1 глава. Слепой луч. Рассказ

Мороз сковал все, кроме боли. Боль была живая, струящаяся, пульсирующая в такт едва уловимому биению сердца где-то в боку и ноге. Я лежу на спине, вглядываясь в черное небо. Вижу лишь дым, да редкие всполохи где-то далеко, за линией леса.

Подо мной месиво из снега и грязи, растоптанной до состояния серой, липкой каши, с вмерзшими в нее осколками и гильзами. И тела, повсюду тела. Одни лежат тихо, приняв странные, неестественные позы, будто заснули на ходу. Другие шевелятся, стонут, зовут маму или просто плачут, тихо поскуливая.

Я никого не зову, а замер, лежу и прислушиваюсь, как жизнь медленно, нехотя покидает меня сквозь рваную дыру в боку. Там что-то теплое и мокрое. Каждый вдох был хриплый, а выдох со свистом.

Прожектора скользят по полю длинными, холодными лучами. Луч не разбирал, где свой, где чужой, где раненый, где уже мертвый. Он был "слепым". Совершенно, безнадежно слепым. И в этой слепоте таилась его главная, самая страшная сила.
Лучи мечутся из стороны в сторону, выискивая мишень. Высвечивают на мгновение застывшее лицо с открытыми, невидящими глазами. Остановившуюся руку, все еще сжимающую винтовку. Воронку, полную темной ледяной воды. Луч ползет медленно, методично, безжалостно. Это не свет надежды. Это свет смерти. Увидел движение и с дальнего края поля прилетает короткая, отрывистая очередь или одиночный выстрел. Стон обрывается. Наступает тишина, еще более страшная тишина.

Я замираю, когда луч приближается. Он уже был на мне дважды. Ослепительная белизна, врывающаяся в темноту, выжигающая сетчатку. Я жмурюсь, стараясь не дышать, превращаясь в кусок мертвой плоти. Луч скользит по моему валенку, задерживается на пряжке ремня, слепит в лицо. Сердце бьется где-то в горле, дико, бешено. Потом он уходит, и я снова могу выдохнуть и позволить себе тихий стон.

Они ищут выживших, чтобы добить. В этом есть своя, извращенная логика войны. Раненый кричит, суетится и демаскируется. Раненый, это обуза. Проще, чтобы была тишина и мёртвое поле.

Здесь есть и другие тени. Не светлые и резкие, а темные, низкие, ползущие. Они появляются в промежутках между лучами, из глубокой тьмы низин и окопов. Это спасительные тени санитарок. Хрупкие, закутанные в платки и шинели, с красными крестами на сумках и нарукавных повязках. Они ползают от тела к телу, нащупывая пульс, прикладывая ухо к заиндевевшим губам. Шепчут: «Живой? Держись, браток, сейчас…» Их голоса это единственное, что здесь не принадлежит морозу, железу и смерти. Они звучат как последний лучик надежды на жизнь, по-человечески, по-домашнему.

Одна из них была рядом минут двадцать назад. Ее холодные пальцы коснулись моей шеи. Я открыл глаза. Увидел над собой молодое, исхудавшее лицо, испачканное гарью и грязью. И огромные, не по-детски серьезные глаза.

— Живой, — прошептала она, больше себе, чем мне. — Ранен в живот… Глубоко. И нога, бедро.
Она попыталась перевязать меня, порылась в сумке. Но бинт, который она намотала, мгновенно пропитался темным, липким теплом. Она смотрела на это, и в ее глазах читалась беспомощность, усталое отчаяние.

— Не смогу тебя вытащить сейчас, — сказала она тихо, почти извиняясь. — У меня сил не хватит, да и прожектора рыскают… Они всех расстреляли, кто попытался ползти. Лежи тихо. Скоро у них будет пересменка, приползут крепкие санитары с носилками, тогда и попытаются забрать, может пронесет.

Она оставила мне свою фляжку. В ней был не спирт, а какой-то теплый, сладкий чай. Глоток жидкого тепла, растекшегося по окоченевшему нутру. Это был самый дорогой подарок в моей жизни.

