Это Лизоньке от мамы

Таня возвращалась домой с выпускного бала уже под утро. Солнце ещё не встало из-за горизонта, и во дворе трехэтажного дома старой дореволюционной постройки было темно.
– Не бойся, я провожу тебя до самой квартиры, — весело заявил Тёма и взял Таню за локоток.
– Да ну тебя! Опять приставать будешь?!
– Я думал, ты за меня замуж пойдёшь? Разве нет?
– Ну, может, и пойду.
– Тогда чего боишься?
– Ничего я не боюсь... А-а-а-а! – глухо вскрикнула Таня, увидев перед глазами призрак и застыла на месте. Полупрозрачная фигура женщины в старомодном платье появилась неожиданно прямо перед ними, на тропинке, буквально недавно проложенной по диагонали через весь двор. Раньше жильцы дома ходили в этом месте просто по земле, вытаптывая траву, но домком вдруг решил тропинку заасфальтировать, чтобы жители грязь в подъезды таскать перестали.
— Чуть сердце в пят-тки не уп-пало, — заикаясь, прошептал Танин провожатый и взял её за руку.
Женщина-призрак бродила между липами, испускающими густой медовый аромат, описывая чёткий круг около двух метров в диаметре: ни больше ни меньше, тихо напевая себе под нос колыбельную. Тоскливо и жалобно, так что слёзы наворачивались на глаза сами собой.
— Ох! — вздохнула Таня, сжала кулаки и костяшки пальцев побелели от напряжения. — Похож-же призрак не опасен… Кто она, интересно? — произнесла Таня шёпотом, когда женщина проплыла мимо совсем-совсем близко. Парень потянул Таню вперёд:
— Прошмыгнём?.. — спросил он. Крадучись, они проскользнули мимо. — А раньше ты её не видела? Может, помер кто в доме?
— Как будто нет. Да. Точно нет. Что бы я не знала? И вообще, если бы её кто-то увидел, наверняка об этом знал бы уже весь дом. Ясно, что призрак тут недавно…Ты заметил, как она одета? Сейчас так не одеваются…
— А ты внимательная и смелая!
— Где уж!
Оглядываясь, они зашли в подъезд, вздохнули с облегчением и поднялись на третий этаж.
— Спасибо, что проводил.
— Может, ещё погуляем? Или… я тебя поцелую?
— Так болят ноги. Эти каблуки... Может, по домам? — сказала Таня, словно извиняясь перед Тёмкой за отказ и постучала пальцем по щеке. Тёма чмокнул Таню в щёку и, расплывшись в улыбке, привалился к стене. Казалось, что он боится спускаться во двор и поэтому оттягивает время расставания.
— Надеюсь, ты не трусишь?
— Что ты! Обижаешь, — сказал Тёма, вытягиваясь по струнке. — До завтра… — приставив ладонь к виску, добавил он, улыбнувшись. И насвистывая, стал спускаться по ступенькам.
 Таня зашла в квартиру, прокралась в свою комнату, оглянулась по сторонам, и не заметив ничего странного, упала на кровать, скинув туфли.
— Так ноги устали…— простонала она, ёрзая щекой по подушке в поисках удобного положения. Ещё секунду и она бы уснула, но глаза зачем-то открылись, и взгляд упал на окно. Из окна на неё смотрело бледное лицо призрака!
— Ааааа! — завизжала Таня, зарываясь лицом в подушку. На голос из соседней комнаты прибежала заспанная мать, задёргивающая на ходу полы халата.
— Господи, Таня! Что случилось?
Таня вскочила с кровати и прижалась к матери, прямо как в детстве. Вцепившись в мать, не моргая, она указала на окно.
— Там призрак. Призрак женщины. Я видела её во дворе. Но почему она пришла прямо сюда?! Это ужасно!
Мама обхватила Таню руками, словно защищая от неведомой опасности, и присмотрелась. Призрак всё ещё висел перед окном третьего этажа.
