.
Книга пришла в ноябре. Курьер принёс небольшую картонную коробку.
Гастон открыл титульный лист. Там стояло:

Люсьен Фурнье
Роман
Том Бремон

Ни фамилии Гастона. Ни его имени.
Том начал с марта тысяча девятьсот тридцать второго года. С запаха свежего хлеба, который приносила Маргерит. У человека за столом были серые глаза и седые волосы, он походил на учителя, на старого часовщика. Он слушал, как Маргерит рассказывает о букве шин, которая молчит, но помнит всё.
Том не написал ни слова о деньгах. Не написал о магазине на рю де Риволи. Не написал об Элен. Не написал о сыновьях, которые уехали. Не написал о подлеце-сутенёре, о поездках в Гонконг, о войне, о мёртвом городе, в котором Гастон ходил по улицам с портфелем, полным страховых полисов, и считал, что делает что-то важное. Он написал о средах. О том, как Люсьен приходил, снимал обувь у порога, садился за стол, и Маргерит ставила перед ним тарелку, и они ели. И потом Люсьен брал книгу из сумки и читал вслух, и Маргерит слушала, прижав пальцы к губам.
Через сто двадцать страниц Гастон дошёл до места, где было написано одно предложение: «Утром она не встала. Расчёска лежала на полу рядом с кроватью. Люсьен приходил каждый день, пока не перестал приходить».
На последней странице курсивом стояло: «Тому, кого я выдумал, и от которого ничего не осталось, кроме имени».
Гастон снял пиджак. Сел в кресло у окна. Книга лежала раскрытой, страница с посвящением была прижата кофейной чашкой, и ветер из приоткрытого окна приподнял ещё одну страницу. Гастон не пошевелился. Он ждал, пока лист перевернётся сам, как будто ответ придёт не от него, а от воздуха, от движения, от чего-то, что находится между строками и не принадлежит никому.