— Как тебя зовут? — успел я прохрипеть ей вслед.
Она обернулась, уже ползя к следующему темному силуэту.
— Таня, — крикнула она и остановилась на мгновение, прежде чем раствориться в темноте.
¬— А тебя как зовут?
— Никита. Меня зовут Никита, — просипел я в ответ.
¬— Я дочку Танечкой хотел назвать.

Таня. Теперь я держусь за это имя, как за молитву. Я повторяю его про себя, когда луч снова скользит по полю, выхватывая то тут, то там застывшую драму. Вот в метрах десяти боец пытается доползти до укрытия, волоча за собой перебитую ногу. Луч находит его, замирает. Раздается сухой, как хруст льда, выстрел. Движение прекращается. Луч уходит, довольный.

Мне не страшно умирать. Страшно умирать в одиночестве, в этой ледяной каше, под этим безразличным небом. Страшно, что последнее, что ты увидишь, будет не человеческое лицо, а этот слепой, бездушный луч.

Я поворачиваю голову, превозмогая одеревенение шеи. Рядом лежит юнец, совсем мальчишка. У него рана на пол-лица. Но он жив и его один глаз смотрит на меня, широко открытый, полный немого вопроса и ужаса. Я не могу до него дотянуться и не могу ему помочь. Мы просто лежим и смотрим друг на друга, два куска разбитой плоти, связанные незримой нитью общего конца.

Мороз крепчает. Боль потихоньку отступает, уступая место глубокому, всепроникающему холоду. Он забирается под одежду, вливается в рану, сковывает мысли. Хочется спать. Это самый опасный признак, я знаю. Я кусаю губу до крови, стараясь сохранить сознание. Которое пытается меня обмануть, убаюкать и унести из проклятого настоящего в милые воспоминания. Я вспоминаю дом, тёплую печку, запах хлеба, лицо матери, смех младшей сестренки… Всё это кажется теперь не просто далёким, а каким-то выдуманным, нереальным. Реален только этот холод, эта грязь, этот луч, выискивающий жизнь, чтобы ее погасить.

Луч снова находит меня. Он останавливается прямо на мне, не двигаясь. Я зажмуриваюсь, но сквозь веки чувствую его ослепительную белизну. «Ну вот и все, — думаю я без паники, с каким-то странным облегчением. — Сейчас будет выстрел. И вечная тишина».

Но выстрела нет. Луч движется, но не уходит совсем. Он будто колеблется. И я открываю глаза.
На краю поля, у темного силуэта сгоревшего танка, стоит фигурка. Невысокая, в темной шинели. Она подняла руку, заслоняясь от света. Это Таня. Она замерла, понимая, что поймана в ловушку луча. Она стоит на открытом месте, как мишень.

«Беги! — хочется крикнуть мне. — Падай!» Но из горла вырывается только хрип.

Луч держит ее, он не отходит. Он решил поиграть с ней, как кошка с мышкой. Я вижу, как она медленно, очень медленно опускает руку, но не бежит. Таня смотрит в сторону луча, туда, откуда он исходит, в непроглядную тьму вражеских позиций. Кому-то там вдалеке, этому зверью стало скучно. И развлекаясь, они затеяли с этой девочкой, смертельную игру. Но измученная и уставшая девушка поняла и приняла этот вызов. Она безразлично отворачивается и упрямо идёт вперёд. Ко всему этому полю страданий. Делает шаг и идёт вперёд.

Она идет медленно под этим белым, "слепым" взглядом, по колено в снежной жиже, спотыкаясь о неровности, о тела. Луч следует за ней, не отрываясь. Как же он слеп. Он не понимает, почему эта маленькая темная фигурка не боится его. Это спектакль. Жестокий и бессмысленный. Он даёт ей шанс убежать, но даёт всем понять, что она обречена. Луч ищет жизнь, чтобы убить. А она живёт, чтобы спасти других. Она просто идет выполнять свой долг. Этот слепец так и не понял, кого убивает.

И вдруг санитарка резко прыгает в укрытие. Луч теряет её. Немного бегает вокруг. Но почему-то быстро теряет интерес и уходит.

