Горячие игры холодных сердец. Глава 71

                Глава семьдесят первая

Прогнали вас, Карлито, как собаку.
Как брыдкого и приторного гада.
А имя ваше гордое Дэльгадо
Снесли в ломбард предательству и мраку.

И не хочу я знать наверняка,
Кто прав, кто виноват, а кто от скуки
Умыл свои медлительные руки
И муху переделал в паука.

Я привечаю всех без исключенья,
Я – Дева слёз, я – больше – мать Дедала.
Как Пифия из «Матрицы», печенье
Я раздаю не только камчадалам.

А в прошлой жизни честной Дездемоной
Я прожила у любящего мавра…
Теперь плевать мне на любви законы,
Нужны мне только Мельпомены лавры.

Не знаю, что сказать вам, Карлос милый,
Та, что отвергла вас, мне тоже мила.
И я не поддержу ваш голос хилый.
И не украшу ваших чувств могилу

Разбитых, навсегда похороненных…
В глубокой бездне, в греческом Тартаре.
Простите Карлос, но во всех Вселенных
Служу я лишь Камилле и… нашей Вере.

   Это стихотворение он читал утром 20 февраля, а принадлежало оно перу Марии Майнер. Проснувшись в десять минут двенадцатого, он сразу бросился к столу, включил ноутбук и вышел на страницу «строительницы лабиринтов» – ему было интересно: не написала ли Вера очередную откровенную рецензию этой женщине – изливая свою душу и «пороча его доброе имя». Рецензии не было, зато было это стихотворение, выставленное утром. Сжимая кулаки, кипя яростью бушующих в голове видений, он заставил себя дочитать его до конца. Последняя строчка вызвала на пересохших губах кривую усмешку. Эта женщина слишком далеко зашла – какое право она имеет оскорблять его подобным образом – думал он, вытаскивая из ящика стола бокал. – Выплёскивая красную жидкость через край, он поднёс бокал к губам и принялся пить; пил он жадно, как мучимый жаждой путник, пересёкший пустыню; вино стекало по подбородку, капало на грудь и оседало на ковре – образуя кровавое пятно. Сделав последний глоток, он не глядя – швырнул бокал в сторону камина – он всегда любил театральные эффекты. Затем, смачно отрыгнув, снова занял место за столом. Потирая онемевшие пальцы, он принялся отстукивать текст рецензии; вино смягчило его чувства и он написал не то, что собирался до того как «принял бокальчик» – теперь он решил написать шуточный текст – передразнивая слова той рецензии, которую Вера отправила Марии накануне. «Мария, доброе утро! – писал Данилов. – Я опять к Вам! Спасибо! Отличное стихотворение. Немного жёсткое, временами жестокое. Но Ваш литературный язык прекрасен. Как Поэт Вы мой Фаворит на этом портале. Первая строка, насчёт «прогнали, как собаку» – это Вы поторопились с выводами. Оставили на время – так правильнее. Но я пробьюсь Бушующим Океаном, Космосом! Вселенной! Ураган моей Любви сметёт преграды, что стоят на пути к двум сердцам! И я вновь засвечу на Её горизонте Ослепительным Солнцем. Выйду из мрака забвения. Не знаю, как я это сделаю, но сделаю! Верьте мне люди! И Мельпомена снова станет посылать мне овации. Нить Ариадны выведет из бездны к Свету и Звёздам! С теплом, и искренним уважением к Вашему Творчеству». Часы показывали 11:35. Вера находилась на портале. За утро она уже успела отправить четыре рецензии. Читая их, Данилов плевал на ковёр – злость снова овладела им с бешеной силой. Через полчаса пришёл ответ на его рецензию: «Читай мою рецензию. Это мой ответ тебе». Это писала Вера. Он снова вышел на страницу Марии Майнер – там, действительно была рецензия от Веры на посвящённое ему Марией стихотворение. «Маша, добрый день. Спасибо за искренность. Любовь как война, как карающий меч Немезиды … – прочитал он первую строчку и остановился; что-то заставило его не продолжать. С чем она на этот раз пришла к нему – думал он. – Какой удар с её стороны ожидает его сейчас – когда она, выйдя за рамки дозволенного – теперь не отдаёт отчёта ни своим словам, ни поступкам. Он до сих пор не верил, что похищение Ирины Смольяниновой, убийство Салбиной и доктора, а так же исчезновение жены генерала – дело её рук, но если бы ему сказали, что Вера каким-то образом замешана в этом – он бы нисколько не удивился.
   Тем временем от Марии пришёл ответ на его рецензию. Она писала: «Здравствуйте, Карлос! Радует, что вы всё восприняли адекватно. Ну, насчёт «собаки», которую «прогнали», конечно, я могу заблуждаться, ведь всегда существует три взгляда на вещи: как это было, как это видит другой и как об этом написали. Есть ведь ограничитель – рифма. Простите мне мой французский, поэзия дама непредсказуемая. То, что вы называете «жестокостью» – это беспристрастность. Не зря мне часто говорят, что из меня получился бы отличный адвокат. Но всё же, ваша дама сердца мне ближе. С уважением». Под рецензией Мария оставила ссылку на ютуб. С замиранием сердца он открыл её: это была финальная сцена из фильма «Красотка», когда главный герой делает предложение героине – поднимаясь по пожарной лестнице к её окну. «Это видео – намёк на то, что и я должен поступить подобным способом?» – держа на губах ту же кривую ухмылку, набрал он этот текст, но, в следующую секунду передумал и – «стерев» его – отстучал другой – присовокупив к нему свойственное ему чувство юмора, которое нередко помогало в трудных ситуациях. «Да нет Мария, всё нормально. Стих хороший. Звучит. Спасибо! Понятно, натворил там каких-то дел. Не пойму, каких конкретно, но что-то было. Где-то она права. И Вы тоже. Любовь, она странная штука, а временами и страшная. Но очень приятная. Это самое Прекрасное, что было подарено нам. Как мужчина, я должен что-то сделать. Сейчас не очень соображу, что именно. Но я сделаю. Была бы она здесь, у меня. Я бы ей сделал. Романтику. Мария, спасибо! Держитесь! Всё отлично! Вы Талантливы, как в прозе, так и в поэзии. У неё отменный вкус! Я тоже теперь Ваш поклонник. Сам уже не пишу. Теперь читаю. Вас. А чего Веруша пишет в рецензии для меня? Боюсь читать. Спасибо! До свидания!» Часы показывали половину первого, когда он отправил Марии этот ответ. Вспомнив, что ещё не завтракал, он решил спуститься вниз и что-нибудь перекусить. Верину рецензию так и не стал читать.
   – Не читайте перед обедом рецензий от Веры Саврасавай, – сказал он самому себе, выключил ноутбук, оделся и, прежде чем покинуть номер – собрал со стола листы дневника жены генерала – сунул их в конверт, запихнул его под матрац и вышел, не забыв запереть дверь номера.