— Я тоже встретила её вчера. Так перепугалась, что всю ночь не могла уснуть. Эта женщина… Она смотрела в моё окно в точности так! Словно хотела что-то сказать. В этой квартире… я тебе говорила когда-нибудь или нет, не помню… ещё дед мой жил с бабкой. Пойдём-ка на кухню, выпьем чаю, и я расскажу тебе одну давнюю семейную историю…

…Когда Павел Вениаминович вошёл в дом с большим свёртком и старым кожаным чемоданом в руке, все домашние замерли на месте. Аглая Денисовна — с поварёшкой в проёме между кухней и прихожей, Даша и Юля — со скакалками, и даже Лёшка на минуту остановился по дороге в свою комнату, внимательно рассматривая отца.
— Это Лиза, — сказал отец. — А это — её приданое. Согрешил я.
Аглая, жена Павла Вениаминовича, тяжело вздохнула и зло метнула поварёшку в пол — чего не ожидала, того не ожидала!
— Мамка её померла, — добавил Павел Вениаминович опустив глаза долу, — а родственников у малышки… кроме меня, больше нету. Так что прошу любить и жаловать. Хотите вы того или не хотите, а дитя это теперь часть нашей семьи, — сказал он хмуро. Было видно как ходят его желваки.
Лёшка, сын Павла Вениаминовича, мальчишка лет двенадцати, после этих слов сразу отвернулся и пошёл в свою комнату, словно его это нисколько не касается, а Даша и Юля тотчас бросились к малышке — девчонкам, что своё, что чужое — поровну, и маленькая Лиза стала сестрёнкам вместо куклы.
Девочкам уж по десять лет было, и в няньки самое то. Да и к лучшему. Аглая девчонку сильно невзлюбила и всю заботу о ней переложила на плечи дочек. Если что и делала, то чисто механически, чтобы муж не заругал.
Павел Вениаминович, бывший офицер царской армии, встал на сторону большевиков и возглавил солдат во время переворота. Новая власть оценила это. Профессионалы, люди честные и преданные родине, всегда ценились на вес золота. Он был из тех романтиков, которые приняли революцию, мечтая построить в России «новый мир», «город-сад», где все будут равны, где простые люди, а не цари станут управлять страной. Он часто встречался с друзьями, горячо обсуждая с ними новые декреты советской власти, где-то огорчаясь, где-то празднуя маленькие победы и однажды, на скромной вечеринке по случаю встречи Нового года, в их компании появилась Анна. Его первая гимназическая любовь.
Родители Анны эмигрировали, спасаясь от «красных». Сперва уехали в Крым, а потом пароходом в Европу. Она осталась. Не представляла себе жизни за границей. В политике она разбиралась слабо, да и Россия была много милее своей незатейливой есенинской красотой. Погиб на фронтах гражданской войны жених и недолго думая, решила Анна вернуться в Москву. Судьба благоволила. Благодаря протекции ей удалось устроиться машинисткой в секретариат Сталина, за очень небольшую зарплату. Сама Аллилуева принимала участие в её судьбе, добилась чтобы ей выделили комнату в коммуналке. Совсем не то, что прежняя их квартира, но Анна не жаловалась. Было поразительно, что жизнь в столице кипит и всё далеко не так плохо, как представляли себе её старики родители.
Случайная встреча с бывшей любовью всколыхнула в Павле Вениаминовиче новые чувства. Конечно, он был женат, имел троих детей, но Аглая уже давно превратилась в старую сварливую жёнушку, в то время как Анна выглядела молодой, — будто и не было этих пятнадцати долгих лет. Сопротивляться он не долго. Дольше решалась Анна — как можно вот так, вторгнуться в чужую жизнь? Разрушить семью…
Закрутился нечаянный роман.
