Шкатулка-замок

Объятый тайною древних лесов, был город. Рекою объятый город. Кольцом седовласых вод. Туманы спускались  в город – сыны мертвоспЯщих гор. Был город. И жил старый мастер в нём – он из изумруда шкатулки плёл как из ивовых прутов.

Старый мастер жил в старом же доме, и мастер был старше иль дом – не помнил ни кто. ОкрУженный чёрным забором, как город рекою, дом, камнем полночных небес обмощённый, играл беспрестанно мелодии ангела грёз. Должно быть, оркестр был заперт под полом, во тьме, недостатке, иль дьявол служил музыкантом мастеру справно – что было разгадкою тайны, не ведал ни стар, ни млад. Лишь град перебить мог клавиш и струн перебор – он был громок и тих, ворчлив и безжалостно нежен, неспешен и скор. На слух не собрать его нот. Пустое.

Осенние грозы, пришедшие в город, разбили церковный витраж на площади мОльной. Осенние ветры, принесшие хворные стоны, хоронят детей и женщин на кладбище стрОпно. Руки старого мастера, израненные и румяные от холода тающих звёзд, целующих пальцы, обивку творят для гробов из шёлка и плачут багровою скорбью с небес белизной в унисон. Шкатулки. Пристанища страждущих душ.

Могильная серость на лицах жителей города. Желтит под ногами земля и кости сквозь кожу желтят. Молчащие в ряд стоят пред рвом у реки. И слышится бой ни барабанов, ни сердца, а бой металла о плоть, ему отдающей восторженный аплодисмент всплесками, воплями, и вторят ей горы, что жаждут испить студёных окрашенных алым вод.

Старый мастер живёт в старом же доме, и мастер старше иль дом – не помнит ни кто. Седина на полголовы, каштановый след лет молодых бесцветнее с каждым днём. Он хром и безмолвен и жаден до дара полотна прясть из камня, воды и металла, что мягче губ девственных. Встарь уж так повелось думать, верно: кто жаден, талантлив и стар, тот клятвою связанный – демон ему помогает, лишь так!

Граф прибыл однажды к старому мастеру с важным заказом – шкатулка, что замок, нужна для погребенья обряда, почившего завтра отца – чтоб дна не видать, но тело вмещала ладно, чтоб тысяч карат сиянье лилось, освещала сто улиц во тёмной ночИ и тОпкие толщи земли. Со златом же – договорился. Тринадцать ночей плёл мастер из мрамора стены, из кварца портьеры, из изумруда крыш в облаках потерЯнную высь, из аметиста витраж. Словно мираж, шкатулка, что замок, жила, одухотворена. Старь застыли в глазах и печаль стеклянного свода.

«Знай же, велИк господАрь, в шкатулке моей сила смерти и духа, почто для отца её заказал? Руками гробы преступленью и хвори колОтил же теми, какими сейчас чистой душе уготовил ковчег. Зачем тебе, млАдый, разруха? Оставь её мне!» - старик молвил статному графу. В седле восседая, граф отвечал:

«Теперь уж пора поспешить. Не тронет разруха кротителя войска огня. Отдай её мне! И злата получишь сполна. Работа проделана ведь. Тебе ни к чему оставлять, что назначено мне».

И мастер отдАл.

Шкатулку везут. Когда пришёл час, собрав погребальный обряд, хоронит отца граф, что оставил наследства вдоволь.

«Отец, последний подарок дарую той властью блАгой, что я унаследовал. Впредь звучит пусть оркестр в могильной земле справно. Ангел пусть плачет в чертогах же замка, в который вложил тебя и земле предаю сейчас. Храмом, пристанищем духа пусть станет витражный свод. Это всё моя любовь к тебе».

Отец отвечает из глУби шкатулки-замка: «но я не могу принять».

Граф, лицом исказившись, молчит. Дождь Объял же плечи. Голос стих. «Должно быть, что мне показалось».

«Но я не могу принять», - звучало после во снах, видениях денно и нощно, и граф так сошёл с ума. Потеря рассудка причине осталась верна – послушать оркестра игру под землёй и увидеть сквозь землю биение света граф полз, словно низший же зверь, к могиле отца, очарованный красок и нот непрестанной игрой.

Он так и погиб, разорён, раскопавши могилу, ложась в тот же гроб, вопрошая: «почто?»

Так.