   После обеда, он поднялся в номер, переоделся, выкурил сигарету и включил ноутбук. Рецензию Веры – написанную Маше, но адресованную ему – он не стал читать. Не стал открывать и страницу портала – опасаясь, что Вера снова напишет в личку «обличительный пасквиль» – а ругаться с ней не хотелось. Чтобы чем-то себя занять и не думать о ней – он открыл папку с недавно написанной новеллой «Визит» – и принялся перечитывать её. Не прочитав и четверти, он бросил это занятие: мысли о ней, как острые зубы пираний вгрызались в мозг; скрепя сердце – он всё же открыл страницу Марии Майнер – заставив себя прочитать то, что Вера написала для него: «Маша, добрый день. Спасибо за искренность. Любовь как война, как карающий меч Немезиды. Война до скончания, до тишины, до забвения. Сложно любить реального мужчину в жизни, но влюбиться в виртуального – это сплошное безумие, на которое я пошла, как за крысоловом пошли дети, на звуки его певучей флейты. И пропала. Сладкими, медовыми речами была устлана эта дорога, пением соловьёв, ароматами пряностей и благовоний. Я почувствовала себя нужной, летела на огонёк этой выдуманной любви. Но дорога превратилась в тропинку, испещрённую острыми камнями, ранившими мои босые ноги. Столько ударов, сыпавшихся на меня рогом не изобилия, я никогда не получала. Видимо тот, кто прячется за этим именем, явно мстил мне за свои прошлые обиды и, я стала его мишенью, дартсом, игрой в люблю-нелюблю. Мои слёзы были ему в радость и возводили в ранг Повелителя. Но и самая покорная раба способна на протест. Во мне взбунтовалась моя казачья кровь, и, идя на зов предков, я сбросила иго тирана в пропасть. Возврата нет, и не будет. Знамёна проклятой любви были сброшены в ров с грязной водой, горнист играет сбор, я перестраиваюсь на бешеный галоп, и мой мустанг мчит меня на вольную волю. Лазурные паруса обвисли, каравелла легла в дрейф, океан растворился как мираж. Книга любви, зачитанная до дыр, захлопнулась, и я бросаю её в огонь, пусть аутодафе предаст её забвению. Память сердца сохранит этот кусочек бывшего счастья. Не возвращайтесь к былым возлюбленным – стало моим лейтмотивом. Обратной дороги нет, и не будет... Спасибо за участие в этой непростой истории, Маша. Занавес закроет её навсегда, а актёр, игравший роль влюбленного достоин номинации «Увесистая Клюква». С теплом к Вам». Ниже был ответ, написанный Марией – он заставил себя прочитать и его: «Здравствуйте, Вера! Простите, если невольно влезла не в своё дело. Так карты легли, герой этого стихотворения обратился ко мне, а я жалею всех без исключения. Вспомнила, как меня отвергали, а рассказать было некому... Но... Свою позицию я ясно выразила в конце. Я бы встала на защиту только двух женщин – Клодель Камиллы и вас. Женщины мне причинили гораздо больше боли, чем мужчины... Обычно в случае с женщинами я умываю руки. И без меня найдутся защитники. Ну, а раз вы переписывались публично, я невольно читала... Получилось то, что получилось. История рассудит. Время всё расставляет по местам. Не жалейте ни о чём. Это жизнь. Без страстей она уныла и пуста. И хотя я не Пиаф, но подпишусь под каждым словом. С уважением, Маша». Потом он принялся сочинять ответ для Веры – потратив на это не менее двадцати минут: «Какими страшными словами ты охарактеризовала мой портрет. Читаю и ужасаюсь. Мадам Бронте описала Хитклиффа намного мягче, нежели ты меня. Неужели я такой злодей? К чему это? По-твоему я такой подонок? Да, я мерзавец – об этом, я сказал тебе ещё вначале. Мерзавец, но не подонок. Не стану спорить, где-то ты права, что написала выше. У тебя прекраснейший литературный слог. Так и хочется написать роман о нас с тобой. Чего ж ты хочешь – всю жизнь живу среди волков. Вот и поехал крышей. И не правда, что я мстил тебе за какие-то там мои прошлые обиды. Я не злопамятный и не обидчивый – это всё для девчонок. Может, я, что и помню из своего прошлого, но это моё – личное. Это я не выношу «на суд зрительских симпатий». Иногда были дни, когда вёл себя как сучий потрох, но всегда просил простить меня. Даже в стихах. Прошу простить и сейчас. Мария классно унизила меня своим стихотворением. Развенчала мою суть. Мне это неприятно – про «собаку», «ломбард», «Карлито» и прочее. Больно и обидно что, не зная меня, вы девочки позволяете себе такие фантазии. Но если моё унижение успокоит тебя, что ж, я рад. Ты хорошая! Ты здорово пишешь, и я рад, что встретил тебя. Хочу написать «Лазурные Паруса Надежды». Но без тебя не смогу этого сделать. Сюжет ты предложила интересный! Стиль не мой, но для тебя хотелось бы попробовать описать эту историю. Пишу это не для того, чтобы оправдаться. Нет, я, правда, хотел написать. Но наши отношения, пошедшие не в том направлении... Прости, короче. С цепи сорвался. Муха укусила. Да и ты тоже хороша – к чему эти фантазии. Унизили вы меня крепко, уже начинаю верить, что из мерзавца – превращаюсь в подонка. Ну, это ладно – что заслужил, то и получил. Будь счастлива! Удачи тебе и любви – с хорошим человеком!» Последние слова он написал искренне, дабы понимал: из их отношений всё равно ничего путного не выйдет; они так и будут – то ссориться, то опять мириться. Так не лучше ли расстаться – сейчас – пока ещё не совершили  т о г о,  что поджидает их в будущем, если они не последуют здравому смыслу и не покончат с этой доведённой до абсурда любовью.
