Шей реже, деньги те же!..

- Нет, девочки, ну, это не дело. Уровень ПТУ, первый курс. - Татьяна сердито просматривает ворох только что сшитых женских рубах, лежащих на большом столе в ожидании упаковки. - Просто стыдно такие изделия отправлять на продажу. Я удивляюсь, кто их ещё покупает-то, Господи. Валь, ну, скажи!
- Вот что, девочки, надо нам бороться за качество, - решительно поддерживает её подруга, Валя.

Татьяна и Валентина — самые лучшие работницы в кооперативе с названием «Каспий», неожиданным для швейного производства. Им за тридцать, у них стаж работы на швейной фабрике и немалый опыт шитья на заказ. Вещи, сшитые ими, безупречны, и их коробит, когда они видят, что вместе с ними пакуют явный брак. И платят одинаково, независимо от качества.

- Ой, да ладно!.. - нараспев говорит Тамарка, - ещё соцсоревнование вспомни. О чём теперь говорить? Ни ОТК, ни знака качества, ни сортности. Их, вон, и кривые, и непрошитые за милую душу берут. Как горячие пирожки расхватывают. И чего надрываться? Надо гнать, пока спрос есть.

Тамарка «сидит» на петлях и пуговицах. Раньше они работали вдвоём, но напарница за ней не успевала, Тамарка её при всех ругала, высмеивала, всячески демонстрировала её никчёмность и в конце концов выжила. Теперь работает одна на двух машинах. И петли, и пуговицы — все её. Тамарка быстрая, ловкая, она и одна всё успевает — с шутками, прибаутками, с матерком. И получает за двоих. Правда, пуговицы пришивает — два колка, и готово. Девчонки иногда говорят ей:
- Тамар, ну пуговицы на соплях держатся, ты уж их как-нибудь покрепче…
- Нормально. Главное, чтобы во время примерки не отвалились. Путёвая баба вещь купит — первым делом все пуговицы проверит и сама укрепит, как ей надо, - небрежно отмахивается разбитная Тамарка. И цитирует любимую пословицу: - Шей реже, деньги те же!
Ей под сорок, разведена, живёт вдвоём с сыном-школьником.

На дворе стоят лихие времена, девяностые годы. В магазинах ничего нет. Фабрики, комбинаты, ателье закрываются. Их «прихватизируют» ушлые люди, площади, оборудование продают, сдают в аренду. Тканей, фурнитуры нет. Зато расплодились кооперативы по производству всякого ширпотреба. Ходящие в советское время под уголовной статьёй «цеховики» превратились в легальных кооператоров. В «Каспии» это два брата, молодые чернявые парни Артур и Хачик, и Рашид Исмаилович, импозантный мужчина лет пятидесяти.
Кооператив располагается в одном из двухэтажных деревянных особнячков напротив станции метро «Новослободская». Особнячок маленький, второй этаж занимает швейный цех, на первом сапожная мастерская. Артур и Хачик привозят откуда-то ткань: ситец, байку, сорочечную — всё невзрачное, часто некачественное, с браком. «Штуки» материи бывают выцветшими, пыльными, затхлыми.
- Где они только такую берут? - удивляются девочки, - как будто в подвале десятилетиями списанная валялась. Раньше в магазинах «Мерный лоскут» в сто раз лучше и красивее продавалась.
Действительно, тот же ситец или байка редко когда яркие, с интересными расцветками. То ли ткани в стране закончились, то ли молодые коммерсанты специально закупают что подешевле. В цеху есть дежурный анекдот:
- Алло, это магазин «Ткани»? У вас есть весёленький ситчик?
- Есть. Приезжайте — обхохочетесь.
- Обрыдаетесь, - мрачно поправляет Тамарка.
Все соскучились по хорошим тканям, которых раньше было — завались. И ведь не ценили, перебирали, носом крутили.

Рашид Исмаилович занимается сбытом. Финансами — мелкая шустрая Женька, девушка неопределённого возраста, которая ведёт бухгалтерию в нескольких таких «Каспиях». Производственным процессом руководит мастер, молодой мужчина по имени Сева.

В большой комнате стоят два десятка промышленных машин, два оверлока, большой стол, на котором гладят, упаковывают и обедают. Оборудование всё старое, списанное. Наладчик, один на несколько цехов, принадлежащих одному хозяину, тридцатилетний некрасивый парень в очках с толстыми стёклами, приходит раза два в неделю и выглядит и ведёт себя каждый раз немножко по-другому. Потом оказывается, что это два брата-близнеца, оба неженатые, пьющие, выросшие в детдоме, Вовка и Валерка.

Среди швей примерно две трети профессионалы, несколько женщин пришли, умея шить на бытовом, домашнем, уровне. Кто-то со временем, действительно, наловчился, шьёт довольно прилично, хотя и не так быстро. Кто-то ушёл, на их место пришли другие. Берут всех желающих.

Работают не бригадой, где каждый выполняет определённую операцию и где один нерасторопный тормозит выработку, а значит, и заработок, а каждый за себя. Изделие шьётся полностью одним человеком. Сколько сшил — столько и получил. Сдельщина. Нормы, сколько необходимо сшить за смену, нет. Шей, сколько сможешь. Это устраивает всех. Профессионалы азартно строчат — верхней планки тоже нет, чем больше, тем лучше. Медлительных и не очень умеющих никто не подгоняет, кроме зарплаты. Получают все по-разному. Больше всех Татьяна с Валентиной. Вот они часто работают в паре, поделив операции. Получается ещё быстрее, чем по одной. Но они равны и в мастерстве, и в скорости и за много лет отлично сработались.
За час до конца рабочего дня встают из-за машин, потягиваются, делают несколько наклонов в стороны, назад — разминают затёкшие поясницы и, вскинув руки вверх, пританцовывают и, поддразнивая других, весело приговаривают:
- А ручки-то, вот они!
Зовут Севу. Он приходит из соседнего узкого помещения, где стоят три стола: раскройный, письменный и обеденный, быстро пересчитывает сшитые ими изделия, записывает в толстую тетрадь. Подружки дублируют в своих блокнотиках.

Валя идёт одеваться, ей сегодня надо пораньше, а Татьяна остаётся. Берёт приготовленные заранее крупные обрезки, прихватывает хороший кусок ткани, раскладывает на столе, ловко кроит и садится шить летние сарафаны — себе и дочке. Собирается в отпуск на юг. Смотреть, как она шьёт — одно удовольствие. Скоро она встряхивает и показывает готовые обновки — нарядные комбинированные сарафанчики с оборками.
- Завтра ещё дочке панамку такую же сбацаю, а себе чалму, - довольно говорит она, аккуратно складывает сарафаны и убирает в сумку.

Вообще, многие работницы стараются сшить в цеху что-то для себя и семьи. Валентина, например, даже пальто осеннее сшила старшей дочери — из тёмно-розовой плащёвки с бежевыми вставками, на синтепоне. Плащёвку эту Артур предлагал купить всем, кому сколько надо, по смешной цене. Многие взяли. А синтепон и сатин на подкладку разрешил взять Сева. На складе лежит много чего, оставшегося от предшественников, которые съехали, не всё забрав. Пальтишко получилось — загляденье, и почти бесплатно. Валя в благодарность отремонтировала Севе финскую куртку, которую он умудрился порвать по шву под мышкой.

Ассортимент выпускаемой кооперативом продукции не широк. Основная модель — женская рубашка из однотонного ситца. Голубого, серого, розового, жёлтого, чёрного. С планочкой, как у батника, воротником-стоечкой, манжетами, карманом на груди, скруглённым низом. Шить их не трудно, потому что рукав не втачной, а цельнокроеный, типа «летучая мышь». Самые сложные элементы — воротник и манжеты. Но простой рукав сильно облегчает и ускоряет работу.

Пошив одной рубашки стоит три рубля. Девочки вешают готовые рубашки на спинку стула: три рубля, шесть, девять, тридцать… Потом их забирает Тамарка, ставит петли и пришивает мелкие пуговки.

От неё рубашки переходят Насте, вышивальщице. Она сидит за вышивальной машиной и целый день делает цветными нитками один и тот же маленький простенький рисуночек на груди: силуэт девочки в сарафане до полу, на голове косынка, в руке корзиночка. Вся фигурка размером сантиметра три и состоит из набора треугольничков и кружочков. Нужно обладать богатым воображением, чтобы угадать в ней девочку с лукошком.

После этого уже полностью готовые рубашки идут на упаковку, к Сусанке, сестре Артура и Хачика. Сусанка толстая, лицо утюгом, глаза навыкате, взгляд с поволокой, как у коровы. Работник она никакой. Руки, как из… Тамарка говорит:
- Руки, как ноги, прости, Господи!..

С упаковкой помогают все мужчины, включая и так заваленного работой Севу. Пока Сусанка сложит и упакует пяток рубашек, любой из них управится с полусотней. Первое время пытались навесить упаковку на швей — бесплатно, по очереди, в качестве помощи Сусанке, но они сразу решительно отказались.

Сусанка похожа на мадам Грицацуеву — знойная женщина, уже не молода и мечтает выйти замуж. На работу она ходит, чтобы не скучать дома и иметь какое-то общение. Числится упаковщицей и получает твёрдый оклад, равный среднему заработку швеи. Ещё несколько лет назад на комбинате или на фабрике девочки решительно потребовали бы убрать из коллектива нахлебницу, взять нормального работника или разделить ставку между всеми, сами запакуем. Да и никакое государственное руководство не стало бы её держать. Но теперь всё по-другому. Они работают на хозяина и права голоса не имеют. А Сусанка — родственница хозяев, захотят они, могут хоть две зарплаты ей давать, и никто им слова не скажет. Но братья соблюдают приличия — создают видимость Сусанкиной работы.

Ещё такие же рубашки шьют из белой, серой и голубой сорочечной ткани в мелкий рубчик, но уже без вышивки. Из цветастого ситца и байки шьют халаты трёх фасонов, из сатина мужские семейные трусы. Вот и всё. В условиях тотального дефицита всё это разлетается на ура. Рашид Исмаилович каждый день довольно сообщает вести из ларьков и палаток, куда сбывает продукцию: всё продано подчистую, давайте ещё больше. Девочки и гонят.

Как-то раз Татьяна сшила из обрезков две хорошенькие прихватки для кухни, круглую и квадратную. Вещицы вышли на загляденье.
- Прямо хоть на продажу, - говорили женщины.
Тут вошёл Артур. И сразу понял, что это — золотое дно.
Таня сшила ещё десяток, их отправили в торговую точку, и оттуда сразу же позвонили: уже расхватали, шейте ещё! Времена тяжёлые, многие брали их на подарок — вещь удобная и красивая, в хозяйстве нужная. Теперь во время кратковременных простоев — сдали преждевременно заказ, а новую ткань не подвезли, не успели накроить - строчили прихватки. Пёстрые, весёлые, с петелькой, с кармашком — это и за работу не считали, но за пошив прихватки положили полтора рубля.
- Как семечки, - говорила Валя, - не оторвёшься.
Бывало дело, они с Таней за день на прихватках зарабатывали больше, чем на рубашках.

Дело к обеду. В цех заглядывает Хачик:
- За чебуреками иду. Надо кому взять?

