Подземная Башня Гл. 03

Дневное время никогда не перетекает в вечернее тихо, плавно и незаметно. Переход этот всегда церемония, священный ритуал. Начинается он в Старом Городе. Улица Суур-Тюкки 4. По-русски сказать, на Пушечной, дом четыре. Прибывают водители, берут свои автомобили, и едут накормить топливом в автохозяйство, на Суур-Патарей, опять же, по-русски- на Большой Батарейной. Оттуда по ротам, а их в городе четыре, по числу районов: Ленинский, Калининский, Морской, и наш, — Октябрьский. Тем временем, патрульные прибывали в роту. Там инструктаж от дежурного опера: сводки происшествий, выдача маршрутов и табельного нарезного после. Дальше, на машинах уже в батальон на общее построение вместе с командирами, и второй инструктаж. На построении, на плацу, оглашаются только очень громкие происшествия, свои дела — выговоры и поощрения, иногда проверка формы одежды — наличие расчесок, носовых платков, и проверка носков. Да, да, проверка носков. Должны быть серого уставного цвета. Каждый раз, церемония оканчивается благословением комбата:

— Удачной охоты, волки!

Волки ли мы? Я сглотнул ком. Разное тут бывает, но зверьем я не чувствовал себя никогда. Человеческое лицо потерять в милиции, дело распоследнее. Впрочем, люди работают здесь разные. По большей части, хорошие. Это как срез всего общества: есть и скрытые подонки, и те, кто честно пришел помогать и защищать простых обычных наших людей.

Милиция это те, кто стоит на хрупкой грани между хаосом и порядком. Не святые, и нимбов у нас нет, но ремесло наше очень нужно людям. Мы отдаем за эту работу молодую жизнь.

После дневной, я остаюсь в Отделе, пью кофе, жду Батю и Петро. Кофе тут любят все. Риф добавил себе молока, поиграл ложечкой. Кубики сахара на секунду показались и утонули на дне кружки. Оружие он успел сдать и расписаться.

— Ты это, если что, обращайся Вовка. Я помогу.

Я посмотрел в темноту его карих глаз. На мгновение, мне показалось, он смотрит как-то сочувственно. А что ответишь? Перевел взгляд на кружку и потянул её к губам.

Передав ключи от «УАЗика», Риф покинул Отдел. Вторая церемония за день. Время перевалило за половину рабочих суток.

— Ну чё, мужики, — Батя криво улыбнулся, нам с Петькой, — погнали в батальон.

Носки у меня серые, только теперь не такие свежие…

Впереди, самое интересное, — ночь.

***

Батальон в системе МВД республики, место особое. Четыре роты, и технические службы. Начинал я тут, ещё при Гиле, через пару лет, комбатом стал Антонов. Министр МВД, Марко Тибар. На базе, расположены боксы для техники, автомойка, контора и небольшой склад формы, одной стороной батальонная база прижата к оборонительной стене Старого города. Склад, ютится в средневековой башне. Ну, что там склад… тулупы, да всякая мелочь. Всё остальное в Управлении. В здании конторы, дежурка с оружейкой, зал для собраний. На втором этаже кабинеты комбата, начштаба, легендарного — Мишы Курилина, и кадровика.

Официально название наше, ОБППС, — Отдельный Батальон Патрульно-Постовой Службы. Всего, человек триста личного состава. Каждая рота, прикреплена к своему райотделу. Ленинский – это городское сердечко, Морской – отвечает за широкий, почти необъятный Ласнамяэ и Пирита, Калининский – ведает районами Копли и Ыйсмяэ. Октябрьский, то есть, наш — Мустамяэ, Нымме, и Старый Город, который на фоне остальных мест, кажется крошечным, но привлекательным не только для гостей и расслабленных после трудового дня честных горожан, но и для всякого иного элемента, от карманников и дебоширов, до проституток, панков и металлистов. Разной шелупони на засеянных булыжником улочках, имеется предостаточно.

В роте, пара взводов. Пересекаемся мы только во время учебных дней, или на совместных мероприятиях. Каждый взвод несет службу два дня через два, и только дневная смена, которая имеется лишь у нас, в четвёртой роте, работает пять дней в неделю, по восемь часов, и отдыхает по субботам и воскресеньям. Никто туда особо не рвётся. Самое интересное приходится на вечер и ночь, да и у начальства под бдительным присмотром, кому охота… У нас, в ночном дозоре, свободы больше, дышать легче. Работаем с четырёх вечера до четырёх утра. В остальное время в городе шевелятся гаишники, вневедомственная охрана на «жигульках», машины дежурок РОВД, если на ходу, то старенький «ЕрАз» — «буханка» вытрезвителя, да наш Вася на автобусе с позывным 231. На вызовы часто гоняют ребят из вневедомственной. У нас, батальонных, с ними всё хорошо, а вот с гайцами мира нет. То они нашего пьяного в вытрезвитель сдадут, то мы в ответ их сотрудника прихватим, и в Отделе усадим в камеру. Этакое соперничество и соцсоревнование за здоровый образ жизни. Не любим мы друг друга, что тут поделаешь. За отцов в этой подковёрной возне иногда отвечают дети.

Лёшку, Элькиного сына, раз по свистку, с друзьями остановили гайцы. Пацанов было четверо, все приуныли, стоят тихо. Бежать не осмелились. Лёшка говорит:

— Извините. Больше не будем. Отпустите нас, не заметили красный.