   Спустя девятнадцать минут – в 15:14 Вера написала ответ, который «лёг» всё на тот же стих: «Лазурные паруса мои. И не смей их трогать, скотина. Я тебе запрещаю. Это мой бренд, придуманный мною! Оставь себе Чёрные. Мужчина сто раз может попросить прощения, но оставаться прежним. Другим ты никогда не станешь. И хватит ныть. Сам виноват. Никто тебя за язык не тянул. Теперь оправдываешься тем, что предупреждал меня. Придумал себе лазейку, лишь бы откреститься. Слабее тебя никого не встречала. Не способен на самопожертвование ради любви –  да ты её, и не достоин, особенно – моей. Она не для тебя, только для того, у кого настоящее сердце в груди, а не муляж. Я всё сказала. Тебе надо было родиться девчонкой, а может ты ею, и являешься, коли отрёкся от своего мужского имени. А с девчонками я в любовь не играю». Слова «с девчонками я в любовь не играю» – больно задели его; выругавшись, он уже собрался ответить ей, но, что-то остановило – не дало «сойти с дистанции» и наделать глупостей. К тому времени как раз пришёл ответ Марии на оставленную им рецензию: «Есть такой фильм Брайана де Пальмы «Путь Карлито». И в ломбард дешёвку не сдают. А насчёт унижения...  Стихотворение это уже некая поэзия, рифма преломляет реальность, рождая образы, которые становятся самостоятельными. Надо понимать, что Карлито из моего стиха это – образ, а образ обычно не совпадает с оригиналом. Ничего личного». В конце сообщения Мария как всегда оставила ссылку на ютуб. На этот раз – это была песня «Ланфрен-ланфра» из к/ф «Гардемарины, вперёд!» Сцена, где герой Боярского, в затерявшейся в лесу избушке – поёт эту песню, глядя на объект своей любви – вожделенным взглядом сексуального маньяка. Из сего написанного он понимал: она кривит душой, ибо невооружённым глазом видно, что стихотворение написано с целью… Впрочем, с какой – он не знал. Возможно, Вера и над ней имела ту же власть, как над Салбиной, Эвой Шервуд и прочими – кто числился в её свите. Собрав всё своё лицемерие, – на какое он только был способен, – он написал: «Мария, да-да, вот, только сейчас вспомнил про Карлито. Думаю, знакомое имя. Про де Пальму как-то забыл. А стих неплохой. Правда, хорошо. Что писал выше – забудьте. Снова перестаю с головой дружить, вот и лезут всякие дебильные мысли. Да Вера наша всё сыплет обвинениями. Теперь вот девчонкой обозвала. Эка, фантазия у неё. Да нет, я не жалуюсь. Это уже случалось в моей жизни. Прямо вот столько мыслей в голове, а правильной никак не найду. Блин, как вообще мужиком быть? Но только в мирных целях. Я бы с цветами поднялся на её этаж – благо и высоты боюсь. Будь она тут, я бы ей преподнёс букетик. Не хотелось бы опять быть с ней дикой макакой, но про девчонку – это она перегнула. Знать бы ещё, что она конкретно имела в виду. Мария, стих, правда, здорово написали. Веру успокойте. А то у меня пока не получается. Удачи вам, девчонки!»
   Следующие полчаса – прошедшие в ожидании ответа – он провёл, без конца прикладываясь к бутылке и сигарете под заунывный голос шевалье де Брильи. Затем, он сочинил очередной ответ для Марии и отправил его: «Вот этой песней, Мария, Вы попали в самую точку – это наша с Верой любимая была. Портрет де Брильи, прямо-таки с меня «списан». В «Виват, гардемарины!» он спел её ещё восторженнее, с надрывом, делая паузы между куплетами, пылко признаваясь в любви… Забыл имя героини. Вот так и я любил Веру – нежно, пылко, временами страстно, безумно, искренне, чувствуя, как схожу с ума. Теряя грань между реальностью и вымыслом. Дьявольски любил. Напрасно она меня сравнивает с девчонкой. Ну, это я понимаю – старается унизить сильнее. Это мне, как раз, и неприятно. Про девчонку. Про то, что недостоин любви – это ещё ладно, мне и не такое говорили. А вот про девчонку, тут она уже перегибает палку. Жаль, что не даёт паруса написать – сюжет бомба. Я бы такого насочинял. А то, что иногда стихи пишу, так ведь их не только девчонки пишут. Пушкин вон тоже писал. Спасибо, что не обижаетесь, что я про стих Ваш откликнулся не так. Нет, правда, хороший. Очень вас всех люблю!»
   Часы на каминной полке показывали 17:02. Переписка и выпитое – вызвали в нём чувство голода, но пока он решил не покидать номер – ожидая ответ от Веры. Все владевшие им до этого мысли – вылетели из головы, как утренние пташки из клетки злобного птицелова – и она вновь овладела его сознанием. А спустя восемнадцать минут он читал её ответ: «Была наша, да сплыла. Ничего у меня нет с тобой теперь общего. И те песни, которые вместе слушали – противны до омерзения. Я сама по себе, а ты, ищи себе другую дурёху. Вешай  е й  клюкву на уши. На это только и способен, мразь. Всё. Надоело твоё пустохлёбство, шоумен. Спектакль устраиваешь? Что ж – пусть читают – здесь любят такие страсти. Я бы и сама почитала у кого-нибудь, да жаль, больше таких дураков нет, что на всеобщее обозрение выставляют свои эмоции. Да и пох…й. Всё прошло, прошло и это. Бесконечный сериал Вера и Ко, подошёл к концу. И, слава Богу. AMEN».
   – Ну а я убегу, не бывает набоб на бобах, и в далёких бегах отыщу по возможности суть их, – пропел Данилов басом, выскочив из кресла; надо было как-то сбросить скопившуюся внутри злость – вот он и запел. – Пусть меня стерегут, пусть засудят на страшных судах, с Верой я не в ладах, а иные не праведны судьи.
   «Помнишь нашу песню, где она поёт про пароход, который ждёт, – писал он спустя минуту, снова устроившись в кресле. – До сих пор её слушаю, и вспоминаю тебя. Как хорошо нам было. А как я тебя Пушистиком называл. Это всё – правда. Если я там кого-то читал, так это я просто читал. В любви никому не признавался, и в личку не лез. Не лез. Прости! Прости, прости, прости. Ну, прости же, наконец». – «Старые песни о неглавном для меня в прошлом – как и ты, – отвечала Вера спустя шестнадцать минут – всё на тот же стих, выставленный Марией утром. – Вот и оставайся на задворках. Там тебе место. Твоё «прости» – только игра. Не желаю второй раз наступать на те же грабли. Скучно без меня? А где ты раньше был, когда часами молчал в личке??? Шлялся по ****инкам? Назло мне. Вот и иди туда. Идииии. И не лезь ко мне и не причитай. Отболело. НЮ слушай, там всё, как в моей жизни. Прошлой, где мы были вдвоём с тобой».
   И предстала пред взором его та потайная дверка, что была сокрыта на протяжении долгих – летевших в неизвестность лет – и да овладело им единственное желание – открыть её и выйти, ибо дальнейшее пребывание здесь было бессмысленно. И глас, раздавшийся над ухом его, молвил: «Ты голоден, тебе необходимо подкрепиться…» Но, то был не голос свыше – это был всего лишь «голос плоти».
   Сбросив халат, он натянул джинсы, надел свежую рубашку – для форса выпустив её наружу, и выбежал из номера.