Анна не успела глазом моргнуть, как оказалась в положении. Всякое в голову лезло, пока она ходила беременной. Но Павел Вениаминович пёкся о ней, поэтому и решилась она родить ребёнка. Смутно чувствовала Анна, что будущее малышки под угрозой, беспокоилась, и решила открыть для неё счёт в банке. От прежней жизни осталась у Анны шкатулка с драгоценными украшениями — на чёрный день берегла. Постепенно, продавая свои сокровища, она складывала деньги на счёт. Только всё продать не успела — времени не хватило. Так в чемодане, вместе с чепчиками, пинетками, кружевными платьицами и тёплым одеяльцем, — приданным для Лизоньки, оказалась шкатулка.
— Аглая, как бы тяжело ни было, шкатулку не трожь. Это подарок Лизоньке от покойной матери. Мало ли что со мной приключиться может. Вот книжка банковская — ей на восемнадцать лет вручишь. Береги.
Павел Вениаминович неплохо зарабатывал, и семье с её скромными запросами средств всегда хватало. Лиза материнской любовью была обделена, да отцовская, суровая, но сладкая, покрывала недостачу сполна. У Лизоньки были сестры и брат, мачеха, которая нет, нет, да щипала падчерицу за бок, давала оплеуху и за глаза называла «приблудышем». Всякое случалось. Дашка и Юлька жалели сестрёнку, но чаще им было не до неё. Малышкой Лиза сдерживала слёзы и частенько, зажавшись в угол, хмурилась и ждала отца.
Прошло восемнадцать лет. Совсем немного времени оставалось до её совершеннолетия. Но наступил сорок первый год. Война. Павел Вениаминович и Лёшка ушли на фронт. Дома стало совсем невыносимо. Лиза знала про счёт в банке и про шкатулку, но, судя по настроениям мачехи, — не видать ей было этого добра, как своих ушей.
Начались проблемы с продовольствием. На каждом углу висели плакаты: «Всё для фронта, всё для победы!», и мачеха заставила падчерицу снять деньги со счёта.
— А что ты хотела? Столько лет на наши грошики жила. Теперь придётся долги отдавать! Я из топора щи варить не умею, дорогуша! — гаркнула она. Но всё же посовестилась и оставила падчерице 100 рублей. Лиза на большее и не надеялась, понимала, что жить как-то надо. Даша оставила на мать маленького сынишку и ушла воевать. Юлия проводила мужа на фронт и с двумя детьми оставалась жить в родительском доме. Всю эту ораву кормить нужно было! 
Аглае держать дома «приблудыша» дольше не имело смысла, и она вышвырнула девчонку из дома. Юлия в это время была на работе, да и не факт, что вступилась бы… Сделала попытку отыскать сестру, но след Лизоньки затерялся, а в доме начали происходить странные вещи...
Во время полнолуния рядом со шкатулкой стал появляться призрак Анны. Ходил по комнате, напевая колыбельную или сидел за столом, писал что-то. Перебирал драгоценности в призрачной шкатулке. Дети пугались, Юлька хваталась за сердце, а Аглая крестилась да гоняла призрака церковными свечами и святой водой. А то просто веником. Не боялась.
А после ей надоело, и нужда вконец достала! И есть деньги, и не взять их. Решила она тогда драгоценности продать.
Перстенёк с маленьким изумрудиком вроде и продала задорого на рынке, а по дороге домой деньги-то и потеряла. Или карманники обчистили? Одним словом, без толку торговалась.
Проболталась о том соседке — жене некогда важного столичного чиновника, та пожалела её и согласилась купить ожерелье из шкатулки. Случилось так, что двумя днями позже квартиру ограбили. Соседка объявила Аглае, что драгоценности её прокляты и заставила вернуть деньги. Еле наскребла Аглая денег, чтобы вернуть это «чёртово ожерелье» и уже зареклась было украшения продавать, а под ложечкой-то сосало, дети ревели голодные…
Худое время было. Перекрестилась Аглая и обменяла браслет из шкатулки на пол мешка картошки. Тащила его из последних сил, надрывалась и уже дома обнаружила, что картошка гнилая вся, мёрзлая. Только сверху немного хорошей лежало, а под ней — хоть выкидывай! Проплакалась, но делать нечего.