Через несколько домов находится небольшое кафе, которое держат их соотечественники. Руководство «Каспия» частенько обедает там,  а то просто покупает что-то с собой. И всегда предлагают девочкам. Сейчас несколько человек — из числа хорошо зарабатывающих во главе с Тамаркой — заказывают ему кто чебуреки, кто хачапури, кто пахлаву — всё это там действительно вкусное. Деньги отдают потом, когда принесёт, или вообще во время получки. Не вопрос.

На маленьком столике у окна стоит двухконфорочная электрическая плитка. Девочки разогревают принесённую из дома еду. Большинство ест, объединившись, как говорит Наташка, в «семьи»,  по два-три-четыре человека. Сама она греет рыбу с картошкой и чертыхается, что всё прилипает ко дну старой алюминиевой сковородки.
- А ты добавь немножко водички, - советует Ольга Николаевна, милая, приветливая женщина в возрасте. Она не швея-мотористка, а именно портниха. Шьёт не торопясь, очень качественно. - И крышечкой накрой.
Наташка, скептически пожав плечом, подливает из чайника чуть-чуть водички, накрывает крышкой. Через какое-то время открывает, чтобы помешать, и видит, что еда отпарилась ото дна и легко отходит. Правда, хрустящей корочки уже нет, но зато и отдирать от сковородки не надо.
- Здорово! - радуется она, - спасибо, теперь буду знать.

Из соседней комнаты приходит бухгалтер Женя. В руке у неё чашка со свисающим на ниточке ярлычком. Чай в пакетиках появился недавно, к нему ещё не привыкли, многие относятся недоверчиво: кто знает, что там насыпано, может, мусор какой. Да и продаётся он только в коммерческих палатках, и стоит дорого. Девочки заваривают большой чайник привычного и любимого всеми индийского, «со слоном». Кто-то пьёт растворимый кофе.
- Девчата, кипяточек есть? - спрашивает Женька, - плесните.
- Вот, наливай, - говорят ей. И предлагают: - Садись. Макароны с мясом будешь?
Женя бывает у них несколько раз в месяц, в письменном столе  у неё хранится только коробочка с чаем «Пиквик» и банка кофе. Девочки её подкармливают. У них даже своя поговорка сложилась:
- Что уж мы, одного бухгалтера не прокормим?
- Ой, спасибо, девочки, мне немножко.
- Лечо бери, свекровь моя летом делала.
- Плова ложечку!
- Всё-всё, хватит! Сейчас Хачик ещё хачапури принесёт!
Женька торопливо ест. Речь и движения у неё быстрые, резкие, как у птицы. Споласкивает тарелку под краном в туалете и на выходе сталкивается с Хачиком. Берёт у него ещё горячий маслянистый конвертик и идёт пить чай на своё рабочее место.

Сусанка своей «семьи» не имеет, всё время примыкает то к одной компании, то к другой. Она могла бы есть в соседней комнате, с братьями, Рашидом Исмаиловичем, Севой и приходящими к ним какими-то мужчинами, но - то ли они это не приветствуют, то ли она стесняется, то ли ей просто хочется с девочками. Видно, что она всячески старается влиться в коллектив, но делает это так неуклюже, что постоянно становится предметом насмешек, вполне, впрочем, беззлобных. Она не обижается, кажется даже, что не всегда и понимает, что над ней шутят. Сейчас пристроилась к трём подружкам, у которых всегда с собой вкусная домашняя еда, хлопочет, раскладывает тарелки, вилки, ложки. Достаёт из сумки стеклянную банку, торжественно подаёт Наташке, которая стоит около плитки.
- А у меня сегодня супчик, знаете, какой? С курочкой!
Наташка снимет крышку, болтает ложкой, подозрительно принюхивается. Блюдо представляет собой мутную, киселеобразную серую жижу с редкими разваренными перловыми крупинками.
- Это что же за суп такой? - удивляется Лена, - а мясо где? Ты уверена, что он с курицей? Первый раз такой вижу.
- Ну да, я сама варила.
- Куриный суп с перловкой? - тоже удивляется Катя, - странно. Куриный бульон должен быть прозрачный, душистый, с морковкой, зеленью.
- Да он вкусный, попробуйте!
- Не, - отказываются девочки, - мы лучше свой рассольничек.
Половина стола завалена готовой продукцией, все за ним не умещаются, некоторые пристраиваются на краю своих рабочих мест.

- Сусанка, - говорит Тамарка, откусывая остро пахнущий чебурек и прихлёбывая из большой кружки кофе, - полдня прошло, а куча меньше не стала. Там дела-то было на час от силы. Ты спишь, что ли, на ходу? Тебе Настя скоро ещё вон  сколько добавит. - За её спиной возвышается большая груда готовых рубашек, с петлями и пуговицами. - Вообще утонешь. Смотри, выгонят тебя, куда пойдёшь, такая неумёха?
- А я на Ленинградку пойду, - отшучивается засидевшаяся в девках незадачливая упаковщица. - По червонцу.
- Ой, смотри, Сусанка, за червонец-то настоишься-я-я!.. - сочно, нараспев, сочувствует Тамарка, со смаком хрустя золотистым уголком чебурека, и все смеются.


Гуля разводит в эмалированной кружке бульонный кубик, очищает сваренную дома «в мундире» картошку и отрезает горбушку чёрного. Это весь её обед. Гуля худая, смуглая, ловкая. Она казашка. Жила рядом с космодромом Байконур. С бабушкой. Родители развелись, когда она была совсем маленькой, уехали в разные места и создали там новые семьи, начисто забыв и о Гуле, и о бабушке. Гуля закончила школу, хорошо знала русский язык, и бабушка стала настойчиво уговаривать её ехать в Москву. Бабушка была учительницей начальных классов. Она не хотела, чтобы внучка оставалась здесь, выходила замуж за местного, рожала детей — плохая экология, смутные времена. Русские уезжают, появилось много чужих - злых, опасных. По улицам боязно ходить. А Гуля совсем юная, хорошенькая. Бабушке было страшно за неё. А Гуле за бабушку.
- Она у меня старенькая совсем. Маленькая, худенькая, ноги болят. Говорю: как я тебя оставлю? А она: мне спокойнее будет, что ты в Москве. Если с тобой здесь что случится, я не переживу. А за меня не волнуйся. Соседи хорошие, помогут. Письма с тобой будем писать. Ты мне всё-всё рассказывай: где была, что видела, каких людей встретила. Мне всё интересно.

Гуля успела закончить на родине швейное училище — с детства любила шить, год проработала, подкопила деньжат и уехала. Практически сбежала, потому что на неё положил глаз один из недавно приехавших из дальних мест взрослый дикий мужик, настоящий кочевник. Гуля чудом дважды избежала насилия — спасибо, люди помогли! - и он всерьёз сказал, что украдёт её и увезёт. Они уже знали — эти слов на ветер не бросают, угроза была реальная. Она быстро собралась, купила билет и покинула родные края, мучаясь мыслями об оставшейся бабушке. Хотя знала, что, несмотря на возраст и хрупкость, та сильна духом и тверда характером. И её очень уважают в квартале — она была хорошим учителем, даже имела медаль.

Поезд мчался уже среди ёлочек и берёз, Гуля смотрела в окно, слушала разговоры попутчиков, возвращающихся в Москву домой, и сердце её радостно билось в предвкушении новой необыкновенной жизни.

И предчувствие её не обмануло — первый человек, с которым она познакомилась в столице, оказался … поэтом. Встреча была внезапной и в прямом смысле сногсшибательной. Гуля шла по платформе с чемоданом и большим узлом, в который бабушка заботливо сложила пуховую подушку и верблюжье одеяло, глазела по сторонам, буквально открыв рот, и налетела на высокого худого мужчину в длинном чёрном распахнутом пальто с поднятым воротником. Он крепко обхватил её за плечи, чтобы остановить и удержаться самому, Гуля вскинула на него испуганные глаза. Он смотрел на неё сверху вниз, и взгляд у него был такой же, как минуту назад у Гули — удивлённый, настороженный, растерянный.
- Вам помочь? - спросил он, кивая на её поклажу. - Вы в метро? Или на такси?
Гуля кивнула и тут же замотала головой.
- Ну, так как же? - не понял сбитый с толку добрый самаритянин.
- Я не знаю, - призналась Гуля, с ужасом осознавая, что она одна в этом огромном незнакомом городе и понятия не имеет, куда ей податься с вокзала. Дома всё казалось проще. Знакомые говорили, что в киосках продаются газеты с объявлениями и на улицах, прямо на столбах, полно объявлений о сдаче квартир и комнат, позвонишь и договоришься. Но где эти киоски, как ходить по улицам с чемоданом и узлом, как звонить?
- У вас есть адрес, куда вам нужно?
- Нет…
Мужчина наклонился, взял из её руки чемодан.
- Пойдёмте.
Гуля послушно посеменила за ним в здание вокзала. Он поставил её вещи в камеру хранения, сказал: наберите любые цифры и запомните - и отвернулся. Гуля набрала год рождения бабушки.
- Ну, вот, от багажа избавились, теперь можно обсудить создавшееся положение, - сказал он и внезапно спросил: - Есть хотите?
Гуля пожала плечами. Она, правда, не знала. Он привёл её в маленькую забегаловку, посадил за столик, принёс поднос с едой. Снял пальто, перекинул через спинку стула. На нём были джинсы и чёрная рубашка. Лицо острое, выразительное, со вчерашнего дня не бритое. Большие, какие-то воспалённые глаза, чёрные, давно не стриженные спутанные кудри. Вид демонический.
- Вениамин.
- Гуля.
- Вениамин Веремеев.
- Гуля Дугалова.
Он вскинул бровь и повторил с нажимом:
- Вениамин Веремеев. «Встречи среди звёзд». - И, видя, что она не реагирует, заунывно прочитал чуть гнусавым голосом:
- Вне времени и вне пространства
и вне законов бытия…
Гуля смотрела на него во все глаза. Она была похожа на японку с календаря. Луноликая.
- Какие красивые стихи, - переполненная чувством, прошептала она, - вы любите поэзию?
- Я поэт. - Утомлённо сказал Вениамин. И с болезненной усмешкой пояснил: - Непризнанный. Всего одна жалкая книжонка. «Встречи среди звёзд». Не слышали?
Гуля виновато покачала головой. Он хмыкнул и  стал снимать тарелки с подноса.
- Вы откуда, прелестное дитя?
- Из Байконура.
- С космодрома? - выронив вилку, вскричал непризнанный поэт  Вениамин Веремеев. - Вы шутите?
- Нет. Я там родилась и выросла. У меня бабушка там. Не на космодроме, конечно, а в городе. Но это совсем рядом.
- И вы… видели, как запускают ракеты? К звёздам?
- Видела.
Вениамин прикрыл глаза ладонью и замер в позе вселенского отчаяния. В сердце Гули острой иглой вонзилась горячая женская жалость, не знающая границ. Она протянула тонкую смуглую руку и погладила его по спутанным, неожиданно мягким волосам. Он взял её руку и приложил ладонью к свой колючей щеке.
- Ты мне расскажешь? Как это?..
- Расскажу, - пообещала Гуля. - Но ты и сам знаешь: вне времени и вне пространства
и вне законов бытия…
- Запомнила? - севшим голосом прошептал Вениамин.
- На всю жизнь.