   Спустя сорок минут – сытый и довольный – он вернулся в номер. Убедившись, что все вещи находятся на своих местах – как он их и оставил – он снова облачился в халат и устроился в кресле.
Как только ноутбук «ожил», он открыл свою страницу – Вера больше не писала – и спустя пятнадцать минут – выставил новеллу «Визит». Времени было семнадцать минут восьмого. Минуты через три-четыре – как мухи на сладкое – на новеллу налетели: Эва Шервуд, Лилия Данакова и несколько неизвестных читателей. Появление Эвы Шервуд – вновь заставило испытать чувство отвращения, которое он продолжал питать к ней; память как будто вычеркнула её из его жизни – как она снова дала о себе знать. Следовало «добить» её – всеми возможными способами; и он решил сделать это завтра. Вера так и не появилась. Обычно она первой приходила на его «новинки». Он подумал: сколько раз он мечтал, чтобы она ушла – исчезла из его жизни – и вот теперь, когда её нет – он снова почувствовал одиночество. Он будто чувствовал его холодное прикосновение; вырваться же – не было ни сил, ни возможности. Как она там писала: «Всю жизнь я чувствовала одиночество – оно отравляло меня и я не в силах была побороть его…» И вот – появился  о н… Всеми силами, какие ещё оставались в ней – она стремилась ухватить его, и, не отпускать. Она нашла в нём… Что? Что она нашла? Актёра – играющего на публику? Фигляра – служившего потехой кучке старых лицемеров… Предателя… её любви…
   – Люб-ви… – протянул Данилов и, выйдя из-за стола – подошёл к окну; взял с подоконника бутылку, открыл её – не найдя бокала (он их все перебил) – принялся пить из горла.
   Прошло ещё полчаса. Обычно в такие моменты – борясь с назойливыми мыслями, касавшимися Веры – в его голове рождались стихи; вот и сейчас – они как муравьи – забегали в нём короткими строфами: «Вера – свет мой души, и тёмный мрак очарованья… ты одиночество в Клиши… ты тишина ночей в Клиши… и одиночество сознанья… Порыв страстей в мельканье дней, опять я думаю о ней, и опускаюсь вновь в забвенье…»
   Спустя три часа усталость завладела им; отложив лист, он выключил ноутбук и, пошатываясь – пошёл к кровати. Через три минуты – он полетел в сон… с мыслями о ней.
   В то время, когда Андрей Данилов мило похрапывал во сне – Вера, пылая ненавистью и презрением к «своему любимке» – написала ему в личку два «гневных» сообщения, вызванные недавним прочтением его новеллы «Визит» в главной героине которой она «узнала» Веронику Кисманову.

