5. Взятие Казани

5. ВЗЯТИЕ КАЗАНИ. Уже около пяти недель россияне стояли под Казанью, истребив в сражениях и в непрекращающихся стычках в самом городе и в его окрестностях более трети  бойцов Едигера, не считая погибших от артиллерии женщин и детей. Но приближалась осень, и всем очень хотелось быстрейшего конца. Тем временем осадные работы продолжались непрерывно. Верстах в двух за своим лагерем, осаждающие тайно построили из бревен башню в шесть саженей вышиной и, установив на ней десять больших пушек и с полсотни средних, подкатили ее к Царским воротам. Пушкари, оказавшиеся теперь выше казанских стен, открыли огонь с башни прямо в город, побив много народу на улицах. Горожане были вынуждены укрываться в ямах и норах, выкопанных под городскими воротами и стенами, выползали из них, как змеи, и продолжали отчаянно сопротивляться. Пользоваться большими орудиями, сбитыми русской пальбой, они уже не могли, но непрестанно стреляли из ружей и пищалей. Особые усилия казанцы прилагали к тому, чтобы не позволить русским придвинуть ко рву свои туры. Тем не менее, князь Михаил Воротынский сумел-таки установить туры у рва против Арской башни и Царских ворот, после чего его уставшие ратники отправились в лагерь обедать, оставив подле укреплений небольшую охрану. Заметив эту оплошность, казанцы повылезали изо всех нор и неожиданно атаковали только что с таким трудом установленные туры. Застигнутые врасплох караульные не выдержали натиска и побежали. Несколько орудий оказалось в руках горожан. Самому князю Воротынскому пришлось срочно вести своих людей в атаку с тем, чтобы исправить ошибку. На валу и турах разыгралась жестокая и в высшей степени яростная битва – форменное сражение. Тяжело были ранены князь Юрий Кашин и воевода Петр Морозов, их едва смогли вытащить из свалки. Сам князь Воротынский получил ранение в лицо. Тела убитых стрельцов и казанцев лежали кучами, но бой всё не утихал, так как никто не хотел уступать. Только подоспевшие муромские ратники и тяжелая дворянская конница смогли опрокинуть татар и вбить их обратно в горд, некоторые были сброшены в ров; русские били их и там, но они уползли в свои норы. Это сражение у самых стен Казани стало одним из кровопролитнейших для обеих сторон. Князь Воротынский в тот день спасся от смерти лишь благодаря прочности своего доспеха.

Чтобы облегчить приступ и нанести осажденным чувствительный вред, Иоанн велел близ Арских ворот подкопать баррикады и землянки, где укрывались осажденные, и, как только их взорвут, придвинуть туры к самым воротам. 30 сентября баррикады вместе с засевшими в них людьми взлетели на воздух. Падающими бревнами в крепости побило множество народу. В течение нескольких минут в Казани царило оцепенение: со стен и башен перестали лететь пули и стрелы. Пользуясь бездействием осажденных, воеводы утвердили туры возле Царских, Арских и Аталыковых ворот. Наконец казанцы опомнились и большими толпами напали на россиян. В это время Иоанн сам показался у города. Увидев государя, русские с удвоенным рвением ударили на неприятеля, схватились с ним в воротах, на мостах, у стен, бились копьями и саблями, хватали казанцев голыми руками и стаскивали вниз. Дым от пушечной и пищальной пальбы накрыл сражающихся и весь город. Наконец, русские начали одолевать. Они по лестницам взобрались на стену и заняли Арскую башню. Князь Михаил Воротынский немедленно послал сказать царю, что надобно воспользоваться удачей и начать общий приступ. Однако остальные полки не были изготовлены к бою, и по царскому приказанию разгоряченных битвой воинов чуть ли не насильно вывели с улиц за стены. Стены, ворота и мосты были зажжены, а в Арской башне утвердились стрельцы. Завоеванную стену и Арскую башню укрепили турами и щитами, укрываясь за которыми, стрельцы до самого утра успешно отбивали атаки казанцев.

Мосты и стены горели целую ночь. Обе стороны готовились к продолжению сражения. Татары тоже укреплялись: ставили против поврежденных стен срубы и засыпали их землей.

