Пропали без вести

Иногда память приходит не через даты в календаре, а через случайную фразу, оброненную много лет назад.
Мама говорила как-то вполголоса, будто боясь спугнуть тишину: у моей бабушки, Серафимы Дмитриевны, было два родных брата. Ушли на фронт — и всё. Сгинули, растворились в свинцовых сумерках сороковых.
«Пропал без вести» — страшнее этого слова в военных сводках не было.

Если бы я выпивал, я поднял бы сейчас рюмку. Не для куража и не для тепла в груди. А так, как поднимают над кромкой тёмной воды — в знак того, что помню.

В этой рюмке смешались бы горький хлебный дух и запах сырой земли у обочины. Я помянул бы их вместе со своими дедами и прадедом. Те хотя бы легли в известных местах — на кладбище и не в чужих полях.
А эти… Эти ушли в туман. Ни обелиска, ни холмика, ни скрещённых палочек на карте. Только материнское ожидание, которое не кончается никогда.

Алкоголь здесь — не забвение. Наоборот: он, как огонь лампады, высвечивает то, что мы привыкли прятать за буднями. Если бы я пил, я бы выпил молча. Поставил бы гранёный стакан на скатерть и накрыл ломтём чёрного хлеба. И сказал бы про себя: вот вы четверо — два бабушкиных брата без вести, дед и прадед с вечным отпуском на тот свет, — сидите за одним столом. Вас четверо. Вы — один огонь.

Потому что нет разницы между «пал смертью храбрых» и «пропал без вести». Для дома их равно нет. Для памяти — оба живы. А рюмка водки, если бы я её выпил, оказалась бы вовсе не спиртным. Она была бы мостом. Крепким, по которому их имена переходят из тьмы «неизвестно» в свет «мы помним».

Но я не пью. Поэтому я просто написал это. И кто-то, прочитав, тихо скажет: «Серафима Дмитриевна… братья её… Царствие Небесное». И это лучше любой рюмки.

(На фото — бабушка Сима. А её мама, моя прабабушка Анна, была родом из нынешней Прибалтики — может, из Литвы, не помню. Ещё у бабушки была сестра с редким именем Эра.)