   Солнце только коснулось верхушек деревьев (день обещал быть ясным, но ветреным), когда Эва Шервуд – восседая в мягком кресле, пристроив ноутбук на коленях – зависала на странице Данилова. Она снова перечитала стихотворение, что Мария Майнер выставила накануне; но не столько стихотворение заставило её вновь и вновь испытать волнение, сколько те рецензии, что стояли под ним, а именно: ответы – отправленные Даниловым Вере. Сейчас она и перечитывала их – скривив губы в злобной ухмылке. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что он опять стремиться вернуть «эту пустышку» (как она называла Веру). Это куда ни шло, делай он это в личке, но у глупого мальчишки (таким эпитетом она сейчас и окрестила его) хватает наглости снова писать на виду у всех, а ведь только недавно он клялся, что порвал с ней навсегда – это-то и бесило её. Но больше всего она опасалась удара со стороны Веры. Не так давно – недели две назад – чувствуя, что ей удалось «переманить Данилова на свою сторону» – она отправила Вере сообщение, в котором, не стесняясь в выражениях, писала: «Ну что стерва, получила! Ты была права – бабник он ещё тот – ни одной юбки не упустит! Читала, какие рецензии он для меня пишет? Теперь он мой! имей это в виду…» и т.д., и т.п. Разумеется – отправив Вере это сообщение – она заблокировала личку. И с тех пор старалась поддерживать связь с Даниловым при помощи рецензий, вот почему её и «расстроила» удалённая им рецензия – написанная пылко и со страстью; вот почему она и стремилась её вернуть – надо было показать Вере, что «теперь он с ней». Только «большая учёная» не учла, что делал он это с единственной целью – наказать её за ту «проверку» и слова, которыми она сыпала – оскорбляя Веру и, его любовь к ней. «Как же я поторопилась» – сетовала Лесная Дама. Теперь ей не оставалась ничего другого – как закрыть страницу. Но пока она решила этого не делать, продолжая «пасти» Данилова, в надежде, что ошибается и его рецензии для Веры – очередная игра.