К их столику подошла пожилая женщина в белом халате, подвязанном белым фартуком, с белой косынкой на голове, красная, распаренная. Забрала поднос.
- Молодёжь, чего не едите? Остынет всё!
Они послушно начали есть сосиски с тушёной капустой. Вениамин пил пиво. Не разливное из кружки, как большинство посетителей, а из небольшой бутылки тёмного стекла, наливая понемногу в стакан. Предложил Гуле. Но она не любила спиртное. Пила крепкий сладкий чай. Съела всю капусту и одну сосиску. Вторую положила на тарелку своему мужчине. Он поднял на неё глаза. Гуля увидела  страдающее, нуждающееся в заботе и понимании, необыкновенное, редкое существо. И сразу с радостью приняла своё предназначение.
Вениамин ел сосиску и плакал в душе от счастья. Эта девушка с лицом, как луна, явившаяся  оттуда, где взлетают к звёздам ракеты, только что сказала ему: я твоя, я с тобой. Он доел, надел своё длинное чёрное пальто, и Гуля поправила примятый воротничок его рубашки. Они забрали её вещи из камеры хранения, взяли такси и поехали к нему в Бескудниково.

Вениамин действительно был поэтом. Самобытным, неформатным и потому неудобным, официально не признаваемым и не издаваемым. Гениальным. Три года подряд пытался поступить в Литературный институт, но ни разу не прошёл творческий конкурс. Потому что в приёмной комиссии сидят старые и знаменитые ретрограды. Не дают хода молодым, талантливым, со свежим взглядом на мир и на поэзию.

Он работал истопником в котельной, как Иосиф Бродский, и исписывал крупным размашистым почерком общие тетради, которые валялись безо всякого порядка у него по квартире. Потому что в ней часто устраивались творческие посиделки, на которых он манерно и с пафосом читал свои вирши, смачно поплёвывая на пальцы и громко перелистывая страницы.

Участники этих встреч были такие же гениальные и непризнанные поэты и прозаики. Практически у всех была в активе одна публикация — в какой-нибудь многотиражке или провинциальном альманахе типа «Заболотовский кулик». Так что, Вениамин со своей тоненькой брошюркой, изданной на газетной бумаге хоть и минимальным тиражом, но в столице, был среди них практически мэтром. В тот судьбоносный день он провожал на вокзале одного из них, уезжающего в славный город Камышин по месту прописки от московского безденежья и неустроенности, а по официальной версии для собратьев по перу — чтобы познавать жизнь глубинной России.

Вот так Гуля волею случая переместилась из уютной квартирки на первом этаже панельного трёхэтажного дома в пыльной степи, где дрожит земля и закладывает уши от реактивного гула, примерно в такую же, но на девятом этаже, что было для неё равнозначно небоскрёбу, потому что она никогда не бывала выше третьего, запущенную и почти пустую.

Маленькая, худенькая, похожая на подростка Гуля умела всё. Она засучила рукава, убрала и вычистила квартиру, выбросила копившийся годами хлам, перестирала и перегладила бельё, до блеска  отмыла посуду, холодильник, сварила обед из скудных холостяцких припасов. Вениамин неуклюже топтался рядом, пытаясь помочь. Гуле было приятно, но непривычно и неловко — она выросла с убеждением, что хозяйством должна заниматься женщина. Да и не нужна ей была никакая помощь. У неё в руках всё так и горело.

Через два дня, в понедельник, она вышла на улицу, купила газету с объявлениями, пришла домой и села к телефону. Вениамин заглянул и сказал, что первые три из отмеченных Гулей адресов находятся очень далеко, ехать долго и с пересадками, а вот до следующего, на Новослободской, от них ходит полуэкспресс. Полчаса — и ты на месте. Гулю затопила волна горячей благодарности. Какой Вениамин внимательный и заботливый! Если бы не он, поехала бы она через весь город в Бирюлёво или Новогиреево. А так позвонила, куда он подсказал, съездила и сразу устроилась. На следующий день вышла на работу.

Шила быстро, азартно. Получала почти наравне с Татьяной и Валей. С зарплаты покупала всё в дом: посуду, пылесос, ковёр, бельё. Запланировала крупные покупки: новый диван, люстру вместо лампочки Ильича, уголок на кухню, зимние сапоги Венечке.

Сама ходила в подростковом пальтишке с воротничком из искусственного меха, мёрзла, сопливилась. Купила в Детском мире шерстяное одеялко в бело-голубую клетку и утеплила спину и грудь. На рукава одеяла не хватило. Их утеплила рукавами старого Вениного свитера. Стало значительно теплее, главное, ветер уже так не продувал. А получившуюся безрукавку надевала на работе. Удобно — руки свободны, туловище в тепле. Она сидела у самого окна, а из него сквозило, и вообще, в цеху было прохладно.

Вениамин ощущал себя принцем из сказки. В его дворце было чисто, появлялись новые вещи, не переводилось чистое глаженое бельё в шкафу и вкусная еда в холодильнике. Его купали в ванне с душистой пеной, мыли голову хорошим шампунем, на свежих простынях ему навстречу вытягивалась в струнку тоненькая инопланетная девушка с лицом, как луна, и глазами, как молодой месяц. Она его обожала. Она о нём заботилась.

Но главное — она умела слушать. Он читал ей свои заунывные стихи, и она слушала его так, словно он был Мессия, сошедший со звёзд прямиком в бескудниковскую панельную однушку. Зарифмованные ритмичные строчки приводили её в восторженную эйфорию.

Так же, как он, она страстно мечтала, чтобы его печатали, чтобы он стал известен, знаменит. В ней не было ни капли тщеславия, она не рассчитывала греться в лучах его славы или проникнуть благодаря ему в мир поэтической элиты. Она просто хотела справедливости. Ведь он гений! Она знала, что Вениамин сможет быть счастлив, только если будет признан. И она, желая ему этого от всей души, создавала условия для творчества. Ничто не должно отвлекать гения от создания шедевров, которые рано или поздно будут оценены по достоинству. Она предложила ему уйти с работы. Он не долго сопротивлялся, уволился. Слава Богу, статью за тунеядство отменили, ссылка, как Бродскому, уже не грозит, а за Гулей он, как за каменной стеной. Конечно, неудобно, что она одна работает и обеспечивает их быт, но благодаря высвободившемуся времени он быстрее добьётся успеха, станет публиковаться и получать большие гонорары. И тогда уже он скажет, чтобы она уходила с работы. Он жаждал признания, славы, известности. Мечтал стать своим среди завсегдатаев ресторана ЦДЛ, членом союза писателей, проводить творческие встречи, читать свои стихи в Политехническом. И Гуля готова была расшибиться в лепёшку, чтобы помочь ему в этом.

- Ну, надо же, - удивлялись девочки в цеху, - тут всю жизнь в Москве живёшь, и ни одного знакомого поэта, хоть какого завалящего. А ты только приехала, с вокзала не успела выйти, и на тебе — поэт! Да ещё гениальный.
- Повезло тебе, Гулька! Такая жизнь интересная. Станешь женой известного поэта, вас будут везде приглашать. Может, даже по телевизору показывать!
- Ой, а я слышала, с творческими людьми тяжело жить. Они всегда в своих мыслях, всё бытовое их  раздражает. По дому не помогают.
- Что вы, девочки, Веня такой милый, всегда спрашивает: тебе помочь? А я говорю: нет-нет, я сама, сиди, работай! Не хватало ещё гению посуду мыть и на базар ходить!
- Ну, гений-то он только для тебя, - с усмешкой говорит Тамарка, - ты словами-то не разбрасывайся. Гений — явление редкое, уникальное. Пушкин, например. Его все знают, в школе проходят. Солнце русской поэзии. А твоего кто знает? Его даже не печатают.
- Настоящие таланты всегда зажимают, - повторяет Гуля слова Вениамина.
- Почему? - с интересом спрашивает Ленка Горошкина.
- Конкуренции боятся, - не очень уверенно объясняет Гуля.
- Не, я бы с таким не стала жить. То ли дело мой Никита — зарабатывает больше меня, по дому всю мужскую работу делает, мне помогает, сумки таскает, с ребёнком всё свободное время занимается. На гарнитур югославский отмечаться ездит. А стихи по телевизору послушать можно. Или в книжке почитать. Ни за что бы не стала нянькой при великовозрастном лодыре. Сел на твою шею и ножки свесил. Конечно, стишки кропать легче, чем работать.
- У каждого своё понятие о счастье, - говорит Ольга Николаевна, - не забывай, ведь в историю вошёл не только Пушкин, но и Арина Родионовна.
- А он тебе брак официальный предлагал? - спрашивает недавно вышедшая замуж Наташка. - Так, чтобы семья нормальная, с детьми?
- Нет, - спокойно говорит Гуля, - пока не предлагал. Да он и не думает о бытовом, приземлённом. Он весь в своём творчестве, у него мысли возвышенные, космические. И с детьми не хочу торопиться. Сначала ему надо реализоваться, состояться, стать известным, а потом уже можно будет о детях думать.
- Какая ты самоотверженная, Гуля, - задумчиво говорит Женя, - ставишь его интересы выше своих. А тебе самой не хочется семью, ребёнка? Молодость быстро проходит.
- Он моя семья и мой ребёнок, - просто говорит Гуля. - Позовёт замуж — пойду, захочет сына — попробую родить. А нет — буду так жить. Для него.
- Ага, а он станет знаменитым и выгонит тебя, не нужна больше будешь. Другую найдёт, своего круга. Зачем ему будет нужна швея? И забудет всё, что ты для него сделала.
- Он меня любит. - Тихо, но твёрдо говорит Гуля. - И я делаю что-то не для того, чтобы он помнил. А чтобы он был счастливый.
- Повезло гению, - говорит Тамарка, - такое золото на вокзале подобрать.


Звонит стоящий на полочке у стены телефон. В дверях появляется Рашид Исмаилович.
- Настя!.. Тебя!
В комнатах стоят два параллельных аппарата. Правило такое: девочки сами не подходят, трубку не снимают. Отвечают те, кто обитает в соседней, и зовут, кого надо. А уж разговаривают девочки  у себя.
- Алло! - торопливо говорит маленькая, невзрачная вышивальщица. - Это ты? Ну, как ты там? - и напряжённо вслушивается. Лицо её немного расслабляется и разглаживается. - Правильно. Очень хорошо. Картошки купил?  Да ты что? Молодец. Свари к моему приходу парочку, ладно? Очень хочется горяченькой, с маслом. Нет, я никуда заходить не буду, сразу домой. Жди меня, слышишь? Никуда не уходи!

С покрасневшими глазами и носом Настя возвращается к своему месту. Её муж, Генка — пьяница, нигде не работает, пропивает то, что она зарабатывает, вещи из дома, выгоняет её на улицу, бьёт. Настя отдаёт свои деньги Тамарке на хранение, берёт понемножку, на необходимые расходы. Тамарка несколько раз предлагала пойти с ней, разобраться с этим выпивохой, но Насте его жалко. Он, когда не сильно пьян, вон какой хороший — пол подмёл, в магазин сходил. Мог бы на оставшуюся в доме мелочь пива взять, а он пакет картошки купил. И сварит для неё, будет ждать с ужином. Всё, как у людей.

