девятое мая

Девятое мая для меня – праздник моей бабушки. Я хорошо помню из своего детства тёплый майский день, когда мы собрались за столом во дворе её деревенского дома и она встала, торжественная, строгая.

О войне она мало рассказывала и если говорила, то скупо, кратко, без эмоций. Теперь я понимаю, что она тщательно выбирала, что можно рассказать, чтобы не сболтнуть лишнее: по возвращении в Советский Союз из немецкого плена её (и деда) каждый год вызывали на допрос «компетентные органы». Как-то раз мою трёхлетнюю маму не с кем было оставить и пришлось взять её с собой. Бабушку вызвали в кабинет, а мама осталась сидеть в коридоре и через какое-то время от страха расплакалась. Допрашивавший сотрудник стал кричать на бабушку, что она специально привела ребёнка, чтобы разжалобить его, и что если такое ещё раз повторится, бабушка рискует из кабинета не выйти. По возвращении домой бабушка сожгла все фотографии, письма и другие вещи, которые имели отношение к жизни в немецком плену.

Её угнали подростком. Везли в вагоне для скота, почти не кормили; если я правильно помню, из тех, что были с ней в одном вагоне из её деревни, живыми доехали две. Она рассказывала удивительную вещь: однажды они остановились на какой-то станции и девушка из её села встретила свою сестру - та ехала в таком же поезде обратно (из-за туберкулёза её отослали домой); сёстры смогли провести несколько минут вместе и больше никогда не виделись. В лагере бабушка работала на заводе, изготавливающем военные самолёты. Если случался брак или ещё какая-то провинность, их собирали вместе и били палками. Могли выдернуть кого-то из толпы и расстрелять.

Иногда их отпускали «на волю» и тогда можно было пойти по немецким домам попроситься поработать за еду. Еды всегда не хватало. Бабушка рассказывала, как однажды к ним в лагерь приехали «снимать кино» о том, как хорошо живётся там пленным. Выбрали самых симпатичных девушек (и ее в том числе), причесали и усадили их перед камерой обедать. Налили суп, включили мотор и… не успели снять – всё было съедено моментально. Камеру выключили, пленных отругали, налили ещё по одной порции и те, превозмогая себя, стали есть медленно.

В лагере бабушка встретила деда – тот воевал, был ранен и, попав в плен, был там под чужим именем, чтобы не расстреляли. Там же они начали «встречаться».
Когда их освободили (бабушка говорила, что англичане; мне казалось смешным, когда она сравнивала, как идут в атаку: «Наш Ванька встанет, крикнет ура и бежит оголтело, а их Джон не так – знаками покажет и перебежками целый доберётся». Освобождали их американцы, но это бабушка тоже скрывала). После освобождения им предлагали остаться за границей, бабушкины лагерные подруги стращали её, что за нахождение в плену и работу на фашистов её отправят в советский лагерь. Бабушка твердила, что пусть так, но на родной земле.

Она вернулась с дедом в его деревню. Паспорта им выдали только после смерти Сталина. Тогда же они смогли пожениться. Каждый год на допрос – что делали в плену и как могли работать на врага против своей страны – вплоть до Перестройки. Оба работали в колхозе, дед был хорошим трактористом, но имел тягу к алкоголю и в опьянении был страшен. От него я, кстати, про войну не слышала ничего и, думаю, деду проще было напиться до беспамятства, чем вспоминать что-то из военных лет.
 
У бабушки был какой-то особенный внутренний стержень – она накопила денег, откупила у дедовых братьев дом (его построили на несколько братьев), перевезла его ближе к столице, куда деда взяли на работу в очередной колхоз. Вырастила троих детей. При этом из плена она вернулась со скрытой формой туберкулёза, и даже у моих детей (её правнуков) были проблемы с манту из-за контакта с ней.
Бабушка умела готовить всё из ничего. Бережно относилась к хлебу, переживала, если что-то, не дай бог, начинало портиться. У неё всегда были заготовки – огурцы, помидоры, компоты, наливки. Огород, хозяйство: куры, свиньи, козы. Если бы мне нужно было описать бабушку одним словом, я сказала бы, что она была женщиной суровой. Пережившая Голодомор выдернутая из семьи девочка, вынужденная выживать в страшных условиях. Выжившая, выстоявшая, смогшая. Благодаря ей я умею доить коз, люблю копаться с растениями и с благодарностью принимаю то, что они дают, легко придумываю, что приготовить из того, что под рукой, люблю поесть и не люблю выбрасывать еду. Хлеб – мой отдельный пунктик. Во мне есть её упрямство (не всегда хорошее), кусочек её стержня и что-то ещё.

В этот день я всегда приходила на её могилу. Сегодня поставлю свечу за упокой рабы Божьей Надежды.