Через какое-то время Таня доползла до меня. Ее испачканное лицо было бледное, почти прозрачное в этом неестественном свете.
— Глупая, — шепчу я, и в глазах у меня стоят слезы, которые тут же леденят ресницы. — Уходи…
— Молчи, — отрезает она, и ее пальцы снова уже поправляют повязку на ране. — Молчи и держись. Я с тобой.

Она достает из сумки шприц, колет мне что-то. Боль немного отступает, становится приглушенной и уходит куда-то глубоко. Потом она поворачивается к мальчишке, что-то делает с ним и говорит тихие, успокаивающие слова.

А луч опять возвращается. Он дрожит от напряжения, дёргается. И тогда я понимаю, она знала, что выйти сейчас это смерть. Но вышла, потому что не могла больше слушать наши стоны. Потому что кто-то должен был остаться человеком на этом поле, превращенном в ад. Хотя бы на минуту. Хотя бы ценой всего.

Она возвращается ко мне, ложится рядом в промерзлую грязь, прижимаясь своим холодным телом к моему боку, поверх раны, пытаясь хоть как-то согреть.
— Осталось недолго подождать, — говорит она, глядя в черное небо. — Вот увидишь, скоро придут наши санитары, найдут вас, подберут и ты выживешь.

Я знаю, что не выживу. И она это знает. Но мы делаем вид, что верим в эту ложь. Потому что это единственное, что у нас осталось. Слабая надежда и крепкая вера.

Луч наконец отползает, устав от этой игры. Нас снова окутывает благословенная, скрывающая темнота. Я лежу и чувствую ее легкое дыхание рядом. Смотрю, как из ее рта вырывается маленькое белое облачко и тает в морозном воздухе. Она жива. И пока она дышит рядом, дышу и я. Пока ее сердце бьется, бьется и мое, слабее, реже, но бьется.

Она побыла рядом со мной всего несколько минут, но это было самое лучшее и крепкое успокоительное. Где-то рядом послышался стон и движение. И эта худенькая девочка поползла дальше выискивать живых, перевязывать, отогревать и вселять надежду.

Лучи прожекторов вновь вернулись и начали свою бесовскую охоту. Легко играя с чужими жизнями, свет, который должен был нести жизнь, здесь убивал. Мне не надо было замирать, я совсем ослаб и почти не мог уже шевелиться.

И вдруг раздался короткий выстрел от снайперской винтовки. И тишина. Я не мог повернуть голову. Но понял, для кого он был предназначен. Эх, Таня, Танечка. Раньше я думал, что луч — это свет, он помогает видеть. А теперь… теперь луч ослеп. И ослепляет всех, кого касается навсегда. Страшна не смерть, страшна слепота — когда перестают видеть человека в человеке.

По чёрной щеке, с трудом пробиваясь сквозь щетину, поползла слеза, замёрзнув на половине пути. И я отключился.

— Солдатики, милые, есть кто живой? Отзовитесь, — еле услышал я сквозь шум в голове и пульсирующую боль.

Попробовал ответить, но долго пролежал на морозе и охрип. Вместо слов смог только сипло прохрипеть. От радости, что за мной наконец-то пришли свои, слезы покатились по грязным, обмороженным щекам, оставляя светлые полосы.

Надо было быстро показать, что я здесь, я живой, чтобы меня забрали санитары. И я начал изо всех сил судорожно пытаться шевелить руками, ногами, телом и головой, чтобы привлечь внимание. И очень обрадовался, когда понял, что могу двигать хотя бы одной рукой. Как мне казалось, я очень активно ею махал. И одновременно предпринимал попытки шевелиться всем непослушным телом.

Меня нашли живым, вытащили, прооперировали, выходили. Но я умер там, в ту ночь, в том ледяном месиве. А то, что выжило — это просто оболочка, которая навсегда запомнила вкус сладкого чая из чужой фляжки, холодные пальцы на шее и слепой луч прожектора, в котором, как святая, стояла худенькая санитарка по имени Таня, покуда не погас свет.