На следующий день она приходит с плохо замазанным синяком под глазом, в этой же одежде, без обеда. Генка  поставил картошку на плиту и наклюкался с каким-то приятелем, который принёс выпивку, заснул, сжёг кастрюлю. Пришедшую с работы Настю побил за проявленное неуважение и неблагодарность и выгнал. Она ночевала у одинокой старушки-соседки. Они с ней перед сном тоже выпили за тяжкую свою бабью долю. Настя, как и Генка, из пьющей семьи. Но она как-то держится, работает. Хотя тоже выпивает, и вид у неё помятый.
- Бросила бы ты его, подруга, - говорит Тамарка, - прибьёт он тебя когда-нибудь по пьяни.
- Жалко, - шмыгает распухшим носом Настя, - пропадёт он без меня совсем.
- Да и чёрт бы с ним! Тебе главное — самой не пропасть.
- Я вот всё думаю ребёночка завести, - говорит Настя, - да не получается. Может, за ум бы взялся. Всё-таки забота, ответственность...
- Какой с ним ребёнок? - возмущается Тамарка, - с ума сошла? Он же пропитой насквозь. Да и ты, уж прости, не намного лучше. Гони его в шею и сама с этим делом завязывай.
- Правда, Настя, - поддерживает Тамарку Наташка, - ну что у вас за жизнь? Выгони ты его, разведись. Квартира твоя. Без него тебе не придётся горе заливать или с ним за компанию пить. Собой займёшься, здоровьем. А там, глядишь, хорошего мужика встретишь, непьющего, будет у тебя нормальная семья.
- Не будет. - Мрачно говорит Настя. - Я не умею жить с непьющими. У меня и родители всю жизнь пили, и бабка с дедом. Я и сама выпить люблю. Мне с детства давали — и пива, и кагорчику, и коньяку в чай.
- Зачем? - ужасаются девочки.
- Чтобы спала крепче и не мешала, от простуды, просто для смеха, - пожимает плечами Настя. - У нас, считай, династия, бабка говорила, её отец тоже зашибал сильно.
- Ну вот, сама подумай, какие тут дети? Кто может родиться в пятом поколении алкоголиков?
- Мы не алкоголики! - оскорбляется Настя. - Все выпивают. Скажете, у вас в семьях не пьют? Хоть в новый год? Прямо все трезвенники! А ребёночка я хочу. Он Генку от выпивки отвлечёт.
- Что-то ты своих не отвлекла. Наоборот, они и тебя с детства споили.
- Насть, подумай, куда вам ребёнок? Генка не работает, ты в декрет уйдёшь, жить на что станете? Он и так тебя колотит, а тут ещё ребёнок кричит, плачет, внимания требует, это и трезвого раздражает, а пьяного и подавно. Будешь с младенцем на руках по соседям прятаться?
- Хорошо вам говорить! - вспыхивает Настя, - у самих-то, вон, почти у всех дети, а мне, значит, нельзя. И вообще, не ваше дело. Захочу — и рожу! Он меня любить будет.
- Надо, чтобы ты его любила, - вздыхает Ольга Николаевна.
- И я его буду любить!
- Ты его уже не любишь.

Настя рывком берёт с широкой полки за Тамаркиной спиной кипу готовых рубашек, несёт к своему столу. Лицо у неё серое, мелкие светлые глазки широко расставлены, лоб низкий, подбородок скошенный, носик маленький, вздёрнутый. Не красавица. Руки мелко подрагивают. Все знают, что в таком состоянии вышитая ею куколка с лукошком выходит кривая, и Артур, который сам придумал этот знак, забракует и велит переделывать. Ольга Николаевна включает чайник, насыпает в кружку две полные ложки растворимого кофе,  сахар, давит толстый кружок лимона. Переглядывается с Тамаркой. Та стучит кулаком в стену. Через минуту появляется Женя. Она прячет под кофтой плоскую бутылочку коньяка из мужских запасов. Молча добавляет коньяк в кружку с горячим кофе, стоя спиной ко всем, и неслышно удаляется. Ольга Николаевна размешивает ароматный напиток и несёт Насте.
- Выпей кофейку горячего, а то что-то ты бледненькая.
- Спасибо.
Уже забывшая неприятный разговор Настя с благодарностью берёт двумя руками кружку и, дуя, щурясь от пара, жадно и с удовольствием пьёт. Щёки её розовеют, руки перестают дрожать. Она отставляет пустую кружку и садится за работу.

Девочки давно заметили: Настя моментально забывает все неприятности. Может, потому и живёт с Генкой. Забыла оскорбление, обиду, побои — и вроде как их и не было. Можно жить дальше. Видимо, такое свойство её проспиртованной психики служит защитной реакцией от жизненных невзгод. Тамарка объясняет это просто:
- Память, как у рыбки.

В цех заходит Сева, кладёт на кресло рядом с Тамаркой кучу сшитых рубашек. Она привычно берёт одну, подкладывает планочку под лапку, но не включает машину, а берёт вторую, третью, раскидывает на столе, внимательно рассматривает.
- Что за…? Девки, вы только гляньте! Сев! Сева!..
- Чего кричишь?
- Ты это видел?
К ним подходят швеи, смотрят и в ярком свете мощных ламп на потолке замечают, что детали изделий имеют разный оттенок. Все рубашки чёрные, но у этих спинка, полочки, воротник, манжеты, карман отливают то синевой, то серым, то блестящим, то матовым, то вообще в зелень.
- Это кто же так нашил? - спрашивает Тамарка.
- Шурушкина! - с досадой хлопает себя по лбу Сева. - Привезла утром. Я и не проверил, знаю, у неё всегда всё в порядке. Пересчитал только по воротникам, и всё. И не заметил ничего.

В кооперативе работают несколько надомниц, в том числе эта самая Шурушкина. Приезжают, берут крой, нитки, потом привозят готовые изделия и получают деньги. В последнее время чёрный ситец, действительно, был некачественно прокрашенный, выцветший. Девочки в цеху сшивают детали именно одной рубашки, следя за их очерёдностью, а Шурушкина напутала.
- Пятьдесят штук, - сокрушается Сева, - и все пёстрые, аж в глазах рябит. Сейчас позвоню ей, пусть приезжает, забирает и переделывает.
- Тут работы… - качает головой Ольга Николаевна, - пороть, подбирать, заново шить. Не позавидуешь.
- Внимательней надо быть, - говорит безжалостная Тамарка.

- Сева, - напоминает Валя, - у нас крой кончается. Мы примерно через час с Татьяной закончим, и всё. Что там у нас дальше?
- Ой, девчата, - спешит обрадовать швей мастер, - скоро отдохнёте от этой черноты. Такой ситчик привезли, загляденье: жёлтый, розовый, красный — это однотонный, и окрас хороший, сочный. А ещё газетная расцветка — закачаешься! На английском. Самый писк. Нашьём батников — мигом улетят. Как раз их сейчас крою. А цветные готовы уже. Валь, закончите, я как раз принесу.
- Сева, а можно посмотреть? - не терпится девчонкам, и он кивком головы разрешает.

Несколько человек идут в соседнюю комнату. Там на широких подоконниках и столах лежат ровные стопки яркого кроя, радующего глаз, на раскройном столе, прижатая струбцинами, разложена модная «газетная» ткань, пахнущая краской, из которой электроножом уже вырезаны рукава и полочки.
- Ой, девочки, красота какая!

Отдельно закройщика в кооперативе нет. Кроит Сева при помощи кого-нибудь, кто свободен. Обычно расстилать и придерживать ткань помогает кто-то из мужчин. Сейчас это Рашид Исмаилович.
- Лена, - говорит он своей любимице, сдобной кудрявой хохотушке, имеющей мужа и двоих детей, - сделаешь мне такой газетный мужской рубашка для сына? Я отблагодарю, ты знаешь.
Лена частенько выполняет подобные просьбы. И некоторые другие, с шитьём не связанные.
- Конечно, Рашид Исмаилович, сделаю в лучшем виде.

Сева опускает в свободное кресло ворох злополучных рубах и идёт к телефону, удручённо качая головой:
- Ну, Шурушкина, нашурушила!

Яркие цветные рубахи с вышитой девочкой и батники из «газетной» ткани разлетаются на ура. Магазинчики и ларьки, куда они поставляются, просят ещё, и побольше. Девочки азартно строчат, некоторые остаются после работы на час-два. Сусанка не успевает упаковывать. Она неловкая, медлительная, всё время отвлекается. На неё уже покрикивает не только Тамарка на правах неформального лидера, но и родной брат, Артур. Сусанка пыхтит, торопится, оправдывается:
- Очень много работы, не присесть, руки устают. А вообще, знаете, как я быстро могу всё делать? Вот дома с мамой абрикосы перебирала, черешню, так она меня хвалила, говорила: молодец, дочка! Я за тобой и не угонюсь.
- Вспомнила бабка, как девкой была, - с досадой ворчит Татьяна, сдвигая с края стола беспорядочно загромождающую его продукцию, чтобы проутюжить отшитые и вывернутые воротники. - Руками-то шевели, приткнуться некуда!
- Помню, я ещё молодушкой была,
не курила, не гуляла, не пила… - заливисто выдаёт Тамарка, и все смеются.

И Сусанка угодливо смеётся вместе со всеми. У столу подходит Гуля, тоже со стопкой воротников. Утюгов два, но места на столе нет совсем. Сусанка топчется, растерянно глядя на кучу сваленных изделий, рассыпавшихся пакетов, размотавшегося шпагата, и не знает, за что хвататься. Гуля кладёт свои воротники на подоконник и начинает ей помогать. Стол-то нужен, хоть краешек. Она быстро сортирует одно к одному, расправляет, разглаживая смуглыми сухими ладошками, откладывает в сторону мятое, то, что нужно проутюжить, ловко укладывает: батники в хрусткие целлофановые пакеты, остальное в стопки по десять штук, перевязывает шпагатом. Через пятнадцать минут половина стола освобождена, на утюги уже очередь: у всех подоспели воротники и манжеты.

Сусанка, ободрённая поддержкой, подражая Гуле, складывает, упаковывает и в благодарность за помощь и внимание рассказывает, как хорошо у них дома: горы, воздух, тепло, фрукты, виноград, на огороде всё так и прёт: какая вырастает картошка, морковка, помидоры, зелень! Мамочка делает острую капусту со свёклой — объедение! И аджику, и ещё множество всяких солений. С шашлыком или с молодой картошечкой — мммм!…
- Принесла бы попробовать, - поддразнивает Тамарка, - присылает, небось, мамка-то? А то одни слова.

- А мне Веня говорит: вы, казахи, ленивые, у вас такая территория, а вы даже картошку не выращиваете. - Грустно говорит Гуля. - А у нас степь, там такой ветер, с земли сдирает всё. Никакая картошка не удержится. А у вас, конечно…
И, вспоминая, уже с улыбкой рассказывает:
- У нас в советское время снабжение хорошее было, даже московскую колбасу и конфеты привозили. Потому что много русских работало. А потом они уехали, пусто стало. Только очереди кругом, стоят, ждут — вдруг чего давать будут? У нас рядом с домом магазин небольшой, бабушка моя, бывало, купит дыню или арбуз, или капусту, картошку, ей помогут положить в мешок, и она идёт, а его по земле за собой везёт. Она у меня маленькая, сухонькая, руки слабые. А у подъезда кто-нибудь ей поможет в квартиру занести. Я-то целый день то на учёбе, то на работе. Говорю, не таскай, я в выходные всё куплю. Но её же не удержишь. Я в ваши магазины хожу, смотрю, тоже плохо с продуктами. Говорят, сейчас везде так. Но у вас по-другому. В очереди все стоят. А у нас, знаете, как? Вот стоит к прилавку очередь, в основном, женщины, старухи. Продавщица отпускает товар. Вдруг заходит русский. Его молча пропускают. Он берёт, уходит. Ваши, когда только приезжают, сначала стесняются, тоже в очередь встают, потом привыкают. Дальше отпускает. Заходит местный мужчина. Он тоже без очереди. Ни на кого не смотрит. Проходит прямо к прилавку, покупает, уходит. Молча. Ваши «спасибо» говорят, наши нет. Очередь стоит тихо, ждёт. Вот так, будет перед тобой три покупателя, а тут то мужики, то русские пойдут — и час простоишь. У нас женщину за человека не считают. Она везде последняя. Уж на что мою бабушку уважают — учитель! - или соседку, она врач, а они так же стоят вместе со всеми, и перед их носом проходят без очереди те, кого они вылечили, чьих детей учили.
- Ужас! - возмущаются девочки. - Хотя, у нас тоже алкаши норовят бутылку через головы взять. Им стоять невтерпёж, горит у них.
- Попробовали бы передо мной без очереди влезть, - говорит Тамарка, - живо бы узнали, где чьё место!