Гайцы были в настроении, да и что с пацанят возьмёшь… И тут, Лёшка мой добавляет:

— Отчим, друг ваш, в милиции работает…

— О! И где работает? – спросил серый в белых перчатках.

— В ППС. Октябрьский РОВД, — ответил мой, без задних мыслей.

— Ну, что же ты, брат! Не хорошо! Очень не хорошо. – Оживился мент. — Мундир отца так подводишь. Ладно они, — гаец кивнул в сторону лёхиных «подельников», но ты то…

Ударение голосом он сделал такое, что Лёха понял за миг всю несправедливость этого сурового мира.

— Документы есть? Ученический билет, проездной, — закуражился взрослый.

— Есть. – он послушно протянул пластиковый конверт с картонками внутри, и получил его обратно уже с копией протокола и выписанным штрафом. Сумма, смешная. Скорее, для галочки, в список «добрых дел». Остальных отпустили под устное вразумление.

— Не нарушайте наших правил! – бросил им в след, старшой. Не искушенный в таких делах человек, понял бы слова однозначно, — речь о ПДД, но каждый волк вложил бы в ту фразу иной, скрытый и правильный смысл.

Ничего, повидаемся мы с гаишниками ни раз. Борьба эта, все-таки не на кровь, и по большому счету пустяшная. Перед всякой нечестью и мразью мы все по одну сторону, и нужно будет, свой борт подставим, как это было ни раз. Есть ещё Бауманский батальон. Мы сними работаем параллельно и почти не пересекаемся. Рации на своих частотах. Военнослужащие в ментовской форме. Патрули в основном, пешие и без оружия. У них те же УАЗики, что и у нас, но отличить, кто есть кто, можно, если знаешь приметы. У вояк диски на колёсах обязательно с белой полосой по кругу, и нет бортового видимого номера. Цвет у машин такой-же, тёмно-грязно зелёный. Правда, у нас ни все такие. К примеру, старушка, 228, гоняет по городу со времён Олимпиады, цвет у неё канареечный, ярко-жёлтый. Ещё у бауманцев на борту надпись «Милиция», а в ППС недавно перекрасили на эстонский язык «Miilits».

В связи с последним фактом, наш экипаж поимел неожиданный гематоген пару недель назад. Ещё на дневной смене, с дверцы отскочила старая шпаклёвка, да так, что вместе с ней, потерялись и первые три буквы слова. Осталось просто: lits. Казалось бы, что тут такого? Настанет момент, подкрасят, а бог наш милицейский простит и не осудит. Но не тут то было! Милицейский бог не замечал такого безобразия ровно день и половину вечера, поняли мы это, лишь к ночным часам, услышав в рации:

— Два-восемнадцать! Срочно сюда приехали! Вы что творите там? Снимаем машину с работы.

Кто-то увидел в городе наш «бобик» с оббитой дверцей, и лично позвонил Марко Тибару, а тот нам в дежурку. Дело в том, что lits, — слово очень нехорошее. На эстонском, так приличную девушку не назовёшь, а тут, нате, — милицейский патруль! Мы конечно, этого тогда не знали. Остаток времени пришлось бродить на ногах, но под конец, распределились по другим машинам, и так доработали ночь.

Ремонтировали машины в автохозяйстве. Работали там «химики», кому по суду завещали тридцать суток исправительных работ, в основном за пьяный вид и неприличное поведение. Работали дармоеды плохо, но иногда водители передавали им пачками чай, и тогда дело шло значительно лучше. На следующий день, мы получили свой автомобиль, со свежей шпаклёвкой и краской на проблемном участке его стальной кожи.

Пересменка. Вновь еду на развод в батальон. Дежурный, возможно посмотрит на мои серые носки второй раз за день. Второй раз за день я предъявлю наличие носового платка и расчёски. Всё должно быть.

В машине, кроме Бати, Петро и меня, еще двое: Аускюла по имени Андрес, и Щербань по имени Николай. Позже, мы отвезём их на пеший пост. Целый день на ногах, охотников бродить мало. Обычно туда ставят новичков и подходящих друг другу более-менее по возрасту и характеру. Готовят людей к дальнейшей совместной работе, к слаженному боевому расчету. Оно и верно. Пару лет назад, я так гулял с Петром, теперь катаемся тоже вместе.

Нередко, пешим новичкам, дают в наставники зубра, — опытного сотрудника, залетевшего на каком-то проступке и получившего особую повинность гулять пешком.

Заехали под шлагбаум. Батя развернул автомобиль на своё место. Роты выстраиваются в расчеты, рядом с автотранспортом. Командир наш, Владимир Иванович Роткин, тоже тут. Вот уж, человек с большой буквы. Уважают все нормальные менты. Командир от бога. Да и фамилией, вроде как судьба предрешена, — начальствует он над всей нашей ротой. Выше, только комбат.

На этом вечернем нашем разводе, я был внимателен особо. Всё ждал, что объявят приметы человека, похожего на квартирного с улицы имени Эдуарда Вильде. Но сводка по такому человеку скромно отмолчалась. Дневной случай, понятное дело, не выходил у меня из головы. Объяснить произошедшее там, я никак пока не мог. Здравый смысл, пасовал перед обстоятельствами достойными разве что того журнала задорного, — «Аномальные Явления», за 1990-й год.