На другой день, 1 октября, царь велел наполнить рвы лесом и землей, устроить мосты и непрерывно палить из пушек. Русская артиллерия била по городу весь день и к ночи срыла до основания городскую стену. Общий приступ назначен был на следующий день, в воскресенье. Во всех полках ратным людям велено было накануне рокового дня очистить душу, исповедаться и причаститься. Перед штурмом царь отправил к городу Камая-мурзу с предложением сдаться. Однако казанцы ответили: «Не бьем челом! На стенах Русь, на башне Русь — ничего: мы другую стену поставим — и все помрем или отсидимся!». Осажденные сами решили свою участь. Услышав их ожесточенно-отчаянный ответ, Иван произнес: «Премилосердый Боже! Да будет эта кровь на них и на детях их!». Было принято решение взорвать давно приготовленные подкопы и всеми силами ударить на город перед рассветом. Из осажденного города, видимо, тоже заметили необычную активность в русском стане, сообразили, в чем дело, и тоже готовились к последнему решающему бою.

Занялась заря. Небо в тот день было непривычно ясное и чистое. Казанцы, готовые к бою, стояли на стенах, русские — за турами. Ни с той, ни с другой стороны не стреляли. Время от времени то там, то здесь звучали трубы и бубны — и снова наступала полная тишина, томительная, зловещая, в прямом смысле слова, мертвая, словно затишье перед грозой…  Последнее утро в жизни тысяч людей по обе стороны стен.

Иоанн перед рассветом побеседовал наедине со своим духовником, затем надел доспехи и пошел к заутрене в походную церковь. Князь Воротынский уведомил его, что Розмысл все уже приготовил, 48 бочек пороху под город подведено, и мешкать более нельзя ни минуты, потому как казанцы, судя по всему, заметили эти приготовления. Царь послал возвестить по всем полкам, чтобы изготовились к бою, разослал от себя всех воевод по местам, а сам остался слушать обедню. Иоанн всё ещё молился, когда раздался взрыв, обрушивший стену города. Через некоторое время вторым взрывом был сделан ещё один пролом. Дым и пыль затмили солнце, бревна, камни и множество людских тел, поднятые взрывом ввысь, падали на землю. Летописец позже запишет: «Ужасно было видеть - множество истерзанных трупов и искалеченных людей, летящих в воздухе на страшной высоте!».

Русское войско со всех сторон бросилось на город. Казанцы готовились к рукопашному бою и пока не стреляли ни из луков, ни из пищалей. Самый страшный бой пришлось выдержать отряду князя Курбского, который шел на приступ со стороны Казанки. Здесь россиянам приходилось взбираться на гору, где стояла высокая башня. Татары подпустили русских близко к стене и только затем дали страшный залп из ружей. На русских ратников дождем посыпались стрелы, тучами полетели камни, побивая людей, «словно град ниву». Когда же русские с неимоверным трудом подошли к стене, казанцы стали лить на них сверху кипящий вар и бросать огромные камни и грузные бревна. Но, несмотря на отчаянное упорство татар и страшные потери в своих рядах, русские все-таки приставили лестницы и взобрались на стены. Первым взошел на стену юный брат князя Андрея Курбского, Роман; иные лезли в бойницы башни, проломы. После горячей схватки стена оказалась в руках у россиян. Вскоре знамена русские уже развевались на крепости. Начались ужасные своим кровопролитием уличные бои: противники секлись мечами, резались ножами, бились руками. Бои шли на улицах, во дворах, в домах, на крышах. Русские подкрепления лезли и лезли в проломы, одолевали во всех местах и теснили татар к укрепленному царскому дворцу.