- Наташ, ты что? - спрашивает Лена, заметив, что та встала из-за машинки и озабоченно что-то рассматривает, перебирает.
- Чего-то я не пойму, - говорит Наташка, - у батников все детали ровно сходились, а теперь у кокетки расхождение в сантиметр, и полочка одна тоже. Подрезать, что ли?
- Ну, если вымерять и обрезать, сколько времени потеряешь, - говорит Лена, - так бывает. Когда толсто настелют, нижние слои ткани во время резки «плывут». А Сева сейчас кроит помногу. Ты вот так, смотри: верхнюю ткань потягивай, а нижнюю припосаживай, поняла? А потом утюжком пройдёшься, и всё будет как надо.
- Портной гадит, а утюг гладит, - элегически комментирует Тамарка.

Заходят Хачик и Артур.
- Девочки, сегодня поторговать надо. Кто пойдёт?
Вызываются две Лены — фаворитка Рашида Исмаиловича и Горошкина.
- Через полчасика. Сейчас всё приготовим.
- Хорошо.

Примерно раз в неделю устраивается «выездная торговля» - у входа в метро, под крышей у боковой колонны ставится раскладной столик, рядом металлическая стойка с крючками, на которые цепляются вешалки с образцами, из большого клетчатого баула вынимается и раскладывается упакованный товар. Время выбирается самый час пик — с пяти часов вечера. Народ едет с работы, а тут зазывно полощутся на ветру яркие, модные, а главное, дефицитные одёжки. За два часа обычно продаётся полный баул.

К распродаже отношение неоднозначное. Некоторые, например, Ольга Николаевна, Катя, Гуля, Наташка, торговать категорически отказались с самого начала. Они не умеют, им стыдно. Тамарка и Настя и пошли бы, но у них всегда полно работы, а заменить их некем. Татьяна и Валя не хотят тратить рабочее время — они лучше в цеху нашьют побольше! - и задерживаться не могут: дома ждут мужья, дети. А некоторые, в том числе две Лены, ходят с удовольствием.

Независимо от отношения, к распродаже готовятся все. Кто-то в свободное время из остатков кроя, лоскутов, а также используя найденное на складе, куда их пускает Сева, шьют кто что: детские трусишки, сарафанчики, юбочки, шортики, фартучки — всё красивое, с оборочками, кармашками. Обнаружили оставшийся от прежних обитателей особнячка большой мешок с обрезками синтепона, нашили подушек-думочек в лоскутных наволочках. Помимо этого, приносят заранее сшитые дома вещи или купленные, но не подошедшие, в том числе даже обувь. Всё это вытаскивается из укромных мест и подсовывается в баул. Начальство знает, но внимания не обращает. Времена тяжёлые, всем надо как-то зарабатывать.

Ни о каких накладных, «принял-сдал» и речи нет. Вместе пересчитывают количество товара, записывают на бумажке. Цена та же, что и в ларьках: рубашки по двадцать пять рублей, батники и  женские халаты по тридцать, мужские семейные трусы - десять. Девочки на этом же листочке приписывают своё добро и желательную цену.
Лена надевает под куртку поясную сумочку, и в сопровождении братьев, которые несут столик, стойку и баул, они пересекают оживлённую Новослободскую улицу.
- Если кто будет спрашивать, - наставляет Артур, - говорите: «Каспий», Рашид Исмаилович, они все знают. А кто не знает, пусть приходят, объясним. Торгуйте спокойно.

Они устраивают девочкам рабочее место и уходят. Встречают часто прогуливающегося рядом милиционера, здороваются с ним за руку, разговаривают. У столика уже стоит очередь.

Торговля идёт бойко. Девочки сразу прибавляют к каждой цене пятёрку, и всё катится как по маслу. Официальная выручка — в поясную сумочку, всё остальное — в большую косметичку.

Рубашки и батники одного размера — сорок четыре-сорок шесть. Детская одежда— примерно на два-три-четыре года. Покупательницы выбирают «на глаз». Девочки разрешают примерять образец, висящий на вешалке. Охотно идут навстречу, когда просят примерить на себя:
- Ой, у меня дочка/сноха/сестра/мама такая же, как вы, накиньте, если вам хорошо, я возьму!

«Левый» товар, всякая разноцветная мелочёвка, раскупается в первую очередь. Ещё бы, индпошив, такого в магазинах не найдёшь.
- А ещё есть? Я бы трусиков для девочки ещё взяла. Такие красивые! Их не только как бельё, в них можно летом на даче бегать, да и в Москве в парке, когда жара.
- Ой, а фартучки какие! Нам парочку, в садик. Ни у кого таких нет!
- А подушечки! Мне как раз такая маленькая нужна. А наволочек отдельно для них нет? На сменку?
- Девочки, посчитайте: батник, рубашка, халат. А трусов мужских большого размера нет? На пожилого человека, размер пятьдесят шесть-пятьдесят восемь, желательно сатиновых, а? Нигде нету.
- А вы здесь как часто торгуете? Я бы ещё батничек взяла и халат, да денег с собой мало.

Обе Лены только успевают поворачиваться. Отвечают, примеряют, подают, принимают деньги, отсчитывают сдачу, обещают в следующий раз привезти и большие «семейники», и наволочки, и побольше детских трусиков с оборочками.
- Вы в следующую пятницу загляните, сможете?
- Конечно! Я ж с работы езжу.
- Ну, вот, мы всегда на этом месте, в это время.
- Спасибо, девочки!

Баул опустел, разобрали всё, даже образцы, потрёпанные ветром и примерками. Лены складывают столик, забирают стойку, пустой баул и безо всякого сопровождения идут с выручкой в свой особнячок. Там их ждут те, кто отдал на реализацию свои вещи. А чтобы не терять времени даром, строчат следующие. Остальные ушли по домам. В соседнем помещении мужчины пьют кофе и играют в нарды.
- Ну, как? Всё порядке? Никто не приставал?
- Нет. Всё в порядке.

Девочек, торгующих возле метро без разрешения непонятно каким товаром за наличные, без чеков и накладных, ни разу никто не побеспокоил. Видимо, у Рашида Исмаиловича, Артура и Хачика, действительно, было там всё схвачено. Мутное время. Свободная торговля, дикий капитализм.

Старшая Лена идёт к мужчинам сдавать выручку. Рашид Исмаилович небрежно пересчитывает деньги и подвигает к ней кучку мятых бумажек — десять процентов с реализации на двоих.  Лена прячет деньги в карман, а он обнимает её за талию и что-то воркует на ушко. Она прыскает, кивает головой и, вывернувшись из его рук, уходит в цех. Отдаёт Ленке Горошкиной её долю. Ленка как раз рассчитывается с девочками, сверяясь со списком.
- К следующему разу надо ещё детских трусиков, девчачьих, наволочек на думки и трусов семейных сатиновых большого размера.
- Не первый раз, кстати, спрашивают.
- Сбацаем! - с энтузиазмом обещают девочки и торопятся домой.

Наступает ноябрь, холод, снег с дождём, слякоть. В цеху работают в полную мощь два обогревателя, и всё равно холодно. Особнячок совсем ветхий. Ленка Горошкина приходит в красивой вязаной кофте — из хорошей белой шерсти, толстой, тёплой, украшенной синими и красными объёмными цветами и выпуклыми шишечками. Она связала её ещё в прошлом году, но все до сих пор восхищаются. Ленка мастерица на все руки — и шить, и вязать, и вышивать, и что хошь. И всё быстро, легко, азартно. И очень качественно.

Ленка худая, энергичная, вся, как натянутая струна. Лицо узкое, с острыми чертами, серые пронзительные глаза с крохотными зрачками близко посажены, высоко на затылке задорно раскачивается русый «хвост».

За обедом речь заходит о жилье. Многие ещё с советских времён стоят на очереди, но она теперь не движется, строительство заморозили и говорят, что квартиры больше давать не будут.
- Моим родителям лет шесть назад завод обещал квартиру, как старшая сестра замуж вышла, - говорит Наташка, - а теперь и завод закрыли, спрашивать не с кого, и я замуж вышла. Живём все у нас в двухкомнатной. И как теперь?
- Как же вы размещаетесь? - спрашивает Ольга Николаевна.
- Родители в маленькой, а мы, молодёжь, в большой. Шторой комнату перегородили. У нас меньшая часть, без окна. Потому что у сестры уже ребёнок. Думали, потерпим немножко и разъедемся, а теперь что?
- И мы стоим. Но нам прямо сказали: не ждите. Бесплатного жилья больше не будет.
- А нам говорят: что вы всё ходите? Подойдёт очередь, сами вас вызовем. А как не ходить? Мы были четыреста пятьдесят восьмые, а недавно мама с отцом пошли, а мы уже, оказывается, пятьсот семидесятые. Это как? И никто ничего не объясняет. Говорят, всё правильно.

- Да, девочки, - довольно говорит Ленка, - у меня всех раньше получилось с квартирой. Родители Никиты ждали много лет, и тоже их то назад отодвигали, то чего-то пересматривали, в общем, тянули. Мы поженились, у них жили. Тесно, там бабушка ещё. Сашка родилась. Они ходят, спрашивают — тишина. Ну, думаю, нет, сама пойду. Взяла своего за руку - и в жилотдел. Это что, говорю, у вас афганец, раненый, кровь проливавший за интернациональный долг, причём, заметьте: добровольно пошёл! - ютится на десяти метрах с женой и ребёнком? Они на очереди больше двадцати лет стоят! А он после контузии по ночам кричит, дёргается. Ему условия нужны, а не в одной комнате с грудным ребёнком, они оба не спят. И на стол им медаль и справки из госпиталя. Мой рыпнулся меня одёрнуть, а я ему: молчи! Сядь и сиди. Мы отсюда никуда не уйдём, пока ордер не дадут! И села рядом с ним. Этот, в кабинете, документы посмотрел, начал звонить куда-то, потом убежал, вернулся. Идите, говорит, домой, решим ваш вопрос. Ладно, говорю, время пошло. А то ведь я и в газету напишу, и в ЦК партии, она тогда ещё не распалась. Ну, вот, через неделю мы ордер получили. Двухкомнатная квартира в новом доме, красота! У Сашки своя комната. С мебелью, правда, плохо. До сих пор не всё купили. Но в очереди на гарнитур стоим, кухня есть, Сашке кушетка, нам диван. В прошлом году табуретки на кухню купили — деревянные, тёмные, как дуб морёный, массивные, лаком покрыты. В сиденье сердечко вырезано.
- Зачем?
- Не знаю, наверное, чтобы брать удобно было, они тяжёлые. Дизайн такой. У меня в квартире чистота, ни пылинки. Я пол вечером на кухне вымою, ножки у табуреток, у стола тряпочкой протру, форточку приоткрою. Свежо, чистенько! Сама в душ схожу, вернусь, а Никита уже Сашку уложил. Красота!