   Тем временем «объект её вожделения» пребывал в объятиях сладкого сна, из которого он вышел за полчаса до полудня. Спустя сорок минут, ещё чувствуя горьковатый привкус кофе во рту – он включил ноутбук. В личке было сообщение. Чутьё подсказывало ему: пишет она. И он не ошибся – это были те сообщения, которые она отправила ночью.
   Первое, она отправила в 00:28: «Какой ты глупый. Глупыш. Не разбираешься в людях. Твой «визит к графине» тошнотворен, читать такое себе в убыток. Кончаешь в Веронику, отвращение к тебе, грязь – твой имидж. Сплошное паскудство. Она похвалялась уничтожить тебя как писателя, а ты с ней в унисон. Блюю от твоих сюжетов. Сплошная мерзость, гниль. Противно читать такое у тебя. Просто отвратительно. Ты пошёл по рукам, как проститутка. Как ты мог? Был моим, а стал чужим и ненужным. Горько мне от этого и противно». Второе – спустя десять минут: «Вход – рубль. Выход – сотня. Это для тебя, безмозглый баран. Можешь опять забанить меня, но от себя не уйти». Сие, как обычно вызвало лишь ухмылку на его опухшем лице. На этот раз он не стал строить из себя обиженного ребёнка и ответил сразу: «Не сравнивай меня с героями моих дерьмовых (как ты выражаешься) новелл. Он кончил не в неё, а в штаны. И это вовсе не мы с ней. Это выдумка. Чёрт знает что такое. А насчёт того, что собирается уничтожить, так это ещё посмотрим кто кого. И не по каким рукам я не пошёл. Да, написал тебе тогда глупость про бан. Дурь опять. Успокоился. Пришёл в себя. Не хочу ругаться с тобой. Понимаю: поступил как хрен собачий. Ну, блин, давай забудем. Вернись. Не сейчас, так позже. Не хочу быть сукой с тобой. Сама провоцируешь. К чёрту эти глупые ссоры. Останься. Я стих написал. Тебе. Мерзко от всего этого». Спустя восемь минут она ответила: «Ненавидишь меня, я тебе открылась, а ты нож мне в сердце… – читал он, наполняя бокал, который прихватил из столовой. – Всё опротивело, только ради читателей и держусь здесь. Вернуться к тебе – значит предать их. Дважды в одну реку не входят. Всё равно опять предашь. Как предавал сотни раз». Превозмогая отвращение, он заставил себя ответить; не хотелось снова «переливать из пустого в порожнее» – но, какая-то сила – владевшая им всё это время – вынудила его написать: «Не предам. Блин ну не предам. Рецензий не надо. Стыдно, что глупости всякие пишу. Ты провоцируешь. Круто меня ваша Маша унизила стихом. Смеётесь надо мной? Ладно. Всё правильно. Чёрта ли с вами куропатками спорить – всё равно не пройдёт – пустой номер. Читателей ну их, не их дело. Не буду их читать. Стих перепишу сейчас. Днём выложу. Я прошу... Прости. Херово без тебя. Слышишь? Не знаю, что ты там делаешь, но не могу без тебя. «Визит» в шутку написан. Это так – фигня. ****ый баран. А если эта извращенка наедет опять – пусть знает – покажу ей Дантов Ад. Интересно, за каким чёртом она меня ненавидит. Я с ней даже не знаком. Сама пишет всякую срань. В общем, ну её к дьяволу. Ты! Только ты! Больше никто!»
   С ответом Вера пришла только через полчаса (в ожидании, он редактировал написанное накануне вечером стихотворение, которое собирался днём выставить). Вера писала: «Я жду своего Любимого – Сашку, он приедет в марте. Читай у Маши мою рецензию на Lacrimoza. С тобой у нас нет будущего, я даже не знаю кто ты и что ты. А впрочем, ни к чему всё это. Ни тебе, ни мне». – «Не хочу рецензий, – признался он – и это было правдой – он боялся очередной ссоры, которая бы только усугубила положение. – Опять крышей поеду. Чего опять понаписала? Не уходи! Чего ты хочешь обо мне узнать? Мою родословную? Нет её у меня. Я всю жизнь со свиньями жил. Только ты одна была. Помогала мне придти в себя. Иногда находило – гундорасил. Ну, что поделаешь, все мозги мне задрали. Не буду говорить кто. Дорогая, есть у нас будущее. Забудь всё. Будь со мной. Здесь. В жизни не надо. А только здесь. Помоги опять поверить в себя».
   Рецензию на стихотворение «Lacrimoza» Марии Майнер – Вера отправила в 13:12. Вот почему она так долго не отвечала – подумал он, и заставил себя прочитать этот длинный текст: «Добрый день, Маша. Сегодня он солнечный и ветреный, а, на сердце – Lacrimoza. Вчера ночью потянуло к Моцарту, к его заупокойной мессе. Хор и оркестр, и музыка сплелись воедино и, латинский текст как откровение для одинокой души. Вечность распахнула мне двери, и я вознеслась туда, где холод и мрак, где погасли звёзды и только одинокий огонёк надежды светился так робко и трепетно, как свеча у изголовья, и я почувствовала это тепло и согрела свою одинокую душу. Величественная музыка как дар Бога – нам – потерявшим жизненные ориентиры, и она мне показалась отнюдь не заупокойной, а жизнеутверждающей... Февраль... Грустный месяц. И не зима, и ещё не весна. Месяц обмана и лжи, тайных надежд и горьких разочарований. Ключи от счастья утрачены, заброшенный сад под снегом и льдом, все тропинки заметены, ручей замёрз, соловьи улетели, розы и ромашки в морозном панцире... Но, придёт Весна. Я чувствую её царственное приближение. И будет солнце и голубизна небосвода, заиграют вальсы Штрауса, и Шахерезада будет рассказывать свои сказки, но теперь другому Повелителю. Сказочно-волшебные ночи наполнятся любовью и счастьем... Блестящая работа, Маша. Ваши стихи наполнены смыслом и пропущены через себя. Поэтические откровения нанизаны в драгоценное ожерелье великолепной поэтики. Нам, женщинам, уготовано страдание. Мы несём его в себе с рождения. Редкая из нас нашла свою вторую половинку, но через бури и молнии я всё равно буду её искать. Ошибаться, рыдать, кусать губы, сжимать кулаки от отчаяния и безверия… Но… я нашла своё счастье. Нашла и никому не отдам. Единственный во всём мире. Мой... Он приедет в марте, когда весь дом будет в цветах и ароматах весны. «Привет, Любимая!» – скажет он. Я прокричу: – «Сашка! Как долго я тебя искала!.. Как сильно я тебя ждала!..» Последние слова – невольно, но выдавили из него скупую слезу. Вера умела своими рецензиями проникнуть даже в самое чёрствое сердце. Он понимал: никакого Сашки нет – это её очередная фантазия, но не хотел оскорбить её чувств. «Вера, любимая! – написал он в ответ. – Не уходи. Как быть мне без тебя тогда, когда уйдёшь ты навсегда? Исчезнет в дымке голубой твой яркий смех и голос дивный…» Если бы он увидел выражение лица Лесной Дамы – когда она прочитает это признание – он испытал бы страшное удовольствие, зная, что отомстил стерве.
   В личку пришло очередное сообщение от Веры: «Подумаю. Ты ненадёжный партнёр. И не устраивай ни с кем разборки, тем более Дантов ад, или я тебя покину навсегда. Будь благоразумен. Меня ждут читатели». – «Рецензию написал. Маше. Ответ на твою. Надоели ей до чёртиков. Подумай. Я не тороплю» Отправив ответ, он выставил стихотворение – в правом верхнем углу «указав» кому оно посвящается. «Всё, перестанем играть на публику – писала Вера, затем. – И не будем провоцировать Машу. Она между двух огней с нами. Успокоимся. Перейдём в русло порядочности, а, не безумства». – «Хорошо. Читай стих мой для тебя. На страницу выложил».
   Когда он увидел её имя в списке читателей, он испытал удовлетворение. Она снова принадлежала ему, и теперь, он никому её не отдаст, даже тому таинственному Сашке – существуй он на самом деле.
   В личку снова пришло сообщение: «Прочитала. Ведь опять потом удалишь его». – «Не удалю. Оно останется для тебя! Даже тогда – когда тебя не будет! Люби! И будь Любимой».
   – Только мной! – произнёс он вслух, отправил сообщение и выключил ноутбук. Посмотрел на часы. Было 15:09.