Ну а дальше произошло то, чего не смог бы спрогнозировать ни один самый опытный стратег, не смог бы предвидеть ни один даже самый удачливый военачальник – за свое грязное и довольно подлое дело взялся пресловутый «человеческий фактор». Россияне, только что большой кровью завладевшие половиной города, вдруг бросились грабить богатые дома и лавки, и их напор сразу ослабел. Даже воеводы, которым было строго приказано не допускать грабежей во время боя, начали обогащаться. Малодушные и трусы, до той поры прятавшиеся от боя, слуги из обозов, кашевары, купцы, раненые – все они большими толпами повалили в город. Они шарили по домам, хватали серебро, меха, ткани, сносили добытое в лагерь и снова возвращались в горд, даже и не думая помогать своим в битве. Казанцы, воспользовавшись тем, что напор атакующих разом ослабел, навалились на воинов, продолжавших ещё биться с ними, ударили и потеснили их, к ужасу грабителей, которые немедленно обратились в бегство, давя друг друга в воротах, прыгая со стен и вопя в ужасе: «Секут, секут!». Сам царь, увидев бегущие толпы своих ратников, сначала было упал духом, но, разобравшись, в чем дело, взял себя в руки и послал на помощь бившимся в городе половину своего полка — 10 000 отборных бойцов, после чего сам, взяв хоругвь, встал в Царских воротах, чтобы удержать беглецов. Всех, кто будет кидаться на грабеж вместо сражения, велено было беспощадно рубить, как изменников.

Свежее войско, вступившее в город, и жестокие дисциплинарные меры помогли сломить отчаянную оборону казанцев, но схватка внутри городских стен кипела ещё долго. В страшной тесноте было трудно орудовать копьями и саблями, и противники, спотыкаясь о тела мертвых и раненых, резались ножами и душили друг друга голыми руками. Некоторые лезли на кровли домов и оттуда разили врагов стрелами. Увязший в уличных боях Князь Воротынский просил помощи, и царь послал еще пеших воинов, ибо конным было невозможно пробраться в город в такой тесноте. Татары начали в беспорядке отступать к мечети, где к ним присоединились вооружившиеся духовники, муллы, сеиты во главе с первосвященником Кул Шарифом. Сеча около главной мечети отличалась особым накалом - казанцы защищали свою святыню отчаянно. Когда же в схватке пал муфтий, оставшиеся в живых кинулись к ханскому двору. Едигер с остатками войска заперся в своем дворце и там отбивался от наседавших русских около часа. Наконец, россияне разворотили ворота и ворвались во двор, где с одной стороны толпились жены и дочери казанцев, а с другой - Едигер с воинами. На этот раз, не обращая внимания на добычу, россияне навалились на Едигера и его людей. Началась дикая резня. Видя, что и здесь ему будет не отсидеться, хан ринулся со своим отрядом к Елбугиным воротам в надежде вырваться из города, но оказался зажат с двух сторон: путь ему загородил малый отряд Курбского, а сзади напирали главные силы русского войска. Татары по трупам своих взобрались на башню, затащили туда Едигера и закричали, что хотят вступить в переговоры. Ближайший к ним воевода, князь Дмитрий Палецкий остановил битву, и татары, желая сохранить жизнь Едигеру и троим его приближенным, отдали их россиянам, а сами начали прыгать с полуразрушенных стен, намереваясь покинуть горящий город и пробиваться к берегу Казанки. Встреченные плотным огнем русской артиллерии, 6000 уцелевших татарских воинов поворотили налево вниз, скинули с себя доспехи, разулись и перебрели речку. В пылу сечи их отступление поначалу заметили только двое братьев Курбских, юные Андрей и Роман, которые со своим небольшим отрядом кинулись им вдогонку. Началась беспорядочная свалка. Под Андреем был ранен конь, и он повалился вместе со своим седоком, на котором тоже уже не было живого места. Брат Андрея, Роман, продолжая сражаться, потерял в бою коня, у него самого в ногах застряло пять стрел, но он, не чувствуя боли, вскочил на другого коня, догнал татар и снова начал с ними рубиться. Позже выяснилось, что братья сражались одни против всего татарского отряда, с боем прорывавшегося к лесу; их дружина в страхе вначале подалась назад, а потом обогнула татарский отряд и билась с врагами с другой стороны; таким образом, рядом с братьями никого из их ратников не было. Князя Андрея Курбского спас от смерти крепкий доспех, «броня прародительская», а вот князя Романа полученные в том бою раны сведут в могилу уже следующим летом. 5000 оставшихся в живых татар бились в пешем строю яростно и, отбив натиск, двинулись дальше через вязкое болото, где конница уже не могла их догнать. Однако задержанные братьями Курбскими казанцы достичь заветного и спасительного для них леса так и не смогли. Они были настигнуты тремя воеводами — князьями Симеоном Микулинским, Михаилом Глинским и Шереметевым — и полегли почти все. Никто не сдался в плен, или может быть, в том бою воеводы пленных не брали. Лишь немногие добежали до леса, да и те израненные.