Звонит телефон. Заглядывает Хачик.
- Лена!.. Горошка! Тебя.
Ленка бежит к телефону. Возвращается довольная.
- Кит сегодня пораньше освободится, Сашку сразу после тихого часа заберёт. А в буфете у себя печёнки взял два кило и сгущёнки пять банок. Из половины печёнки оладий накручу, их и Сашка ест, а другую половину заморожу. И блинов напеку, со сгущёночкой. Завтра принесу.
- А зачем так рано забирать? - спрашивает кто-то, - пусть ребёнок бы полдник в садике поел, поиграл с ребятами. До семи же садик работает.
- Мы никогда допоздна не оставляем. Кит раньше меня заканчивает и сразу за ней. Говорит: чего это моя Сашка будет в саду сидеть? Заберёт её, покормит, и пойдут гулять. Ой, а знаете, как она у нас гуляет? Вот так, чтобы мы на лавочке сидели, а она в песочнице копалась — это никогда. Только ходить. Они с ней уж пол-Москвы обошли. Идут, разговаривают, всё рассматривают. Увидят качели, карусели — покатаются и дальше пошли. Не любит на одном месте. В магазин зайдут, купят, чего я просила, и идут к метро меня встречать.

- Вот с каким мужем надо детей заводить, - говорит Насте Тамарка, - чуешь разницу?
Та поджимает губы и отворачивается.
- Он же у тебя не пьёт? - добивая Настю, спрашивает Тамарка, и Ленка, не видя подвоха, честно отвечает:
- Нет. Он и раньше не пил, а теперь, после контузии, вообще нельзя. Он и курил только в Афгане, а сейчас нет.
- Мой Коля тоже не курит и не пьёт, и по дому всё делает, - торопится похвалиться Наташка, ещё не привыкшая к своему замужнему положению, - а недавно младшего лейтенанта получил.
Её муж, как и муж сестры, служит в милиции.
- Есть хорошие мужики, слава Богу, - говорит Ольга Николаевна, - и у Лены муж заботливый, и у Кати, и у Вали с Танюшей, и мой Василий Палыч тоже, дай Бог им всем здоровья!

Настя бьётся лбом о сложенные на столе руки и бурно рыдает. Ленка Горошкина от неожиданности капает кетчупом себе на белую кофту. Видимо, кофту девочкам жалко больше, чем Настю, потому что все начинают ахать и предлагать свои способы, как спасти белую шерсть от томатного пятна. А Настю как спасёшь, если она сама спасаться не хочет?
- На салфетку, вытри каплю, а дома застираешь.
- Ножом лучше снять, салфеткой только размажешь.
- К центру, к центру!
Ленка ловко снимает густую каплю чайной ложкой. Остаётся красное пятно рядом с петлёй и пуговицей.
- Ты его дома горячей водой с порошочком!
- Да ты что? Ни в коем случае! Только прохладненькой!
- Может, на него соли насыпать? - неожиданно присоединяется к отряду спасателей переставшая рыдать в одиночестве Настя.
- Да мне проще распустить и заново связать, - с досадой говорит Ленка.
Все затихают и с уважением смотрят на неё. Молодец наша Горошка — ей ничего не стоит распустить большую сложную вещь и связать заново, даже ещё и лучше!

- Лен, а ты с мужем своим где познакомилась? - спрашивает Наташка, которой в силу малого супружеского стажа интересно, что предшествовало браку у других.
- В одной школе учились. - Коротко отвечает Ленка.
- Понятно. Первая любовь, и всё такое… Из армии ждала, да?
- Примерно, - не вдаётся в подробности Горошка.


На самом деле это когда ещё всё закрутилось — Ленке пятнадцати не исполнилось. Она возвращалась из школы, шла мимо спортивной площадки, где старшие мальчишки лениво играли в баскетбол. И вдруг прямо на неё полетел криво пущенный кем-то мяч. Ловкая, с отличной реакцией Ленка поймала его, уронив на землю портфель, и с силой послала обратно. В это время один из играющих, присевший на корточки к ней спиной, чтобы завязать шнурок, стал выпрямляться, и брошенный наугад тяжёлый пупырчатый мяч крепко ударил его по заду. Парень от неожиданности дёрнулся, не удержал равновесия и упал на четвереньки. Его приятели захохотали, один показал Ленке большой палец, она подхватила свой портфель и пошла себе дальше.

Опозоренный перед пацанами мелкой соплюхой с двумя смешными хвостиками в ярости рванулся к краю площадки, и в это время она зачем-то обернулась. Увидела перекошенное злобой лицо, показала язык и свернула на тропинку, ведущую во двор. Там она уже была в безопасности — дети, взрослые, бабки на лавочках.
- Ну, погоди у меня! - процедил сквозь зубы высокий парень, сплюнул и с наигранной бодростью обернулся к своим товарищам:
- Чего встали? Давай пас! - и презрительно пробормотал: - Ходят тут всякие.
- Это Ленка Горошка, - сказал кто-то, - её мать на нашем участке медсестрой работает. Бабке нашей уколы ставила на дому. Говорят, оторва девка.

Так Ленка нажила себе врага. Смурной хулиганистый парень, учившийся в десятом, отравлял ей жизнь, пока уже после техникума его не призвали в армию. Ленка не оставалась в долгу. Между ними росла и крепла настоящая вендетта не на жизнь, а насмерть.

Он, проходя по школьному двору, неожиданно резко сбил ногой вниз резиночку, когда прыгала Ленка, и она упала, ободрав коленки и локоть.
Через несколько дней он не нашёл в рекреации своей сумки на длинном ремне, которую носил через плечо. Прозвенел звонок, он, разгорячённый игрой во всадников, подлетел к стене, где её бросил, а там пусто. Как назло, в этот день сдавали сочинение, заданное на дом, и он его написал, а русичка не поверила и влепила пару. Сумку потом обнаружили работницы столовой в бачке с пищевыми отходами - мокрую, вонючую, облепленную луковой шелухой и скисшими макаронами.

Он обстрелял её снежками, отбив от подружек, норовя попасть по шее, за воротник.
Столкнул в парке с ледяной высокой горки, когда она съезжала на ногах.
Не пустил в школу без сменки, когда дежурил на входных дверях, хотя погода стояла тёплая и сухая.
Толкнул в столовой, когда она несла стакан с вишнёвым киселём.
Написал от её имени записку с признанием в любви самому противному мальчишке в их классе и попросил на переменке другого её одноклассника передать. Содержание записки моментально стало известно всем.

Ленка, будучи младше и слабее, мстила изощрённо и с упоением.
Склеила в раздевалке его перчатки, ладошка к ладошке.
Утащила из учительской его тетрадь с контрольной работой, удачно воспользовавшись тем, что её послали за журналом и там никого не было, а стопка тетрадей десятого «Б» лежала на открытой полке. Он замучился тогда доказывать, что контрольную сдал, и еле упросил, чтобы разрешили переписать. Хорошо, одноклассники подтвердили, что видели, как он сдавал.
Подговорила двоюродного брата, на год старше, большого выдумщика и шкодника, позвонить ему домой и сказать родителям, что их сын украл скелет из кабинета биологии и сейчас находится  в милиции.
Сказала подружке по  секрету, что девчонка, которая, по слухам, ему нравится, встречается с парнем из другой школы и что их видели, когда они целовались. Подружка немедленно рассказала своей сестре, а та своей подруге, которая училась с Никитой в одном классе. Кит ходил злой, поругался с этой девочкой и несколько дней следил за ней, угрожая набить морду «этому гаду».
Незаметно вытащила из двери кабинета его класса случайно оставленный там ключ и положила в карман его куртки в раздевалке. Ключа хватились, долго искали, после уроков он стал одеваться, дёрнул из кармана уже другие перчатки, ключ выпал и звякнул о плиточный пол. Как на него уставились ребята! В их глазах он был дураком — смысл? - в глазах учителя и завуча — почти преступником.

Когда он поступил в техникум, возможностей делать ему пакости стало меньше. А он заходил иногда в школу — к приятелям, к учителям. И каждый раз у Ленки случалась какая-нибудь неприятность.

Она подговаривала знакомых девчонок набрать номер, не говоря, чей, и сказать, что он ей очень нравится, она влюбилась с первого взгляда и приглашает на свидание. И, прячась и хихикая, смотрела, как он стоит на морозе или под дождём и ждёт таинственную незнакомку. Эта уловка сработала два раза. На третий он посоветовал звонившей идти играть в куклы и бросил трубку.
Купила в только что появившихся магазинах приколов взрывающиеся шарики — спрятала ему под коврик - и пластмассового паука, как живого — приклеила на дверь около замочной скважины. Но и то, и другое напугало его маму.
Однажды случайно увидела его в кинотеатре. Он был с красивой девушкой. В душе у Ленки моментально вскипела злость. Она пряталась от них в толпе, потом шла позади в сумрачный зал и ухитрилась приклеить на длинные распущенные волосы этой фифы хорошо разжёванную жвачку. И спокойно уселась на своё место согласно купленному билету — далеко от них.

Через какое-то время он позвонил ей и велел прекратить.
- Что именно? - невинно поинтересовалась Ленка.
- Сама знаешь! - рявкнул он.
- Кто там, Лена? - послышался голос мамы.
- Псих какой-то, - ответила Ленка, - номером ошибся.

Она продолжала изобретать новые пакости, но это становилось всё труднее. А он перестал отвечать. Ленка даже забеспокоилась. А потом несколько раз увидела его уже с другой девушкой. Бабник! Она почувствовала себя уязвлённой. Он, значит, меняет девиц, как перчатки, а она всё одна, как никому не нужная. Она уже заканчивала десятый класс, и у неё действительно не было парня. На помощь пришёл весёлый кузен. Он жил неподалёку, Кит его не знал, и они стали ходить с Ленкой в обнимку, как влюблённые - в парк, в кино, стараясь попасть ненавистному недругу на глаза. И попадали. Никита наливался злобой, когда их видел. А потом одна подружка по простоте душевной сболтнула кому не надо, что это её брат. Информация по цепочке дошла до Кита, и теперь при встрече он не смотрел свирепо, а ухмылялся. Разыгрывать влюблённых больше не было смысла. А болтливую подружку Ленка чуть не убила.

Кит закончил техникум и получил повестку в армию. Ленка через сестру другой подружки узнала, в какой день проводы. Она не собиралась идти, вот ещё! Её и не звали, с чего бы это? Но, возвращаясь из училища, машинально завернула в его двор и села на пустую карусель. Просто отдохнуть. Вечер был тихий, тёплый. И почему-то совсем не хотелось идти домой. Из подъезда вывалилась шумная толпа — с песнями, гитарами, бутылкой вина. Карусель вдруг сильно дёрнулась, мощно крутанулась, и рядом с задумчивой Ленкой плюхнулся на узкую лавочку возбуждённый призывник. Она испуганно смотрела, прижатая его разгорячённым телом к железному поручню. Он обхватил её одной рукой и спросил, близко глядя в глаза:
- Ну, что? Ждать-то меня будешь?
И неожиданно поцеловал в губы. Ленку словно кипятком ошпарило. Она выпрямилась, резко стряхнула его руку.
- Не буду.
- Жди. - Серьёзно сказал он и спрыгнул с карусели.