А призрак всё стоял над шкатулкой. Тогда в сердцах Аглая вынесла её из дома и закопала. Так и сказала домашним зло: «Закопала в укромном месте. Пусть теперь эта «потаскушка» там чахнет над своим добром».
И призрак больше в доме не появлялся. Аглая несколько раз порывалась забрать шкатулку с драгоценностями, но перед ней каждый раз вырастал призрак Анны, преграждая дорогу. А ещё, бывало, при полной луне бродил призрак среди лип, грустно напевая колыбельную, а ветер носил песню по округе и плакал холодным дождём.
Скончалась бабка Аглая ближе к окончанию войны и призрак тоже исчез...

— С тех пор Анну никто не видел: ни во дворе, ни в доме. Возможно ли, что это тот же самый призрак?
— Она и есть! Анна! Только зачем она тут, если шкатулка там? — указала подбородком на двор за окном Таня.
— Может пока дорожку асфальтировали, шкатулку задели?
— Может…
— Пошли, поищем?
— Не страшно тебе?
— Не то, чтобы…
Две женщины — мать и дочь спустились во двор. Светало, но призрачный силуэт всё ещё витал среди деревьев, словно дожидался их прихода. Заметив их, Анна чинно поплыла в сумрак липовой аллеи, и остановился у одного из деревьев рядом с тропой. Таня окинула взглядом газон, подобрала небольшой обломок шифера и стала ковырять землю. Почти сразу она наткнулась на шкатулку — сокровище полувековой давности всё ещё находилось тут!
— Вот это да! Как только её не нашли жековские? — выпалила Таня и осеклась. Призрак так и маячил над ними.
— И что теперь с ней делать?
— Может попытаться найти Лизу? — уверенно произнесла Таня и призрак тут же закивал головой.
— Легко сказать! Лизе уже, наверное, за семьдесят! Если она вообще ещё жива…
— Сдается мне, что призрак не стал бы нас терзать, если бы Лизы не было в живых. Во всяком случае, можно вернуть шкатулку её детям…— Таня приподняла крышку и ахнула.
— Даже не трогай! Призрак плохо относится к таким идеям.
— Ага…
Людей с такой редкой дворянской фамилией, как у них, в городе нашлось немного. Дед и Лёшка с войны не вернулись. Среди женщин с именем Лиза вовсе единицы. Вернее, одна. И проживала она с дочерью и внучкой на другом конце города в доме барачного типа. Не имея за душой ничего, очень трудно выбраться из нищеты. Дочку Лиза родила в последний год войны. Солдатик, подаривший ей ребёнка, с фронта не вернулся. Поднимать дочь в полном одиночестве было неимоверно трудно. А дочь родила — стало и того труднее. Девочка родилась с ДЦП.

Старенькая бабушка Лиза взяла шкатулку дрожащими руками и… не удержала, уронила её и заплакала, тихо, еле слышно. Упавшая шкатулка развалилась надвое. Вместе с горсткой ювелирных изделий выпало донышко, обнаружив белый листок бумаги. На нём чернилами было выведено каллиграфическим почерком:
«Дорогая моя, Лизонька, дочка! Не знаю, смогу ли быть с тобой рядом, когда ты вырастешь и повзрослеешь. Жизнь — очень сложная штука. Она испытывает людей на прочность морально и физически. Прости, если меня не было с тобою рядом! Прости, если не смогла дать тебе материнского тепла и чувства защищённости. Возможно, этот безжизненный металл и холодные камни смогут согреть тебя в нужде и вдохнуть жизнь, когда рядом не будет горячего неравнодушного сердца и крепкой руки друга.
Люблю тебя! Твоя мама».
Дрожащими руками Лиза вытерла слезу, спешащую затеряться в глубоких морщинах её лица и с благодарностью улыбнулась родичам.

Женщины подружились и стали общаться. Родственники всё же. Да и с деньгами в семье бабы Лизы стало полегче. Богатые украшения очень дорого продали. На память оставили лишь шкатулку и цепочку с крестиком — видимо предназначавшуюся Лизе — «её малышке».