В Казани между тем продолжалась резня. Еще перед приступом Иоанн приказал перебить в городе всех мужчин, оставив только женщин и детей. И вот, город был взят, он пылал в разных концах, бой на его улицах уже прекратился, но раздраженные воины продолжали резать всех, кого находили в мечетях, домах, ямах, и брали в плен лишь женщин, детей и купцов - последних, видимо, ради выкупа. Конечный итог этого буйства с жуткой прямотой опишет потом летописец: «Побитых во граде такое множество лежало, что по всему городу не было места, где ступать не на мертвых», а за ханским двором, — по пути отступления последнего крупного татарского отряда, — груды мертвых тел «лежали со стенами городскими вровень, рвы же на той стороне града полны мертвых лежащих и по Казань-реку, и в реке, и за рекою по всему лугу мертвые». По улицам мертвого города текли потоки крови. Вся эта ужасная картина беспощадной резни освещалась пламенем многочисленных пожаров в разграбленных домах. В живых не осталось практически никого из защитников Казани. В тот день, 2 октября 1552 года русские, что называется, упились своей местью, будто старались сравнять счёт в вековом противостоянии с ордой, глумившейся над беззащитным мирным населением русских городов и сел, уводившей женщин и детей на невольничьи рынки, словно скот. Беспощадный погром, учиненный Казани воинами Иоанна VI, стал кровавой точкой в практически не затухавшей  истребительной войне русских с казанскими татарами, разожженной стараниями Улуг-Мухамеда в 1439 году. И не нам с вами судить первых или вторых – пусть судит Тот Единственный, кто имеет на это право.

Узнав, что Казань находится в руках его войска, Иоанн приказал служить благодарственный молебен, собственноручно водрузил крест и на том месте, где во время битвы стояло царское знамя, велел построить церковь во имя образа Нерукотворного Спаса. После молебна князь Владимир Андреевич, бояре и воеводы поздравляли царя со славной победой. Пришел к царю с поздравлением и верный Шиг-Алей. Перед бывшим казанским царем, явившимся поздравить его с разрушением столицы татарского царства, победитель счел необходимым оправдаться: «Тебе, брату нашему, ведомо: много я к ним посылал, чтоб захотели покою. Тебе ведомо упорство их, каким злым ухищрением много лет лгали. Теперь милосердый Бог праведный суд свой показал, отомстил им за кровь христианскую!».

Для торжественного въезда царя в город было велено срочно очистить от трупов одну улицу, ведшую от Муралеевых ворот к ханскому дворцу. Это стоило немалых трудов: по словам летописца, тогда едва смогли очистить пространство на сто сажен. Иван въехал в побежденную Казань в сопровождении князя Владимира Андреевича, Шиг-Алея и всех воевод. Несколько тысяч русских и иных христианских пленников, томившихся в казанской неволе и теперь освобожденных, завидев царя, кланялись ему в землю и со слезами кричали: «Избавитель ты наш! Ты спас нас из ада! Ты ради нас, сирых, не щадил своей головы!».

Иоанн велел отвести их всех в стан, накормить и отправить по домам. Воеводам государь приказал потушить пожары в городе и очистить улицы от трупов. Все трофеи, взятые в Казани, и всех захваченных в плен женщин и детей Иоанн отдал войску — и «у всякого человека полон татарский бысть». Себе он забрал только царскую утварь, венец, жезл, знамя державное, пушки и хана Едигера — чуть ли не единственного оставшегося в живых защитника Казани.