Ленка закончила швейное училище, работала на фабрике. У неё всегда было полно подружек, приятелей, знакомых. Вечера частенько проводила с компаниями - в кино, на дискотеках, в клубах, на вечеринках. И её провожали домой парни, просили телефон, иногда приглашали на свидание. Ленка ходила. Но дальше первого-второго дело не шло. Всё ей что-то было не так. Она сама не могла объяснить, что.
Родители её не удерживали, знали: девчонка умная, бойкая, в случае чего за себя постоит. Совершеннолетняя, учёбу закончила, профессию получила, работает, себя обеспечивает, ещё и родителям даёт на хозяйство.
- Погуляй, дочка, пока молодая, - говорила мать, - замуж выйдешь, дети пойдут, забота, ответственность. Не до танцулек будет. А пока свободная, можно.

Про своего заклятого врага, который доставил ей в своё время столько неприятностей, она почти не вспоминала и уж точно не скучала. Но через два года её неудержимо потянуло в его двор, где он тогда поцеловал её и велел ждать. И она, возвращаясь вечером, садилась на ту карусель и тихонько кружилась, ни о чём таком не думая, и на лице её блуждала  рассеянная улыбка. Но время шло, а никто не разгонял рывком карусель и не плюхался рядом, близко заглядывая в глаза. Она небрежно и осторожно поинтересовалась кое у кого на этот счёт и узнала, что Кит остался на сверхсрочную, служит в Афганистане.
Ей стало страшно. За него — ведь там война, и она знала, что в их доме один парень уже вернулся «в цинковом  гробу». И почему-то за себя — если попросился в горячую точку, добровольно задержался, не торопится в Москву, значит, ему всё равно, что она вечерами сидит на их карусели, глядя на его подъезд?
Ленка была не робкого десятка, она старалась побороть свои страхи и злилась, и отшивала ни в чём не повинных хороших парней. Мама даже стала беспокоиться. Подружки одна за другой выходили замуж, у некоторых был уже ребёнок, а Ленка всё одна.

Потом она как-то смирилась с тем, что его нет, и впала в элегическую отрешённость, совершенно ей не свойственную. Она ещё заглядывала иногда в его двор, медленно проходила насквозь, скользнув взглядом по дверям его подъезда, и шла дальше, ощущая ностальгическую грусть.

И в один сухой и солнечный октябрьский день ещё издалека увидела на карусели сгорбленную мужскую фигуру. У неё что-то оборвалось в груди и ноги стали ватными. Загребая мысками сапожек шуршащие жёлтые листья, она добрела до карусели, с трудом влезла, ухватившись за поручень, и тихо села рядом, глядя вниз. Кит обхватил её одной рукой и привалил к себе. Так они сидели долго-долго, ничего не говоря и даже не глядя друг на друга.

Прибегали какие-то мальчишки, с хохотом и гиканьем играли на карусели в салки, потом так же шумно понеслись дальше. Подошли девочки-школьницы, деликатно покрутились, пошушукались и тихо ушли. Толстая бабушка привела маленькую внучку, посадила на лавочку и, придерживая за воротник, немножко покатала, семеня по кругу и тяжело дыша. Все они — кто с опаской, кто с интересом, кто с подозрением посматривали на двух взрослых людей, которые сидели неподвижно, прикрыв глаза, и, казалось, спали.

Совсем стемнело. У Ленки затекли ноги, всё тело горело огнём, а в голове была восхитительная лёгкость. Это было новое для неё ощущение. Она пошевелилась, и Кит сразу ослабил объятие и заботливо спросил:
- Замёрзла?
Ленка покачала головой.
- Домой пора.

Он проводил её до дверей квартиры и сдал с рук на руки маме. Представился:
- Никита. Живу в соседнем дворе. Мы с Леной учились в одной школе.
Мама пригласила его зайти, выпить чаю, но он сказал:
- Спасибо. В следующий раз.

И ушёл. Ленка, как была, в пальто, села на банкетку, прислонилась спиной к стене и блаженно вытянула ноги. Лицо её расплылось в улыбке, раскраснелось, глаза блестели. Мама посмотрела на неё и сказала:
- Ты знаешь, дочь, мне кажется, ты скоро выйдешь замуж.
Ленка скинула сапожки, вскочила, сняла пальто, и тут в коридор вышел папа. Ленка с визгом бросилась ему на шею, болтая ногами.
- Ну, точно, - улыбаясь, подтвердила свою догадку мама.
Папа похлопал Ленку по спине, покружил, снял с шеи её руки, заглянул в лицо. Ленка отвела глаза. Он спросил у мамы:
- Я что-то пропустил?
- Самую малость, - успокоила мама. - Пойдём. - И увлекла его в комнату.

На следующий день Никита встретил Ленку у метро, и больше они не расставались.

Бродили по городу, сидели на лавочках и каруселях и говорили, говорили. Обо всём. О детстве, о родителях, об учёбе, о службе, о работе, о друзьях. Они же ничего не знали. А за все прошедшие годы столько накопилось, во что необходимо посвятить  друг друга! Со смехом вспоминали свои взаимные детские пакости.

Приближался новый год. Встречать его, конечно, собирались вместе. Детали ещё не обговаривали. Ленка ничего не предлагала, никаких пожеланий не высказывала. Не хотела вмешиваться в судьбу. Она загадала: вот как они новый год встретят, так их жизнь и сложится. Единственное, с чем уже определились — это что встречать будут у Никиты. Ленку официально и очень дружелюбно пригласили его родители.

Тридцать первого числа с утра Ленка повязала фартук и энергично принялась за дело. Она была мастерицей не только в рукоделии, но и в готовке. Сейчас вдохновенно пекла торт «Прага» - с собой и делала большой рыбный салат с треской горячего копчения — на две семьи. Она закрыла дверь, чтобы никто не отвлекал, и включила радио. До неё доносились приглушённые голоса, звонок в дверь — кто-то приходил к родителям, наверное, соседи за чем-нибудь и чтобы поздравить. Потом, когда она прибирала за собой кухню, а упакованный торт и миска с салатом уже готовы были отправиться в гости, в кухню заглянул Никита. Он был в тапочках и выглядел совершенно по-домашнему. Ленка его таким никогда не видела. Она удивилась:
- Ты здесь? Давно? Я и не знала. А ты… зачем?
Они не договаривались, что он за ней зайдёт. Она думала, он позвонит по телефону.
- За тобой.
- Так рано же ещё. Мне надо хоть душ принять, я тут возле духовки, потная вся. - Ленка смутилась.
Никита посмотрел с интересом.
- Иди, конечно, купайся, я подожду.
- Где?
- Здесь. - Спокойно сказал он. - Если надо что сделать, скажи, я сделаю, чего время даром терять.
Ленка растерялась. Как это он будет сидеть тут, у них на кухне? Да ещё что-то делать. А родители? Но присущее ей озорство взяло верх, и она деловито спросила:
- Ножи можешь поточить? Морковку и сыр потереть? Лук почистить и порезать, капусту пошинковать?
- Конечно. Выкладывай всё на стол и иди.
Ленка живо достала всё необходимое и с независимым видом удалилась в ванную, предоставив ему самому разбираться с родителями.

Плескалась она долго. Вышла в халатике, с полотенцем на голове. Заглянула на кухню. На столе ровненько в рядочек стояли миски и тарелки с натёртым, порезанным и нашинкованным, тёрка и доска чистые на сушилке, а Никита в её фартуке вытирал последний из наточенных и вымытых ножей. Он посмотрел на неё так, как никогда ещё не смотрел, и Ленка вдруг ощутила незнакомое доселе сладкое чувство власти над мужчиной.
- Пошли, мне нужно волосы высушить.

Оказавшись в её комнате, Никита с интересом осмотрелся, задержался у книжных полок. Ленка забралась с ногами в кресло, дула на волосы горячим воздухом, пропускала, потряхивая, сквозь пальцы. Волосы были лёгкие, светлые, блестящие. Ленка то свешивала их на лицо, то отбрасывала назад и при этом незаметно поглядывала на Никиту. Он подтащил стул, сел напротив неё. Смотрел и ждал, когда она закончит с волосами. Вид у него был такой, словно он собирается сказать что-то важное. Ленка с напускной безмятежностью холила свои волосы, вытягивала то одну, то другую руку, задумчиво глядя на ногти, покрытые розовым лаком. Никита терпеливо дождался, когда она выключила фен, и сказал:
- Значит, смотри, план такой. Сейчас пойдём ко мне, я тоже переоденусь, и мы поедем на завод,  там у нас в клубе концерт, приглашены артисты, потом танцы, буфет. Посмотришь, где я работаю, познакомишься с моими коллегами, друзьями. Это примерно до восьми. Оттуда к нам, встречать новый год.

Ленка выбралась из кресла, нашарила тапочки.
- Надо родителей предупредить, а то уеду с тобой до ночи, чтобы не волновались.
- Они знают, - сказал Никита, - я тебя уже отпросил.
- Что значит «отпросил»?
- Договорился, что мы с тобой поедем на концерт, а потом ко мне.
- Когда успел, - пробормотала растерявшаяся Ленка.
- А пока ты на кухне стряпала. Кстати, что? Очень вкусно пахло.
- Рыбный салат и торт «Прага». Любишь?
- Обожаю! - Никита встал, взял её за руку. - Лен, я ведь не только на праздник тебя отпросил. А навсегда.
- Как это? - не поняла Ленка, но сердце её сильно заколотилось.
- Я им рассказал о себе… о нас и попросил твоей руки. Они согласны.
- А я? - возмутилась Ленка. - Меня не надо спросить?
- Вот, спрашиваю: пойдешь за меня замуж?
Ленка хотела пошутить: мол, куда ж деваться, раз вы всё за меня решили, но не стала, а посмотрела ему в лицо и серьёзно ответила:
- Пойду.
Он обнял её, прижался щекой к макушке.
- Я люблю тебя.
- Давно? - с интересом спросила Ленка и посмотрела на него снизу вверх. В глазах её сверкнуло озорство.
- Да, кажется, с того дня, когда ты приложила мне баскетбольным мячом по заду. И пошла такая независимой походкой. Мелкая, бесстрашная, юбочка коротенькая, в такт шагам по попе шлёп-шлёп! И хвостик на макушке из стороны в сторону, как маятник. Так хотелось за него дёрнуть!
- Ну, вот, а говоришь, любишь. А сам то за хвостик дёрнуть, то с горки столкнуть, то киселём облить.
- Так это же у нас, у мальчиков, проявления любви такие. Я с того дня только о тебе и думаю. В висках постоянно стучит: Ленка Горошка, Ленка Горошка!.. А ты ходишь, нос кверху, на меня ноль внимания. Я уж и за другими девчонками пытался ухаживать, в техникум поступил, в армию пошёл, потом на войну — всё пытался от тебя отвлечься.
- Получилось?
- Какое там! Засела ты у меня в сердце — не продохнуть.
Ленка снова прижалась к его груди. Там гулко и сильно бухало: Лен-ка Го-рош-ка!.. Лен-ка Го-рош-ка!.. А Ленкино билось мелко и часто, сбивая дыхание: Кит-Кит-Кит-Кит!.. Она подумала, что, когда они будут вместе, смогут, наконец, дышать нормально, полной грудью.
- А когда мы поженимся?
- Ну вот, сразу после праздника подадим заявление, а там сколько, месяц, наверное, надо ждать?
- Я хочу в марте, - сказала Ленка, - я люблю самое начало весны.
- Значит, будем планировать свадьбу на март. Успеем не спеша подготовиться.
Ленка подняла голову, спросила подозрительно:
- Что это ты такой покладистый?
- Не радуйся, я не всегда такой, - засмеялся Никита.
- И чтобы никаких грудастых блондинок я рядом с тобой не видела! - решительно поставила ультиматум невеста. - Глаза выцарапаю и лохмы пообрываю!
- Кому? - с притворным ужасом спросил Никита.
- Обоим. - Мрачно уточнила Ленка.
- Постой, так это ты тогда Алке на волосы жвачку прилепила? Мы всё понять не могли, где она могла к жвачке прикоснуться, да так, что клок волос пришлось выстригать. На тебя даже не подумал. Я тебя в кинотеатре не видел.
- Ах, так её зовут Алка?.. - прошипела Ленка, отстраняясь от него.
Светлые бровки сдвинулись, крылья тонкого носа побелели. Но слова о выстриженном клоке бесцветных волос доставили ей истинное наслаждение. Никита с не меньшим удовольствием заметил промелькнувшее в её сузившихся глазах женское торжество.
- Ленка, да ты меня ревнуешь!
- Вот ещё! - фыркнула она, и Никита довольно подтвердил:
- Ревнуешь!
- Ну, и ревную, - с вызовом призналась Ленка и тут же предупредила: - запомни: даже намёка на измену не потерплю, понял? Сразу развод.
- Ну ты фурия! - восхищённо сказал Никита, любуясь её сердитым лицом и снова привлекая к себе.
- А ты думал! - оставила за собой последнее слово Ленка и обвила руками его коричневую от афганского солнца шею, прижалась лицом.