   Ответила Вера только спустя полтора часа. Он как раз вернулся с обеда, который «принял» заглянув в кафе и теперь – развалившись в кресле – закинув ноги на стол (ноутбук положил на колени) – читал пришедшую в 16:02 от Валерии Кратышкиной рецензию; она написала её на его недавнее стихотворение: «Добрый день! Отличные стихи. Это очень сильный плачь вашего сердца!!! Доверие заслужить будет сложно, Вера гордая девушка, не прощает предательств. Но вы пробуйте. Удачи вам». – «Спасибо, Лера Карповна! Спасибо!» – ответил Данилов и перешёл в личку. «Я боюсь опять открывать тебе своё сердце, – читал он. – Не хочу страданий, не хочу боли. Пусть останется так, как есть. Пусть остывшее Солнце будет между нами. Просто дружба, про любовь ничего не говори. Я тебе не верю. Спасибо за стихотворение». – «Пусть будет дружба, – писал он в ответ. – Верь мне. Какое название лучше: «Хмель забвения» или «Остывшее Солнце»? Чего-то опять писать хочется. Ты вдохновляешь. Лера Карповна меня читала. Рецензию оставила». – «Остывшее Солнце». Можешь и «Лазурные Паруса» взять. Я тебе дарю их в память о моей любви к тебе».
   – В память о нашей любви – я подарю тебе своё сердце! – снова произнёс он вслух, а после написал ответ: «Да, солнце мне больше нравится. Не торопись с выводами. Любовь ещё случится». – «Не зарекайся, – отвечала Вера. – Не давай громких обещаний. Завтра у нас корпоратив ко дню Защитника Отечества. Часа на два, день сокращённый, вечером буду дома, вот, тогда и попробую посочинять». – «А я хочу дельную вещь написать, – признался он, – без извращений. Философскую. Надо сейчас помыться и побриться, а то, как у нас это случилось, я совсем запустил себя. Ты занимайся делами. Не отвлекайся». – «Давай. Телефон разряжается».
   – Намёк понял, – усмехнулся Данилов, выключая ноутбук.
   Часы показывали 17:27.
   Следующее сообщение от Веры пришло спустя три часа (за это время он успел поужинать и прогуляться по вечернему городу). Она писала: «Можешь мне это стихотворение скинуть в личку?»
   Он улыбнулся, скопировал строфы и вставил их в пустое окно, куда вводил для неё текст сообщений.

