Кварцевая

Слева степь полотном, справа карьер раззявил свою желтую от отвалов пасть, посередине железная дорога. Пара путей, тупик, да будка сцепщицы вагонов - Машки. Машка уверенно ступала по шпалам, озирая взглядом свои владения. На голове кепка, на шее шнурок с родонитом. В кармане — лупа да мелок. В руке жезл.
Рельсы уходят за горизонт, испаряясь в дымке бескрайней степной дали - вот и вся Кварцевая.

Состав из ржаво-бурых вагонов тянул старый тепловоз.  Волочился он тяжело, дымил соляровым нутром, кряхтел на подъёмах. А как под уклон шел - весело стучал колёсами: ту-дум, ту-дум. Машинист Петрович из кабины посматривает, фуражку на глаза надвинул, кивает.

Машка рельсы с детства полюбила. «Гляди, Машка. Это не железяка. Это периклаз, феррит, цементит. Мартенсит после закалки. Сталь — она тоже минерал, дар земли нашей, дочка, только человек её сам из огня вынянчил» - любил повторять её покойный отец. С тех пор она рельсы ладонью и гладит. Зимой они холодные, пахнут железом да кварцем толчёным. Летом — горячие, пульсирующие.

По вторникам Петрович пустой состав привозил, по четвергам — гружённый. Поезд шёл степенно, важно, будто знал свою силу. Бор, апатит, магнетит, шпат в вагонах.
Машка вагоны мелом подписывает. «Балуешься, Машка. Портишь казённоё» - серчал Петрович, хлопая гаечным ключом по сапогу. 
«Не порчу, Петрович. Пачпорт это. Заблудится порода без имени.» - отвечала она.
Вывела мелом на последнем вагоне: «Хрусталь горный, первый сорт». Говорит Петровичу: «Пойдёт этот хрусталь на оптический завод, линзой станет. В небо глядеть будет, в дыры чёрные.» «На кой ляд телескопу камень?» - недоумевал Петрович, выпуская дым папиросы. Тут Машка по-научному отвечает: «Стекло — оно из кварца плавленого. А кварц, Петрович, давление помнит. Триста миллионов лет его земля давила. Такой камень брехать не умеет. Потому и видит далече, куда глазу человечьему не достать».

Трогается тепловоз, дым столбом. Колёсами по стыкам: ту-дум, ту-дум. Звуком сердца степного.
Припала Машка ухом к рельсу — поют они, гудят, вовсе не дорога это, а решётка хрустальная, на тыщи вёрст протянутая. Каждая шпала — узел, каждый рельс — жила. И Машка с Петровичем в ней живут, как в жиле рудной.

На 815-й версте Петрович всегда гудок даёт. Долгий, протяжный. Не по инструкции — для души. Тут, лет тридцать назад, состав с медной рудой под откос ушёл. Лежат перевёрнутые вагоны по сей день, кустарником проросли на «Медном перегоне».

Вечером Машка в будку вернулась. Глядит, на столе обломок рельса лежит, блестит ржавая сталь на сколе. Рядом клочок газеты с корявой надписью: «Твой мартенсит. Чтоб до вторника не скучала». Положила Машка рельс на подоконник. Греется сталь, пахнет домом, отцом, солнцем.

Ночью Машке пути снились. Без конца, без края и бегут по ним составы. Сквозь трубки кимберлитовые, сквозь штоки соляные, сквозь граниты-батолиты. Вагоны светом нагружены. И на каждом надпись мелом: «— алмаз, — золото, — уран». А впереди всех тепловоз Петровича. И меловая надпись на нём, машкиным почерком: «Рельс. Любовь моя. Земля моя.»

Поутру, во вторник, Машка уже с жезлом стоит. Ту-дум, ту-дум — стучат вагоны. Пустые. Голодные до камня.
Куда ж им от них, от путей этих, от руды, от степи?
Приросли они тут как кустарник к «Медному перегону».