- Ладно, девочки, вы ещё посидите, а я пошью немножко, - говорит Ольга Николаевна, - хочу третью полосу сегодня закончить. Танюша, спасибо, пирожки очень вкусные!

Она берёт свою посуду, кое-какую освободившуюся у девочек, с которыми обедала, моет в раковине в туалете и садится за машинку. Тамарка идёт за ней. Ольга Николаевна собирает лоскутное одеяло.
- Дочке. Я нам с мужем такое сшила, двуспальное, на дачу, она увидела и тоже захотела. У нас дачка маленькая, деревянная, муж сам наличники вырезал, петушка на крышу. А я накидки на кресла связала, скатерть, салфеточки. Вышивки. Абажур сделала тоже лоскутный. Нам нравится — дерево, ткани, сельский стиль.

В пакете у неё заранее нарезанные из лоскутов квадраты. Ольга Николаевна сшивает лицом к лицу два, разрезает верхний по диагоналям, отгибает уголки. Тамарка берёт, быстро проутюживает, подаёт. Ольга Николаевна прикладывает лицом ещё один квадрат, снова сшивает, разрезает, отгибает. Тамарка снова утюжит. Ей очень нравится эта техника, она с охотой помогала кроить квадраты разных размеров, теперь вот утюжит — экономит время Ольге Николаевне и сама вникает в процесс.
- Вот так, видишь, теперь следующий квадрат, строчим, разрезаем аккуратненько, уголки обрезаем… - проговаривает для неё Ольга Николаевна, быстро и ловко проделывая названные операции.

К ним подходят ещё девочки. Всем нравится смотреть, как из отогнутых уголков однотонного квадрата появляется внутренний, с красивым рисунком, да ещё словно в рамочке из ткани другой расцветки. У Ольги Николаевны всё тщательно подобрано по цветам, по размерам, по количеству. Времени на всё это ушло много. Зато теперь она каждую свободную минуту использует, чтобы сшить несколько блоков. Потом сшивает их в длинные полосы, потом эти полосы между собой. Работа долгая, очень кропотливая. Зато результат радует глаз.
- Не, я так не смогу, - говорит Тамарка, - терпения не хватит. И не запомню никак, перепутаю всё.
- Можно для начала попроще, - предлагает Ольга Николаевна, - квадратами или треугольниками. Попробуй, очень увлекательно и нервы успокаивает. А я помогу. Остатков кроя вон как много. Тем более, сейчас и расцветки хорошие, и лоскуты крупные.
- Не, я так не хочу. Треугольниками, я помню, у бабки в деревне одеяло было.  От бедности из кусочков шили. Засаленное всё, почему-то оно всегда без пододеяльника было. А у тебя прямо произведение искусства.
- Правда, такая красота! - от души поддерживают её девочки.
- А я, пожалуй, Сашке такое сошью, - говорит Ленка Горошка, - технику поняла, вы мне потом размеры только дайте, хорошо?
- Ох, я как эту деревню вспомню, прямо передёргивает всю, - Тамарка подаёт очередной отутюженный квадрат. - Меня на всё лето к бабке отправляли. А у неё огород без конца и края. То картошку окучивать, то капусту поливать, то морковку полоть. А мне с ребятами побегать охота. А то ещё жуков или слизней собирать. Бр-р-р!.. Хуже, чем в школе, честное слово! Мне вот сейчас хоть какую дачу предлагай — не возьму.
- А мы любим, - говорит Катя, - у нас бабушкин дом в посёлке. Яблоки, клубника, огурчики, костёр, картошка печёная, чай из самовара!
- И мы любим! - вразнобой поддерживают девочки. - Цветы, гамак, вишня, смородина. Крыжовник! В лес за грибами! На речку! А спится как! Тишина, дом дышит.
- Нет, не хочу. Я деревней с детства по горло сытая. - Тамарка проводит ребром ладони по шее. - Я вон, лучше в парке вокруг пруда прогуляюсь, на клумбы посмотрю, на лавочке посижу - и домой, на шестой этаж.

- А нас с двоюродным братом летом отправляли к бабушке на юг, в Ставропольский край, - улыбаясь, вспоминает Ленка Горошка. - А там дядя, мамин младший брат. Он шофёром работал на грузовике в совхозе. А дом у них стоял в низинке, а шоссе по холму шло. Вот он едет мимо дома, остановится, достанет из кузова что он там везёт — дыни, арбузы, капусту, тыкву — и пускает сверху вниз по склону. Так наловчился, что часто прямо в открытые ворота закатывал. Бабушка или мы выйдем — а у забора что-то лежит. Мы  это скорее во двор. А дядя озорной, весёлый, всё над нами маленькими шутил. Бабушка много клубники выращивала — и себе, и на продажу. Он ей помогал собирать, на базар отвозил. Как-то раз притаскивает нам ведро клубники. А мы только домой прибежали, нагулялись, пить хотим. Думаем, вот сейчас арбуза поедим! А он говорит: съедите ведро клубники — получите арбуз! И ушёл. А мы маленькие, глупые. Сидим вокруг этого ведра, едим, едим клубнику, а она всё никак не кончается. А арбуза так хочется! Уж стали придумывать, куда бы её выбросить, наелись так, что смотреть на неё не можем. Хорошо, бабушка пришла. Посмеялась, забрала ведро, нам арбуз порезала. А мы уже есть не можем — некуда. И смех, и грех! Бабушка говорит: я вот ему, шутнику, задам!

Это тот самый двоюродный брат, с которым они изображали перед Никитой влюблённых.

Обеденное время кончается, девочки рассаживаются по своим местам. Тамарка ставит на подставку утюг — старый, тяжёлый.
- У нас на фабрике похожий был, - говорит Гуля, - так мы, чтоб в столовую не ходить — а чего время и деньги тратить? - на нём и лепёшки, и мясо, и чего там из дома принесём, грели.
- И мы на утюге грели, - подхватывает Валентина, - даже яичницу жарили. В фольге.

Дверь открывается, входит молодой мужчина с большим баулом. Спекулянт. Его уже знают, он регулярно приходит. Девочки смотрят, что он достаёт и раскладывает на краю стола. Сегодня детские вещи, косметика.
Тамарка берёт набор теней, тушь, в которую не надо плевать, помаду. Она всегда ярко красится.
Сусанка выбирает ярко-красный лак для ногтей. Руки у неё хоть и крупные и корявые, но форма ногтей миндалевидная, сами ногти крепкие, красивые. Сусанка ими гордится.
Из соседней комнаты прибегает Женя, быстро выбирает лак для волос, дезодорант и такой же, как у Тамарки, длинненький футлярчик, внутри которого винтовой ёршик в жидкой туши. Очень удобно и держать, и краситься, и хранить, но — дорого. Некоторые девочки, покрутив модную новинку в руках, с сожалением откладывают. Может, потом как-нибудь.
Наташка спрашивает мужской одеколон — у мужа скоро день рождения, но продавец разводит руками — нету.
Многие берут что-то детям. Катя покупает сыновьям резиновые сапоги с войлочным сапожком внутри. Бездетная Сусанка скептически спрашивает:
- И что, они у тебя всю зиму будут в них ходить?
- Почему всю зиму? Только когда мокро, слякоть. А так в зимних. У них ещё и валеночки есть, на сильный мороз.

Лена держит в руках тёплый красивый турецкий свитер с высоким горлом — дочке бы как хорошо под пальто, а то она не любит шарф, ходит с голой шеей. Но денег нет. И из девочек никто выручить не может. Она колеблется, потом решается, что-то говорит тихо продавцу и идёт в соседнюю комнату. Возвращается с денежкой, берёт свитер. Рашид Исмаилович дал.

Гуля, не вставая, развернулась на стуле, посмотрела на гору вещей и снова принялась строчить. Косметикой она не пользуется, детей у неё нет. Венечке нужен мохеровый шарф и тёплые кожаные перчатки. Она и денег на это отложила, но они дома. Надо будет брать с собой, вдруг принесут в другой раз.

Спекулянт уходит. Все сосредоточенно работают. Настя кладёт на стол груду готовых рубашек. Татьяна и Наташка идут утюжить воротники и манжеты.
- Сусанка! Опять весь стол завален, приткнуться некуда!
- Сейчас, сейчас, только лак высохнет, - говорит Сусанка, тряся растопыренными пальцами.

- Девочки, - заглядывает в комнату Сева, - помните, да, что в четыре часа за товаром приедут? Сто батников, пятьдесят рубашек, тридцать халатов. Будет?
- Да есть уже, - говорит Тамарка, - вон, валяются, мнутся. Упаковки ждут.
И Сусанке:
- Хорош красоту наводить! Работай! Нам тебе помогать некогда. Давай, шевелись!
- Шей реже!.. - пытаясь подольститься к Тамарке, которой восхищается, залихватски говорит Сусанка и неловко, боясь смазать лак, выуживает из кучи батник.
Сева со вздохом встаёт рядом, быстро, точно складывает, расправляет.
- Раскрывай пакеты!
Сусанка с облегчением шуршит хрустящим целлофаном.

Звонит телефон. Голос Хачика:
- Лена!.. Горошка! Тебя. Муж.
Настя вздрагивает, смотрит через всю комнату на весёлую Горошку в трубкой в руке. Потом поворачивается к машинке и, держа пяльцы задрожавшими руками, в который раз за день выписывает цветными нитками на очередной рубашке кривоватую девочку в косыночке с лукошком.

                09.05.2026