Вера – свет моей души,
И нежный блеск очарованья,
И тишина ночей в Клиши,
И одиночество сознанья.

Порыв страстей, мельканье дней –
Огонь любви и вдохновенье –
Всё это было только с ней!
А после, кануло в забвенье…

Стремясь познать непостижимо
Секрет и таинство Любви,
Как проклятый, как одержимый
В итоге, мчусь опять в Орли

А там меня уже не ждут.
Трамвай сменил своё желанье.
Меня навеки проклянут,
И кану я лучом в забвенье.

О, милая, прошу – постой!
Открой секрет Любви забытой.
Хочу быть только лишь с тобой!
Слезой души твоей открытой!

Дыханье роз, и трели соловья
Под парусом надежду нам откроют.
И в тот же миг, с тобою буду я!
И ты придёшь, остаться лишь со мною…

   Через одиннадцать минут пришёл ответ: «Спасибо, Андрей. Буду так тебя называть, мне нравится твоё имя». – «Мне нравится, когда ты называешь меня так!» – «пел» он в унисон. «Ты что-нибудь пишешь сейчас?» – спрашивала Вера. – «Да, пытаюсь. Вот только лезет в голову всякая похабщина», – нагло врал Данилов – чтобы что-то ответить. Между ними как будто снова восстановилась прежняя доверительно-дружеская атмосфера взаимопонимания – и сейчас он чувствовал себя так, словно вернулся в старый, знакомый ему мир. «Похабщины не нужно, она тебе совершенно не подходит, – писала Вера спустя двадцать пять минут (видимо это время она потратила «пробегая» страницы тех «дамочек», у которых он иногда отмечался. – Стань серьёзным писателем. Может, я что-нибудь придумаю». – «О серьёзном трудно писать, – отвечал он. – Хотя, я много написал. Интересно. Да и сейчас не плохо. Даже сделал цикл новелл на историческую тему. Ты вдохновила. Спасибо. А то, что визит графа Д. получился пошлый, так это так – в шутку». Прошло десять минут – а она так и не отвечала. «Наверное, вышла покурить», – подумал он и «пробежался» по страницам знакомых авторов. Эва Шервуд так и не закрылась – он чувствовал: в ближайшее время она должна будет «сойти» – наверняка уже прочитала его «любовную рейку», что он днём отправил Вере.
   В 22:26 пришло новое сообщение от Веры: «Не каждый подумает, что это шутка. Я тоже её не поняла, – призналась она. – Ходила на прогулку. Дело там наклёвывается, караулю воришку, который обокрал мою соседку Лару. Дело чести отловить его и наказать. У меня наклёвывается сюжет Потухшего Солнца. Или Остывшего. Первый вариант мне больше нравится. Только не торопи меня. Нужно найти важные детали для сюжета». Её очередная фантазия «про воришку» вызвала на его губах улыбку. Понятно – всё это плод её воображения; э т и м  она словно поддерживала их отношения и «давала сюжет». Она верила – он вдохновиться и опишет  э т о – для неё – для них. Он не стал разочаровывать её и в этот раз. «Вера выходит на охоту! – писал он с восторгом – словно она могла его видеть. – Вот хороший сюжет. Как поступишь с жертвой?» – «Если поймаю. Говорят, он бывший каратист. Отбирает сумки у богатых женщин в нашем районе. Но эта информация засекречена. Пострадала жена депутата – моя соседка, которая заходит ко мне в гости. Она напугана до смерти. Я поклялась, что найду его. Но пока безрезультатно». «Секретная информация», – размышлял он; понятно – «этого» он не найдёт в интернете, как не узнает её почтового адреса, телеграм канала, номера телефона – как однажды пророчила ему русалка Салбина. Салбина – почему-то он снова вспомнил её.
   – Ты не сбываешься, хоть снишься в ночь на пятницу, – пропел Данилов, касаясь губами кромки бокала. – Не отзываешься ни на один пароль. Не ошибаешься, и мне всё чаще кажется, что ты посланница неведомых миров…
   «Вор – это ничего, – писал он затем. – Главное, чтобы не маньяк. За что ты Салбину наказала? Она была забавная» – «В чём была её забавность? – отвечала Вера и по тону сообщения было заметно – она снова заводится. – Она твоя подружка? Вместе меня разводите?»
   – Ну ничего тебе нельзя сказать, – с досадой произнёс Данилов и вздрогнул – услышав глухой звон за спиной. Это часы пробили полночь. – Мыыы можем быть только на расстоянии и в невесомости, – напевал он, отстукивая текст ответа: «Рецензии мне забавные писала. Кроме тебя у меня подружек нет». – Хочешь упасть – я неволить не стану, – продолжал он петь, отправляя сообщение, – хочешь лететь – лети… но я…
   Вскочив с кресла, размахивая в воздухе бокалом – он метался по комнате, как разъярённый самец крысы, у которого в момент совокупления отобрали самку. – ... тысячу раз обрывал провода, сам себе кричал: «Ухожу навсегда». Непонятно как доживал до утра… Привет, Ве-ра!.. – надо было как-то «сбросить» накопившуюся в нём энергию – что он и делал – устраивая в номере «музыкальное представление».
   «Она мне писала: ты признавался ей в любви. Это так?» – прочитал он, когда вернулся к столу.
   – Ну, русалка, ну мать твою ети. Твоё счастье, что тебя убили, – воскликнул он со страстью в голосе. «Вот я и говорю – глупая баба, – отвечал он Вере. – Лезет, куда не просят. Сама трусливая, а лезет. Не из-за этого же ты её солнцепёком. Ну, девочки, интриганки вы». – «Так, признавалась, или нет? Отвечай» – читал он спустя минуту.
   Прежде чем написать ответ, он закончил куплет, во время которого – наполнял бокал, пил и прикуривал сигарету. – Но я буду с тобой или буду один… дальше не сбежать, ближе не подойти… прежде чем навек поменять номера… Привет, Ве-ра!.. «Вера, остынь, – это он писал уже в личку. – Договорились ведь – у нас дружба. Без любви. Чтобы всё было хорошо – будем просто общаться. И отвечать на вопросы без эмоций. Салбина не в моём вкусе – если тебе это интересно» – «Если ты будешь продолжать мне трепать нервы, то грош цена твоей дружбе. Мне моё спокойствие дороже. Я не для этого с тобой помирилась, чтобы ты опять меня терзал. Этот номер не пройдёт. Проживу без тебя» – таким был её ответ, который она набросала за три минуты. «Что опять не так? Чем терзаю?» – выходя из себя, написал Данилов. Он прождал десять минут; наконец она ответила: «Если ты глупый – это твои проблемы. Если дружба между нами, тогда к чему твоё стихотворение про меня? Убери его».
   – Когда закончатся полёты ночных ласточек, – снова выбежав на середину комнаты, завыл Данилов, – и ты уставшая придёшь к себе домой, увидишь из окна слова из ярких красочек… я напишу тебе: «Не бойся, я с тобоооой…» Подлетев к двери с бутылкой в руках, он размахнулся и саданул ею о край каминной полки: красная жидкость плеснула в глаза как содержимое амфоры – в лицо Бричеру – и если последний превратился в монстра внешне, то Данилов – внутренне.
   Отбросив острое горлышко вместе с сигаретой, он подбежал к столу, опустился в кресло, схватил ноутбук и, разложив его на коленях – вышел на свою страницу; рыча, как бешеный зверь, он удалил стихотворение, затем «заглянул» к Веронике Кисмановой. Вечером и она выставила стихотворение:

Я бабочкой ночной
Лечу на твой огонь.
И крылья подпалив –
Я разбиваюсь оземь.
О как жесток со мной
Тот, кто теперь не мой.
Он безразличен, молчалив,
Насмешлив, одиозен.

   Эти строки были написаны как будто для него. Она словно решила подразнить Веру, и как точно  угадала момент – словно знала: сойдясь после долгого перерыва – они снова поссорятся и он – чтобы подразнить Веру опять заявится к ней – «отметится» в списке её читателей. А тут, как раз стихотворение, на которое он – горя глупой амбицией – напишет отзыв.
   Она не ошиблась. Он действительно написал ей рецензию.