Побыв некоторое время в ханском дворце, Иоанн возвратился в свой лагерь, где, прежде всего, пошел в полотняную походную церковь преподобного Сергия Радонежского. После молебна он вышел к полкам и обратился к ним с речью, в которой сравнил русских ратников с воинами Александра Македонского и ратниками Дмитрия Донского и сказал, что имена павших должны вечно поминаться в церквях. Воинство ответствовало на эту речь радостными кликами. В тот же день Иоанн послал жалованные грамоты во все окрестности, объявляя окрестным жителям мир и безопасность. День закончился пиром, в котором принял участие весь русский стан.

Вскоре из Арска и от черемисы начали прибывать послы с клятвами верности.

Жители Казани, прятавшиеся в лесах, тоже потянулись назад. От первоначального своего намерения совсем избавить Казань от присутствия татар, превратив её в русский горд, Иоанну VI пришлось отказаться. Против этого выступили татары касимовские, московские, нижегородские, а так же астраханские, ногайские и татары-мишари, составлявшие чуть ли не треть русского войска, бравшего столицу Казанского Ханства. В итоге татарское население всё же выселили за пределы городских стен, но позволили ему собираться в общины и выстраивать свой быт заново, заняв земли недалеко от посада. Первое поселение образовалось у берегов озера Нижний Кабан, в районе маленькой речки Булак.

Последующие два дня город очищали от мертвых тел. Трупы россиян хоронили в курганах, убитых казанцев, связав им ноги у щиколоток, насаживали по 20—30 тел на длинные бревна и спускали в Волгу. Тела уходили под воду, и только посиневшие связанные ноги торчали из волн над бревнами. 4 октября вся Казань была очищена от мертвых. Иван въехал в нее снова, выбрал посреди города место, водрузил на нем крест и заложил церковь во имя Благовещения Пресвятой Богородицы. По этому случаю отслужили торжественный молебен, освятили воду и совершили крестный ход по городским стенам. 6 октября церковь была построена и освящена. В тот же день государь назначил наместниками в Казань бояр, князя Александра Борисовича Горбатого-Шуйского и князя Василия Семеновича Серебряного, оставив с ними 3000 стрельцов, 1500 конных дворян и казаков.

11 октября покоритель Казани выступил в обратный путь. Сам Иоанн ехал Волгой на судах, а конная рать пошла берегом на Васильсурск с князем Воротынским. В Нижнем Новгороде царь высадился на берег и дальше поехал сухим путем. Во Владимире его ожидала радостная весть, что царица Анастасия разрешилась от бремени сыном. Счастливый Иван спрыгнул с коня, обнял, расцеловал посыльного и отдал ему и своего коня и одежду со своего плеча, - всю, до последней сорочки.

Теперь царь поспешал, как мог, к жене и сыну. 29 октября, приближаясь рано утром к Москве, он увидел на берегу Яузы бесчисленное множество ликующего народа, столпившегося так густо, что на пространстве шести верст, от реки до города, оставался только самый тесный путь для государя и его дружины. У Сретенского монастыря он был встречен митрополитом и духовенством с крестами и иконами. Благословившись у владыки, Иоанн переоделся: снял воинские доспехи и надел одежду царскую — на голову Мономахову шапку, на плечи бармы, на грудь крест — и пошел пешком за крестами в Успенский собор, а оттуда во дворец, к Анастасии.

8, 9 и 10 ноября в Москве был пир, все три дня раздавали подарки митрополиту, владыкам и награды воеводам и служилым людям, начиная с князя Владимира Андреевича и до последнего сына боярского: кроме вотчин и поместий, роздано было деньгами, мехами, сосудами, доспехами и конями на 48 000 рублей — громадная сумма по тем временам. Затем царская чета повезла новорожденного сына на крещение в Троицу. Поскольку взятие Казани государь соотносил с победой над Мамаем, царевич получил имя Дмитрия — в честь Дмитрия Донского. Чтобы ознаменовать взятие Казани, Иоанн приказал заложить великолепный храм Покрова Богоматери у Флоровских Спасских ворот – тот самый, что известен нам с вами и всему миру, как храм Василия Блаженного.

Весть о завоевании московитами Казанского Царства очень быстро распространилась по Европе, и иностранные послы немедленно отправились ко двору Иоанна с поздравлениями от своих государей.